Астронавт. Необычайное путешествие в поисках тайн Вселенной

23. Строка 28

С орбиты: старт — это было что-то!!! Чувствую себя великолепно, много работаю и наслаждаюсь прекрасными видами, главное приключение всей моей жизни началось!
Вот что я написал, когда «Атлантис» добрался до орбиты — первый твит из космоса. Я продолжал слать твиты, когда мог, погружая людей в наше путешествие, но я был занят с момента старта, занят гораздо сильнее, чем в 109-й. Я отвечал за процедуры во время первого витка, когда шаттл из космической ракеты превращается в космический корабль. К счастью, в этот раз меня не тошнило, и я смог все спокойно сделать. Также нам следовало произвести осмотр, который теперь, после «Колумбии», стал частью стандартных процедур после запуска. На третий день полета Меган успешно захватила телескоп манипулятором и поместила его в грузовой отсек, пока мы с Грунсфелдом, Буэно и Дрю проверяли наши скафандры для выхода в открытый космос, пробегали по контрольным листам и готовились отправиться наружу.
Во время первого выхода Грунсфелд и Дрю демонтировали старую широкоугольную планетарную камеру 2 и заменили ее на широкоугольную камеру 3, снабдив «Хаббл» куда лучшим инструментом для крупномасштабных, детальных фотографий в значительно более широкой цветовой гамме. Они заменили компьютер передачи и обработки данных, который вышел из строя в сентябре прошлого года. Таким образом, восстановилась возможность передавать данные с телескопа. Грунсфелд и Фьюстел закончили тем, что установили механизм захвата в нижней части корпуса телескопа.
Во время второго выхода мы с Буэно поменяли одну из отказавших аккумуляторных батарей и установили блоки гироскопов. Пока Буэно занимался этой работой, я принялся за выполнение нескольких опережающих задач, чтобы завтра Грунсфелду и Дрю было проще заниматься ремонтом усовершенствованной обзорной камеры. Чтобы заставить камеру работать, нам нужно было проложить к ней новый жгут электропитания — кабель длиной 183 см. С того места, где мы расположились для работы с гироскопами, мне было удобно проложить этот кабель для запланированной работы следующего дня. Я отправился за кабелем, взял его и прикрепил к своему рабочему месту, чтобы позже заняться его установкой.
Дальше произошло следующее: краем глаза я заметил, что кабель улетает прочь. Каким-то образом крюк, который я использовал, чтобы закрепить его, отстегнулся, и кабель медленно уплывал в космос. Первая мысль, которая молнией вспыхнула у меня в голове, была: «У нас такой всего один!» Иногда у нас бывают запасные детали, как это было с блоками гироскопов, но для этого кабеля никакой запаски не было. Если он улетит, это всё. Без него обзорную камеру не починить, а мы к «Хабблу» больше никогда не вернемся. Я смотрел, как уплывает кабель, а видел, как уплывает будущее астрономии.
Я работал внутри телескопа рядом со звездными датчиками и тончайшими приборами, к которым мы не должны были прикасаться, но я не мог позволить кабелю уйти. Он был уже в полутора метрах от меня и двигался быстро. Я ринулся за ним. Если бы я не был пристегнут к поручню фалом, я бы тоже отправил себя в нескончаемый космический полет, из которого невозможно вернуться. Но я знал, что пристегнут. Я пристегивался на автомате — спасибо многолетним тренировкам! Я даже не проверил это перед тем, как прыгнуть. Я метнулся за кабелем, схватил его, потом ухватился за фал и подтянул себя обратно. Грунсфелд наблюдал за мной изнутри и перепугался до чертиков. Он завопил через устройство связи: «Масса! Осторожно!» Вся сцена заняла буквально несколько секунд, и в Центре управления полетами все были так сосредоточены на ремонте гироскопов, что никто не заметил, как я чуть не сорвал ключевую часть нашей экспедиции.
