Астронавт. Необычайное путешествие в поисках тайн Вселенной

24. Опускаясь на Землю

Когда в космосе ты хочешь что-нибудь положить вниз, например ложку или маркер, на самом деле ты ничего не кладешь. Потому что никакого низа нет. Ты протягиваешь руку, отпускаешь предмет и оставляешь его парить там, где он окажется под рукой, если понадобится тебе снова. На второй день после возвращения домой я выгружал из своего автомобиля продукты. Я вытащил пакет из багажника, поднял его на уровень плеча и отпустил. А он не остался в этом положении.
Возвращаться на Землю тяжело. К этому надо приспособиться. После того как мы с Буэно закончили ремонт регистрирующего спектрографа, Грунсфелд и Дрю успешно провели последний выход. На следующий день мы попрощались с «Хабблом» и отправили его открывать тайны Вселенной. У нас был наш обычный день отдыха, и мы провели последние проверки. Как только я мог выкроить несколько минут, я поднимался на полетную палубу и выглядывал в иллюминатор. За ним я видел антенну сантиметрового диапазона, обернутую золотой фольгой, поворачивающуюся и меняющую направление. Так она работает: настраивается на сигнал спутника связи и следует за ним, позволяя нам связаться с Землей. Каждый раз, теряя сигнал, антенна вращается и наклоняется, пока снова его не найдет. Глядя на то, как антенна поворачивается, а Земля проплывает внизу, я испытывал чувство, которого, как мне кажется, ранее у меня никогда не было, — удовлетворение. Я мог расслабиться. Я все закончил. Пять лет «Хаббл» заполнял каждую мою секунду, когда я не спал, а теперь весь этот стресс и ответственность исчезли. Большим облегчением было больше об этом не думать. Дело было закончено, и от этого я чувствовал себя хорошо. И я был удовлетворен не только нашей экспедицией. Всю свою жизнь я не знал покоя. Я всегда должен был делать больше, приступать к новой трудной задаче, хвататься за новую возможность. Теперь я мог остановиться и передохнуть. Я сделал все, за что взялся. Это чудесное ощущение, но оно пугает. Сигнал, на который я настроился, то, что направляло меня все эти годы, вот-вот должно было исчезнуть, и вскоре мне придется искать что-то новое.
В то утро, когда мы должны были отправиться домой, во Флориде была плохая погода, и посадку перенесли на день. На тот момент все уже было убрано. Даже электронной почты не было. Нам буквально было нечем заняться. Я взял какие-то закуски и свой айпод и направился прямо к иллюминатору, где и провисел почти весь день, слушая Стинга, U2, Radiohead, Coldplay и саундтреки Томаса Ньюмана к фильмам. На следующий день мы проснулись и, когда пролетали над юго-востоком Соединенных Штатов, тучи были такими плотными, что мы просто не видели Флориды. Совершенно уверенный, что посадку снова отложат, я вернулся к иллюминатору, впитывая в себя виды и наслаждаясь каждой секундой. Что касается других членов экипажа, они заскучали и стали смотреть фильмы, те, которые были у нас на дисках, или те, которые мы загрузили в наши ноутбуки. Я не стал смотреть фильмы. Я не мог представить, что хоть на секунду оторвусь от иллюминатора, чтобы посмотреть то, что доступно и на Земле. В какой-то момент Дрю окликнул меня со средней палубы:
— Эй, спускайся вниз!
— Зачем?
— Мы будем смотреть «Суперначо»!
— Посмотрю после того, как приземлимся!
На следующее утро Флорида все еще была в облаках, но мы не могли дольше оставаться на орбите. Нам дали посадку на базе Эдвардс в Калифорнии. С семьями мы должны были встретиться в Хьюстоне. На этот раз во время возвращения домой я был на полетной палубе и смог увидеть все: мы летим все ниже и ниже, а Земля становится все больше и больше, нос и хвост шаттла от жара горят оранжево-красным. После «Колумбии» во время входа в плотные слои атмосферы всегда будет беспокойство, но, когда мы вынырнули из темноты над Тихим океаном и я увидел сияющее в дневном свете побережье Калифорнии, я уже знал, что Скутер доставит нас домой целыми и невредимыми.