Мы закончили замену блоков гироскопов и аккумуляторных батарей без всяких проблем. На следующий день Грунсфелд и Дрю установили новый спектрограф космического излучения и произвели ремонт усовершенствованной обзорной камеры. Мы внимательно наблюдали за этим ремонтом, потому что это была репетиция ремонта регистрирующего спектрографа. Если у Грунсфелда будут какие-то проблемы, возможно, я смогу понять, с какими трудностями мне предстоит столкнуться на следующий день. Но никаких затруднений не возникло. И установка спектрографа космического излучения, и ремонт обзорной камеры прошли без сучка и задоринки. Это был практически идеальный день работы в космосе — настолько, насколько он вообще может быть идеальным.
Я желал себе идеального дня. Каждому питчеру хочется провести идеальную игру хотя бы однажды. Об этом я думал, натирая и полируя свой шлем тем вечером. В течение пяти лет с того дня, как Грунсфелд сообщил мне о возможной непилотируемой миссии, я не думал ни о чем, кроме телескопа. Каждое воскресенье я сидел на церковной скамье и думал о «Хаббле». Я водил детей с их друзьями на роллердром, смотрел, как они проезжают круг за кругом, и думал о «Хаббле». Теперь я был готов выйти к нему. Я знал, что это будет мой последний выход в открытый космос к телескопу. Я полагал, что существовала большая вероятность того, что это вообще моя последняя космическая прогулка. И я вот-вот должен приступить к самой сложной и искусной работе, которая когда-либо совершалась в открытом космосе. Это было не погружение в бассейн. Теперь все должно было случиться по-настоящему.
Тем утром мы проснулись под песню Билли Джоэла «Нью-йоркское настроение». Мы с Буэно занимались нашими обычными делами, позавтракали, надели облачение, прошлись по контрольным листам. Я все время думал: «Вот оно. День настал». Я знал, что этот день будет как рассказ, у него будет начало и конец. Но каким будет конец — этого я не знал. Я знал только, что так или иначе это будет значительный день — день, который я запомню. Так оно и случилось. С тех пор, когда бы я ни произносил речь, я всегда говорю об этом дне.
Мы пытались сделать в космосе то, чего до нас никто никогда не делал. Как мы пройдем через это? Справимся ли мы? Мы столько раз прогоняем все свои задания на Земле не только для того, чтобы узнать, как правильно выполнить работу, но для того, чтобы определить, что может пойти не так. В зависимости от сложности выхода в открытый космос может возникнуть множество проблем. Последнее, чего бы тебе хотелось, — это столкнуться с трудностью, которую ты не предвидел и для которой не существует готового решения. Но это неизбежно случается. Мы с Дрю говорили об этом, переводя ситуацию на язык автомобильных терминов. «С машиной всегда что-нибудь не так, — говорил он. — Ты просто еще не знаешь, что случилось». Может быть, сейчас соскочит ремень? Левая передняя камера прохудилась и вот-вот рванет? Ты не знаешь точно, но демоны рядом и тебя поджидают. Можно лишь надеяться, что они станут набрасываться на тебя лишь по одному за раз.
«Хаббл» находился в задней части грузового отсека. Направляясь туда, я не смотрел вперед. Когда ты свободно перемещаешься во время выхода, передвигаться туда-сюда всегда страшновато, потому что ты находишься на «пороге» грузового отсека, через его край видишь космос и чувствуешь себя так, будто можешь выскользнуть, потерять управление и улететь. Ты пристегнут к кораблю фалом, но этот фал длиной 16 м, а это длинный путь, и ты долго будешь болтаться в пустоте, пока привязь не остановит твое движение. Поэтому со страхом справиться непросто.
С момента моих выходов в открытый космос во время STS-109 кое-что изменилось. Рука-манипулятор всегда выходит из левого борта шаттла, и ее достаточно трудно обогнуть. Есть несколько поручней, но в некоторых местах нелегко прочно ухватиться за них. Мы всегда двигались по правому борту, где был свободный путь с поручнями по всей его протяженности. Теперь у нас была эта операторская стрела для осмотра теплозащиты, появившаяся после катастрофы с «Колумбией». Она была расположена по правому борту, и этим путем я больше следовать не мог. Я был вынужден пользоваться той тернистой тропой вокруг основания руки-манипулятора, тут хватаясь за шланг, там — за болт и все время волнуясь, что потеряю захват и отклонюсь от курса. Частично именно поэтому я хотел, чтобы все прошло идеально, потому что в этом случае я должен был дойти до телескопа один раз, в начале выхода, а потом, в конце, — вернуться назад. Я хотел провести этот день, закопавшись в телескоп, где мог сосредоточиться на своей работе.
Когда мы с Буэно добрались до телескопа, Дрю начал проводить нас по контрольному листу. Мы двигались пошагово и даже немного опережали расписание. Я присоединил инструмент для демонтажа скобы. Все прошло отлично. Я присоединил инструменты для снятия ручки, которые должны были поймать болты и прокладки, когда они выйдут наружу. Это тоже получилось хорошо. Затем я должен был открутить те самые четыре винта, которые давали мне возможность установить опорные стойки для улавливающей платы. Как раз с этими винтами был наибольший шанс, что они оставят после себя посторонние объекты, которые могут повредить телескоп. Медленно, очень медленно я взял шуруповерт с закрепленным на конце наконечником-уловителем и открутил первый винт. Он вышел чисто. Второй. Третий. Приступая к четвертому, я посмотрел на него и подумал: «Еще один, и я вычеркну этот пункт из списка и больше никогда не буду иметь с вами дела». Я всякий раз так думал, мысленно вычеркивая каждую выполненную мелочь из списка: я это сделал. Больше никогда.
Четвертый винт вышел чисто. Теперь, прежде чем установить опоры, мне предстояло убрать ручку. Для работы я использовал большой аккумуляторный шуруповерт с пистолетной рукоятью. Он был хорошо мне знаком — я пользовался им тысячу раз. Два верхних винта вышли без проблем. Левый нижний — тоже. Еще один, и все готово. Я вставил свой инструмент в головку правого нижнего винта и, как и тысячу раз до этого, нажал на спусковой крючок. Наконечник шуруповерта вертелся и вертелся. На инструменте загорелся красный индикатор. Зеленого я так и не дождался. Патрон крутился и крутился, и ничего не происходило. Что-то пошло не так. Я заглянул в маленькое окошечко инструмента и не увидел головки винта. Я видел деформированную круглую штуку, которая получилась из-за того, что я установил инструмент, нажал спусковой крючок и сорвал головку винта.
Если ты сорвешь головку винта на Земле, это раздражает, но фатального ничего не происходит. Ты просто едешь в строительный магазин, и тебе дают сверла-экстракторы и другие инструменты, придуманные специально для того, чтобы справиться с такой ситуацией. Мы были готовы к тому, что такое произойдет с маленькими винтиками, но никто и не подумал, что это может случиться с большими. У нас не было никаких подходящих инструментов, а ближайший строительный магазин был очень, очень далеко.
Я смотрел на то, что натворил. «Этому винту конец, — подумал я. — Он никогда не выйдет, а это означает, что нет никакого способа убрать ручку. Значит, не существует способа поставить опорные стойки, значит, нельзя установить улавливающую плату, значит, нельзя открутить 111 винтиков, значит, никак нельзя извлечь старый блок питания и установить новый. А это означает, что регистрирующий спектрограф сломан навсегда, значит, мы никогда не узнаем, есть ли жизнь на других планетах».
И во всем этом был виноват я.