Два дня спустя я стоял на подъездной аллее у своего дома, разбрасывал пакеты с покупками и чувствовал себя не в своей тарелке. В первую неделю после возвращения из космоса зрительно-моторная координация полностью разлажена. Чувство равновесия нарушено. Позвонки все еще сжимаются, чтобы стать на свои места, и это может быть неприятно. Три дня ты не должен водить машину и работать с тяжелым оборудованием. Отчасти вернуться, конечно, здорово — ты снова видишь своих родных, ощущаешь это замечательное чувство удовлетворения. Но потом ты приезжаешь домой, и реальность тебя уже поджидает: кровельное железо над гаражом надо бы залатать, а бассейн пора почистить. Люди всегда спрашивают, не скучаю ли я о космосе. «Только когда стригу лужайку», — отвечаю я.
К счастью для меня, хотя полет и был закончен, моя миссия еще не подошла к концу. Когда мы приземлились на авиабазе Эдвардс, нас ждал один из помощников администратора НАСА со статьей из The Washington Post. Там была большая, почти на весь разворот фотография, где я в космическом скафандре улыбаюсь во весь рот на фоне телескопа, стоящего в грузовом отсеке. Меган, Джон или Скутер сфотографировали меня во время моего последнего выхода. История с «Хабблом» была громкой, и люди хотели узнать о ней больше. Из-за своего опыта и благодаря записям в Twitter мне пришлось много раз выступать в СМИ.
Поскольку те обязанности, которые я выполнял до полета, были переданы другим людям, после возвращения в Хьюстон мне предложили две должности. Я мог стать руководителем нового набора астронавтов или связующим звеном между Отделом астронавтов и отделением связей с общественностью. Я выбрал второе. Я знал, что мое время в НАСА подходит к концу, а работа со СМИ — рассказать об истории исследования космоса и запечатлеть конец эпохи шаттлов — это такая работа, которой я хотел заниматься. Также я знал, что с помощью социальных сетей могу начать напрямую общаться с людьми с разных концов света. Я взял в отделе связей с общественностью камеру и начал снимать в Отделе астронавтов закулисные ролики, героями которых были мои друзья. Я знал, что смогу разговаривать с ними лучше, чем репортеры, позволю им шутить и расслабиться. Я следовал за астронавтами в гидролаборатории, на симуляторе шаттла. Вместе мы показывали людям, как на самом деле выглядит жизнь астронавтов. Потом наша команда связей с общественностью редактировала ролики и загружала их на YouTube.
За моим дневником в Twitter следило все больше и больше людей. Мне посчастливилось быть первым астронавтом в социальных сетях, но вскоре все больше и больше астронавтов стали писать с борта космической станции и вывели дело на совершенно новый уровень. Они начали делать замедленную съемку Земли с орбиты, и эти видео с тех пор посмотрели миллионы раз. Мой приятель Крис Хэдфилд взял с собой на станцию гитару и снял музыкальное видео — кавер-версию песни Дэвида Боуи «Странный случай в космосе». Этот ролик стал популярным во всем мире. До появления социальных сетей, даже если людей интересовало то, чем занимаются астронавты, им было сложно за этим следить. Интернет изменил все. Мы сделали наш опыт пребывания в космосе более близким для людей. Теперь они чувствуют связь с тем, что происходит.
Через 10 месяцев после нашего полета в кинотеатрах IMAX состоялась премьера фильма «Хаббл 3D» (Hubble 3D). Для рекламы фильма меня пригласили в «Позднее шоу Дэвида Леттермана». Потом на канале National Geographic увидели видеоролики, которые я размещал в сети, и то, что я делал в разных шоу, и предложили мне принять участие в документальном сериале «Известная Вселенная» (Known Universe), рассказывающем о том, как человечество познавало космос. Пока я занимался всем этим, мне позвонил Берт Ульрих, отвечающий за работу НАСА с телевидением и кинокомпаниями. Он сказал:
— Майк, у нас есть возможность поработать с шоу «Теория Большого взрыва» (The Big Bang Theory). Ты слышал когда-нибудь о нем?
Я не слышал.
— Знал, что есть такая теория, — ответил я. — Но не знал, что есть шоу.