Все это пролетело в моей голове за несколько секунд. Я оглянулся на Буэно. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, словно спрашивая: «И что теперь?» У меня уже мелькнула мысль: «Эй, а может, Буэно сможет это починить?» Но я знал, что он не сможет сменить меня во время ремонта. Он был моим напарником, но я-то ведь уже все испортил! Я оглянулся на кабину шаттла. Мои товарищи были там, но ни на ком из них не было космического скафандра, и они тоже не могли прийти и выручить меня из беды. Тогда я посмотрел вниз, на Землю. «Там, внизу, 7 млрд человек, — подумал я, — и никто из них не может мне помочь». Никто не мог мне помочь. Я испытал глубокое одиночество. Не то одиночество, когда ты проводишь субботний вечер с книгой в руках. А то, когда чувствуешь, что один во всей Вселенной. Я почувствовал себя оторванным от Земли. Я увидел, что будет написано в книгах будущего. Это будет мое наследство. Мои дети и мои внуки будут читать в школе: «Мы, возможно, узнали бы, есть ли жизнь на других планетах, но отец Габби и Даниэля испортил «Хаббл»».
Я снова попробовал использовать инструмент с пистолетной рукоятью. Я давил сильно, чтобы попытаться продвинуться глубже и как-то подцепить этот винт. Я крупный мужчина, и, прилагая такие усилия, мне одновременно приходилось упираться ногами и направлять силу на мой фиксатор стоп, который был закреплен на основании телескопа. Эта штука может выдержать только определенное усилие. Оглядываясь назад, я удивляюсь, что в тот момент не вырвал ее и не проделал дыру в боку телескопа.
Неважно, как дела плохи, вы всегда можете сделать так, что станет еще хуже.
Я и пытался сделать хуже. Дрю вышел на связь и велел мне остановиться. «Масса, — сказал он. — Не. Дави. На. Курок».
На секунду мы все застыли, не зная, что делать дальше. Сотни тренировок с точно такими же винтами и точно таким же инструментом ни разу не заканчивались сорванной головкой винта. Позже, во время расследования, мы выяснили, что проблема возникла из-за фиксатора — того клея, которым заполняли отверстия, чтобы винты держались на месте. На этом самом винте клея было больше, чем на других трех. Поэтому, когда мы вычисляли, какое усилие необходимо приложить, чтобы открутить винт, мы просчитались. Если бы я использовал ручной храповый механизм, я бы лучше почувствовал дополнительное сопротивление и приспособился бы к нему. Но я использовал большой громоздкий инструмент, выставленный на 60 об/мин. — самую высокую скорость, — и у него не было обратной связи. Что, как стало понятно задним числом, было глупо. Не было никакой причины наладить эту обратную связь. Но все были так озабочены этими 111 крошечными винтиками, удерживающими панель. Насчет них мы побеспокоились, что делать, если сорвешь головку. О больших винтах с большими головками не беспокоился никто. О них даже не упоминали в разговорах.
В твоей машине всегда что-то не так. Ты просто еще не знаешь, что именно случилось. Дополнительное закрепление этого винта было тем самым демоном, который меня поджидал. Демон скрывался в засаде, ожидая, что его обнаружат, с середины 1990-х гг. — того времени, когда был изготовлен регистрирующий спектрограф и какой-то техник случайно капнул крошечную лишнюю капельку клея под головку этого винта. Всего этого я в тот момент не знал. Я просто чувствовал растерянность. И то, как возникла проблема, не имело никакого значения. Даже если это была не моя вина, моей обязанностью было решить эту проблему.
У нас был запасной план на случай, если мы не сможем открутить винт, — взять ручной ключ и провернуть его. Но у нас не было никакого плана насчет сорванной головки. Контрольный лист был бесполезен. Тони Кеккаччи, наш руководитель полетов, в тот момент поднимал всех в Хьюстоне и Центре Годдарда, чтобы они что-то придумали. Дэн Бербанк, офицер связи, доносил до меня идеи Дрю.