— Это комедийный сериал номер один в Америке. Он основан на науке. Они всегда ссылаются на НАСА, а сейчас хотят «послать» одного из своих персонажей в космос, и поэтому им надо пообщаться с астронавтом. Ты случайно в ближайшее время не будешь в Лос-Анджелесе?
Выяснилось, что я действительно собираюсь туда меньше чем через месяц, так как там у моего сына проходили соревнования по водному поло. Берт сказал мне, что все, что я должен сделать, — это заскочить на студию, где делается шоу, посидеть в комнате сценаристов и рассказать несколько историй. Я так и сделал. Я познакомился с авторами и продюсерами шоу Чаком Лори, Стивом Моларом и Биллом Прэди. Несколько часов я просидел с ними, рассказывая истории. Сериал находился на середине пятого сезона. В космос хотели отправить героя по имени Говард Воловиц. Я вернулся в Хьюстон и несколько месяцев спустя получил послание от Прэди: «Послушайте, мы бы хотели, чтобы вы снялись в эпизоде сериала». Они написали для меня сцену, где я даю Воловицу «крутое» прозвище астронавта Хрустик (Froot Loops). Я слетал и снялся в эпизоде. Через несколько месяцев я снова прилетел в Лос-Анджелес, чтобы принять участие в «Самом позднем шоу с Крэйгом Фергюссоном» (The latelate show with Craig Fergusson). Прэди позвонил и сказал: «Раз уж вы приехали, мы можем снова написать для вас эпизоды в шоу». И они вставили меня в последнюю серию пятого сезона и несколько эпизодов шестого в качестве напарника Воловица на космической станции. Всего я выступал в роли приглашенной звезды шесть раз и в последнем эпизоде дал Воловицу совет бросить первый мяч во время бейсбольной игры. (Звучит знакомо, не так ли?)
Сериал «Теория Большого взрыва» имеет огромную популярность. В среднем каждую неделю он собирает 20 млн зрителей и всегда будет распространяться по подписке. Вероятнее всего, большинство людей знают меня по этому сериалу, а не из-за того, что я когда-либо делал на орбите. Продюсеры и актеры «Теории Большого взрыва» — милейшие люди, с которыми очень приятно работать, и они так радовались, вписав свое шоу в историю освоения космоса. Через 20 лет после эпизода «Симпсонов» «Гомер в глубоком космосе» НАСА снова появилось на телевидении в самом популярном комедийном сериале, но теперь уже не в качестве объекта для шутки, а как звезда шоу. Возможно, появление в эпизодах ситкома не кажется таким уж большим делом по сравнению с полетом на орбиту высотой в 550 км, но для меня это было важно. С самого начала моя страсть к космосу была сформирована тем, как астронавты были показаны в средствах массовой информации и поп-культуре. Я наблюдал вместе с Уолтером Кронкайтом посадку на Луну, листал старые номера Life, шел в кино на «Парней что надо» и «Аполлон-13», и все это меняло меня, изменяло то, что я чувствую, когда смотрю в небо и мечтаю туда полететь. Я помню об этом каждый раз, когда у меня появляется возможность выступить перед аудиторией.
Благодаря «Теории Большого взрыва» я попал на МКС на телевидении, но в реальной жизни мне так и не довелось ее посетить. Говорят, что к каждому полету надо относиться так, будто он последний. Ценить его. В конце моего последнего выхода в открытый космос во время 125-й экспедиции, паря над грузовым отсеком и глядя на проплывающую внизу планету, я испытал чувство, которое, возможно, никогда больше не повторится. Какой-то голос у меня в голове сказал: «Посмотри на все это хорошенько, потому что это в последний раз». Так и вышло, и я на это не в обиде.
Несколько месяцев после 125-й были разговоры о том, что, возможно, я приму участие в одном из последних полетов шаттлов, возможно даже в самом последнем, но реальностью эти разговоры так и не стали. У меня был один шанс вернуться. В апреле 2010 г. НАСА предложило мне принять участие в долговременной экспедиции на МКС, полететь туда вместе с русскими на «Союзе». Присутствие там астронавта было необходимо. Мне предстояло провести много времени в отрыве от семьи, но, по крайней мере, сама работа была в Хьюстоне. Я всегда был рядом во время важных событий в моей семье, например дней рождения, а также тренировал команды Малой бейсбольной лиги. Когда мне предложили длительный полет, я занялся подсчетами. Моя дочь была в 11-м классе, а сын — в 9-м. Следующие два года больше половины времени мне предстояло провести очень далеко, по большей части — в России, а потом я отправился бы в космос на шесть месяцев. Если бы я никогда не летал в космос или был менее удовлетворен тем, что сделал во время своих полетов, я бы ухватился за эту возможность. Я высчитал, что вернусь с орбиты за неделю до того, как Даниэль закончит школу. Я пропущу отъезд Габби в колледж. Я пропущу все. Мне было трудно принять решение.
Отказываться от полета — это далеко не общепринятая практика. В НАСА ты принимаешь то назначение, которое тебе дают. Если ты отказываешься от него, ты даешь руководству понять, что твои дни как астронавта сочтены. Тогда я об этом не знал — или, возможно, знал и еще этого не принял, — но мое время в Хьюстоне заканчивалось. Конец наступил скоро.
Год спустя, 8 июля 2011 г., в 11:29 мы с Габби стояли около центра «Аполлон — Сатурн V» на территории, известной как Банановая бухта, и наблюдали за приготовлениями к последнему полету в 30-летней программе Space Shuttle. «Атлантис» стоял на стартовой площадке 39А, готовый доставить экипаж STS-135 на орбиту и отвезти годовой запас одежды, продуктов и оборудования астронавтам на МКС. То, что происходило, казалось мне совершенно невероятным. Попав в НАСА в 1996 г., я думал, что слетаю в космос по крайней мере раз шесть. Программа Space Shuttle процветала. Космический челнок был синонимом космических полетов. Не было никаких причин думать, что все это когда-нибудь закончится. Но так случилось, и что это значит? Мы должны были отпраздновать достижения шаттлов? Огорчиться, что они не оправдали наших ожиданий? Я не знал, что должен ощущать по этому поводу. Думаю, никто не знал.
Последний старт шаттла сопровождался обычными передовицами в газетах и врезками в выпусках новостей, где говорилось, почему мы летим в космос и окупились ли наши расходы на шаттлы. Когда USA Today опубликовала обзор триумфов и трагедий программы Space Shuttle, один из моих друзей дал мне его прочитать. В список трагедий, конечно, вошли катастрофы «Челленджера» и «Колумбии» и 14 погибших. В качестве триумфа программы Space Shuttle статья назвала следующее: 17 мая 2009 г. на высоте 550 км над поверхностью Земли астронавт Майкл Массимино положил свою одетую в перчатку руку на сломанную ручку, мешающую ремонту, и оторвал ее от космического телескопа имени Хаббла, стоящего $1,5 млрд. Только астронавт мог сделать это.
Я чувствовал себя польщенным, но на самом деле статья говорила не обо мне. Автор пытался подчеркнуть важность работы астронавтов. Он пришел к тому же выводу, к какому пришли мы, работая над непилотируемой миссией к «Хабблу». Непилотируемые космические полеты — великолепный первый шаг, автоматические лунные станции и марсианские роверы — это отличные инструменты для того, чтобы провести первоначальную разведку, но, чтобы заниматься исследованиями, нужны люди. Все, что было сделано в экспедициях к «Хабблу» — замена приборов на более новые, ремонт спектрографа и даже отрывание этой самой ручки, — было невозможно без астронавтов, и мы не могли сделать этого без шаттлов.
Споры о том, что является самым важным наследием шаттлов — запуск и обслуживание космического телескопа имени Хаббла или строительство и снабжение МКС, — все еще продолжаются. Когда спрашивают меня, я говорю, что самое важное, что сделали шаттлы, — это отправили в космос множество людей. Когда программа была в расцвете, они доставляли на орбиту 50, а иногда и 60 человек в год. Каждый человек, отправляющийся в космос, заглядывающий за следующий поворот, — это человек, обладающий возможностью изменить наше будущее, наши отношения с планетой, наше понимание своего места во Вселенной. Прежде всего, именно поэтому мы и летим в космос.