Единственное, до чего додумались в Хьюстоне, — это продолжать пробовать разные инструменты и сверла, чтобы открутить винт, но эти инструменты находились в контейнере в передней части грузового отсека. То есть мне предстояло вновь пройти всю извилистую тропу по левому борту шаттла. Пристегнутый к манипулятору Буэно никак не мог туда подлететь. Это должен был делать свободно перемещающийся астронавт — я должен был это сделать. Не должен этого говорить, но я боялся. Я начал прокладывать свой путь к «порогу», чтобы взять контейнер с инструментами, и за бортом шаттла я видел прекрасную Землю, но в тот момент она не казалась мне красивой. Она не изменилась — изменилось мое отношение. Когда я добрался до инструментов, все те сомнения и страхи, которые одолевали меня годами и от которых, как я думал, я избавился, снова навалились на меня. Почему именно я откручивал эту ерунду? Возможно, это должен был делать Грунсфелд, а мне следовало повторить знакомые процедуры. Может быть, я вообще не был достаточно хорош для ВКД к «Хабблу». Может быть, они выбрали не того человека, и комиссия по расследованию после полета так и скажет: «Это была вина Массимино».
Меня нисколько не волновала красота. В тот момент меня не волновало вообще ничего, кроме того, чтобы исправить то, что произошло. Потом я, несмотря на то что чувствовал себя хуже некуда, понял, что испугом и сомнениями делу не поможешь. Если я ничего не починю, никто и никогда ничего не починит. Я добрался до контейнера с инструментами, взял тот, который они хотели попробовать, и отправился назад. Инструмент не сработал. Потом было: «Попробуй еще вот этот» и «Попробуй другой». Должно быть, я мотался по грузовому отсеку раз восемь или девять, каждый раз подбирая разные инструменты. С каждым проходом я терял надежду, а у меня ее и вначале-то было не слишком много. Я знал о ремонте все и знал, что никого способа исправить то, что произошло, нет. Мы хватались за соломинки. Мы могли продолжать пробовать разные дрели и насадки на них, но и с тем инструментом, который был у меня в руках вначале, было все в порядке. Проблема была в головке винта. Мы продолжали пробовать разные инструменты, я таскал их туда-сюда, но ничего не работало.
Я чувствовал себя как в кошмарном сне. Я не верил, что у нас есть шанс. Лучшим и единственным вариантом для меня было достойно сдаться. Мне просто нужно было держать себя в руках и делать все, о чем меня просили, пока у нас не кончится время, а время кончится очень скоро. Я перемещался туда-сюда и пробовал разные инструменты больше часа. Когда я сорвал головку, была ночь, а теперь заканчивался дневной проход. Я знал, что время уходит и они не будут держать нас вечно. В конце концов руководитель полета должен был все остановить. Я знал, что он смотрит на часы, смотрит на показания нашей биометрии и делает расчеты. Если нужно, мы с Буэно могли заправить скафандры кислородом, но поглотители углекислого газа постепенно заполнялись. В конце концов они исчерпают свой лимит. Обычно мы планируем выход максимум на 6,5 часа. Их можно растянуть до семи, но больше оставаться в открытом космосе нельзя. Люди начинают делать ошибки от усталости. Ресурсы системы жизнеобеспечения кончаются.
В определенный момент перед руководителем полета встанет вопрос: даже если мы это сейчас починим, хватит ли у нас времени, чтобы закончить весь ремонт? Потому что мы не можем продержать телескоп открытым всю ночь, вернуться наутро и все закончить. Пока ответ остается утвердительным, мы продолжаем попытки. Как только ответ станет «нет», даже если ресурсы системы жизнеобеспечения позволят провести в космосе еще три часа, руководитель полета отзовет нас, потому что продолжать не имеет смысла. А время шло, и с каждой минутой мы все больше и больше приближались к «моменту бинго». Я думал, что мы уже перешли эту черту. Я пробовал все, что говорил мне делать Дэн Бербанк, но все время ждал, что Кеккаччи в любой момент может приказать нам возвращаться.
Потом Бербанк вышел на связь и сказал, что они кое над чем работают и мне нужно пойти к контейнеру для инструментов и взять плоскогубцы с зажимом и клейкую ленту. Клейкую ленту? Серьезно? Я даже и не знал, что на шаттле есть клейкая лента. Про себя я подумал: «Ух ты, значит, все идеи кончились? Перейдем теперь на канцелярские принадлежности? А в следующий раз попробуем скрепки? Или дырокол?» Я снова переместился к контейнеру с инструментами в передней части грузового отсека и начал копаться в нем в поисках клейкой ленты. Вокруг тьма. Я был полностью деморализован. В тот момент я был так несчастен, как никогда в жизни.
Тут я краем глаза заметил, что Дрю пытается привлечь мое внимание из иллюминатора полетной палубы, который находился, наверное, в трех метрах от меня. Я не хотел поднимать голову. Я не хотел ни с кем говорить. Я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как я расстроен и как мне стыдно. Но в конце концов я посмотрел в его сторону. Дрю широко улыбался, почти смеялся. Я не мог ничего сказать, потому что наши слова могла услышать наземная команда, поэтому нам пришлось общаться с помощью мимики и жестов, как будто мы играли в шарады. Я бросил на него взгляд, означающий:
— А что это ты так веселишься?
— Ты все делаешь отлично! — он показал мне большие пальцы рук.
«Что он имеет в виду? — подумал я. — Или сейчас проходит еще какой-то выход в открытый космос, о котором я не знаю? Потому что тот, в котором я участвую, окончился полной катастрофой». Но Дрю продолжал улыбаться. Он начал покачивать большим пальцем и мизинцем, указывая то на себя, то на меня, как будто хотел сказать: «Друг, мы с тобой сделали это! У тебя все будет хорошо!»
Если мне когда-нибудь и нужен был друг, так это в тот момент. И Дрю оказался рядом, совсем как «В парнях что надо», где дружба всегда поддерживала астронавтов. Я чувствовал себя беспомощным и одиноким, но я забыл, что моя команда была со мной — мой экипаж и все из НАСА, находившиеся на Земле. Если все окончательно полетит к черту, никто не будет показывать на меня пальцем и говорить: «Массимино во всем виноват». Мы проиграем или победим вместе, так и должно быть. Я ни на минуту не поверил Дрю насчет того, что все будет хорошо. Я по-прежнему считал, что все потеряно. Но я думал: «Эх, ну если уж я полечу вниз, так лететь мы будем вместе с моими лучшими друзьями».
И как раз в этот момент Бербанк вышел на связь, чтобы сказать мне, что делать с плоскогубцами и клейкой лентой: они хотели, чтобы я оторвал ручку. Мысль сделать это до сих пор не приходила мне в голову: она противоречила всему тому, чему меня учили о телескопе, с которым следовало обращаться так деликатно, как только возможно. Но пока я, как сумасшедший, мотался туда-сюда, пытаясь все починить, Джим Корбо, руководитель разработки системы из Центра Годдарда, который в тот день работал в Хьюстоне, задался вопросом, нельзя ли оторвать эту штуку. Он позвонил в Центр Годдарда и поговорил с Джеймсом Купером, руководителем разработки механических систем телескопа. Было воскресенье. В офисе было всего несколько человек, но Купер, Джефф Родин, Билл Митчелл и другие парни из команды «Хаббла» начали пробовать, не сработает ли эта затея. Меньше чем через час у них был запасной поручень из чистой комнаты, ключ с регулируемым крутящим моментом и цифровые пружинные весы, чтобы определить, как много силы нужно приложить, чтобы оторвать держащийся на одном винте поручень.
Они сделали это. Успешно. Позвонили в Хьюстон Корбо и сообщили о результатах. Теперь Кеккаччи и его команда должны были решить, делать ли мне такую попытку. Если мы не уберем ручку, худшее, что может случиться, — это то, что регистрирующий спектрограф так и останется сломанным, но все остальное будет прекрасно работать. Но если мы оторвем ручку и какой-нибудь осколок попадет внутрь, он может повредить телескоп, испортить зеркало. Да и вообще летающая в космосе шрапнель — это в целом плохая идея. Что, если я оторву эту штуку, а она отскочит назад и порвет мой скафандр? Тогда речь может уже пойти о жизни и смерти.
Кеккаччи решил попробовать. Это был дерзкий шаг, но, как и все остальное с «Хабблом», он стоил затраченных усилий. Бербанк вышел на связь и все объяснил мне.
— Это только что сделали, — сказал он, — прямо сейчас, в Центре Годдарда, в отделении бортового оборудования. Чтобы сорвать единственный винт внизу справа, пришлось приложить усилие в 27 кг в верхней части ручки.
Дрю сказал:
— Хорошо. Масса, как понял? 27 кг в верхней части ручки, чтобы оторвать этот нижний винт. Думаю, ты справишься.
Я знал, что у меня должно получиться. Я был крупным мужчиной в самом расцвете сил. Я нервничал из-за того, что могу повредить телескоп, но первый раз с того момента, как это все началось, почувствовал слабый проблеск надежды.
Теперь я узнал, что клейкая лента понадобится, чтобы приклеить ее на нижнюю часть поручня и таким образом попытаться собрать осколки, которые могли разлететься в стороны. Я вернулся к телескопу, и мы с Буэно заклеили ручку. С Дрю и Бербанком мы все время обговаривали то, что я делаю. Было решено, что вначале я раскачаю ручку туда-сюда, дерну ее несколько раз, чтобы заставить металл хоть немного дать слабину, и потом еще раз хорошенько дерну, чтобы он поддался. Если я попытаюсь оторвать ручку сразу, вся сила будет сосредоточена в одном движении, ручка развалится на части, а осколки разлетятся повсюду.
Как только мы заклеили поручень клейкой лентой и были готовы начинать, нас вызвал Центр управления полетом, чтобы сказать, что они потеряли канал, идущий с камеры на моем шлеме, и следующие три минуты у них не будет изображения. Я же не собирался терять ни секунды. Если они не будут видеть, что я делаю, тем лучше. Давайте повеселимся, пока мамочки и папочки нет дома.
— Дрю, — сказал я, — думаю, мы должны сделать это сейчас.
Он сказал:
— Только потихонечку, ладно?
Я глубоко вдохнул, уперся левой рукой и ногами и посмотрел на эту ручку, которая была прямо передо мной. Когда я был маленьким и жил в Франклин-Сквер, однажды днем я был возле дома, кидал мяч около переднего крыльца и пришел дядя Фрэнк, который жил на другой стороне улицы. Он весь был покрыт машинным маслом и солидолом. Папа вышел, они на минуту зашли в дом, а потом вышли обратно. Папа нес огромную метровую отвертку. Он сказал:
— Кончай бросать этот мячик. Не поленись перейти через улицу, и, возможно, ты чему-то научишься.
Я пошел с ними. Машина дяди Фрэнка, форд «Гран Торино» 1971 г., была припаркована на улице перед его домом, капот был открыт. Какой-то механик неправильно прикрутил масляный фильтр. Дядя Фрэнк почти сломал его, пытаясь вытащить, и теперь фильтр застрял. Эта была чисто физическая проблема, точно такая же, как та, которая только что настигла меня на высоте 550 км над поверхностью Земли. Величина крутящего момента, который ты можешь создать, зависит от прилагаемой тобой силы, помноженной на длину рычага. Приложение силы к концу длинного рычага дает больший крутящий момент, чем приложение той же силы к концу короткого рычага. Поэтому дядя подсунул конец длинной отвертки под выступ фильтра, обернул ручку тряпкой и начал дергать так сильно, как только мог, кряхтя и ругаясь себе под нос при каждом толчке.
— Ух, ух, ухххх!
Так продолжалось почти минуту, и наконец фильтр сломался и вылетел наружу.
Когда я смотрел на эту ручку, прикрепленную к стоившему $100 млн прибору, установленному внутри телескопа, стоившего $1 млрд, после 14 лет специальной подготовки, которой руководили самые продвинутые умы в истории освоения космического пространства, все, что я мог представить себе, — это дядю Фрэнка под капотом машины, покрытого грязью, ругающегося, кряхтящего и раскачивающего конец той гигантской отвертки. Я взялся за поручень сверху, несколько раз покачал его и сказал себе: «Это для тебя, дядя Фрэнк!» Я сильно дернул ручку и — бам! — она оторвалась. Чисто. Никаких обломков. Никаких дыр в скафандре.
— Прекрасная работа, — сказал Бербанк. — Возвращаемся к обычной программе согласно расписанию.
Буэно забрал поручень, положил его в мешок для утилизации, и мы снова занялись делом. Я чувствовал себя так, будто получил помилование от самого Господа. Словно был воскрешен из мертвых. Мне казалось, что все это происшествие было послано мне как предупреждение быть осторожным во время оставшейся части ремонта. Меня не волновало, что еще может случиться. Я просто чинил эту штуку. Ничего в мире — во всей Вселенной — не могло меня остановить.
Я взялся за работу. Останавливаться и праздновать было еще рано: конец был еще далеко. Я установил опорные стойки. Одна, две, три, четыре — все вошли в отверстия. Отлично. Я установил улавливающую плату. Она встала на свое место, и я закрепил ее. Идеально. Я взял резак и сорвал металлическую пластину, открыв винты под ней. Отлично.
Теперь настал ответственный момент: мне предстояло без единой ошибки удалить 111 крошечных винтиков и шайб. Я взял свой миниатюрный аккумуляторный шуруповерт, нажал на курок и… ничего. Я снова нажал. По-прежнему ничего.
— О, ради всего святого! — воскликнул я.
Мы с Буэно переглянулись, одновременно подумав: «Что еще могло пойти не так?» К счастью, проблема была незначительной. Либо батарея в инструменте разрядилась, либо мы вчера по ошибке зарядили не ту батарею, но запасная батарея находилась в воздушном шлюзе, и в любом случае мне нужно было пополнить запас кислорода в скафандре, поэтому мне предстояло еще одно путешествие через грузовой отсек.
Когда я возвращался, случилось две вещи. Во-первых, вышло солнце. Холод и темнота ушли, и все вокруг стало теплым, сверкающим и ясным. Во-вторых, пробираясь по этой тропе и выглядывая за край шаттла, я осознал, что больше не боюсь. Я столько раз проходил здесь, что извилистый путь уже не был для меня таким извилистым. Я понял, что мои сомнения и страхи были совершенно беспочвенными. Я был специалистом по ВКД. Я отлично подходил для этой работы. Они выбрали правильного парня, который мог все сделать. Потому что быть подходящим человеком не значит быть идеальным. Это значит уметь справиться со всем, что тебе подбросит жизнь. Я столкнулся с самым ужасным ночным кошмаром любого астронавта и с помощью своей команды вытащил себя из него. И если бы эта проблема с ручкой не возникла, я бы никогда и не узнал столько о себе.
Я проскользнул по борту шаттла, поставил в инструмент новую батарею, наполнил свой баллон кислородом и, подобно супергерою, вернулся обратно — ремонтировать телескоп. И мы это сделали. Мы споткнулись на паре кочек, но остаток дня все катилось по своим рельсам. Винтики выкручивались, панель снялась, старый блок питания был вытащен наружу, а новый помещен внутрь, и мы все закрыли.
Как только мы закончили, команда из Центра Годдарда провела тест, чтобы понять, заработал ли регистрирующий спектрограф. Он работал. Все начали поздравлять друг друга, «давать пять» и говорить: «Отличная работа» и «Молодцы!». Я почувствовал, как огромный груз свалился с моих плеч. Затем, в то время как всеобщее ликование все еще продолжалось, я взглянул на свою перчатку и кое-что заметил: на ней был крошечный разрез. Он был только на внешнем покрытии и еще не прошел через остальные слои, но если бы мы заметили этот разрыв раньше, на этом бы все и кончилось. Кеккаччи прервал бы ВКД и немедленно отправил бы нас внутрь. Весь выход закончился бы, не начавшись. Полагаю, этот разрез был еще одним поджидающим меня демоном. Но ему не удалось испортить мне день.
После того, как мы закрыли дверцы телескопа, Буэно остался в задней части грузового отсека, заканчивая работу, а я вернулся в шлюз, чтобы провести инвентаризацию и собрать инструменты. На связь вышел