Я знал, что никогда больше не полечу, но через несколько недель после возвращения STS-135 это было объявлено официально. Меня исключили из состава активных астронавтов. Я не хотел уходить и был очень огорчен, но программа Space Shuttle закончилась, а я дал понять, что не хочу летать на «Союзах», поэтому решение и было принято. Я по-прежнему был астронавтом, но дорога в космос для меня была закрыта. И налет часов на Т-38 мне больше не требовался. Я был прикован к Земле. После своего единственного полета в 125-й Рей Джей ушел из Отдела астронавтов в Эллингтон, где стал директором по летной эксплуатации. Однажды он позвонил мне и сказал, что увидел, что меня убрали из списков на полеты на конец сентября.
— Что ты собираешься делать? — спросил он.
— Я хочу летать.
Поэтому в мои последние две недели Рей Джей брал меня в полеты. Мы улетали и выполняли акробатические трюки в тренировочной зоне над Мексиканским заливом. Мы скользили по облакам, делали петли, бочки и заходы на второй круг с касанием земли на взлетно-посадочной полосе «Эллингтона». Я летал так быстро и высоко, как мне больше никогда не доведется.
В первый год после того, как я стал астронавтом, к нам с Каролой на Рождество приехали родственники. В канун праздника у меня был последний полет на Т-38, и я предложил: «Слушайте, я сегодня лечу. Почему бы вам не приехать на аэродром и я покажу вам самолеты?» Приехала целая группа родных, и я устроил им экскурсию. Даниэлю тогда было 17 месяцев. Я был новоиспеченным астронавтом, у которого был маленький сын с вьющимися золотыми волосами. Помню, на нем был одет забавный комбинезончик с динозаврами. Сын недавно освоил искусство ходьбы и только начинал произносить слова.
Он был везде, где только можно, и по-младенчески лопотал: «Ба-ба-ба-ба-ба», как будто это он рассказывает о самолетах.
Когда пришло время уходить, мне нужно было переодеться. Даниэль хотел остаться со мной, поэтому я сказал, что отвезу его домой. Я привел его обратно в раздевалку и, пока я переодевался, он бродил вокруг, залезая повсюду. Когда я был готов, я позвал сына, нагнулся и протянул ему мизинец. Он взялся за палец, и мы пошли вместе, проходя мимо всех самолетов в ангаре, прощаясь со всеми и желая всем счастливого Рождества. Потом мы сели в машину и поехали домой.
К моему последнему полету Даниэль вырос. Ему было 16 лет, и он был уже почти мужчиной. Его сестра училась в колледже. Сын, Карола, моя мама и моя сестра по такому случаю приехали в Эллингтон. Это было 30 сентября 2011 г., в пятницу. Я летел в этот день последним. Рей Джей сделал для меня несколько акробатических трюков, а затем мы совершили небольшое путешествие до Лейк-Чарльз. После полета все собирались поужинать в ресторане, но мне еще надо было переодеться и забрать вещи из своего шкафчика, потому что мне сказали, что все, что я тут оставлю, выбросят. Я предложил Даниэлю: «Почему бы тебе не пойти со мной и не помочь опустошить шкафчик? А потом мы поедем ужинать». Даниэль сидел рядом, пока я упаковывал несколько карт, старые ботинки и пару летных комбинезонов. В раздевалке то там, то тут слышались разговоры, но в нашем конце мы были вдвоем — так же, как когда-то, в самом начале. Я закрыл шкафчик, набрал комбинацию цифр и запер его. Прямо перед моими глазами, на двери шкафчика оказалась табличка с моим именем «Майк Массимино, Центр имени Кеннеди, Хьюстон». В мое время на дверках шкафчиков было так много имен. Джон Янг. Джон Гленн. Рик Хасбанд и Илан Рамон. В тот или иной момент все эти имена исчезали, а теперь и мне пришло время уходить. Я смотрел на табличку со своим именем и думал: «Это было самое крутое, что я делал. Я летал вместе со своими героями, а теперь с этим покончено». Потом я сорвал табличку, оставив пустой шкафчик с полоской «липучки» на дверце, чтобы потом этот шкафчик передали другому парню. Потом мы с Даниэлем пошли, повторяя тот же путь, какой проделали 15 лет назад. Только сейчас было не Рождество. Был поздний вечер, солнце садилось, и все уже разошлись. Мы прошли по пустому ангару, миновали ряды самолетов, сели в машину и поехали домой.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий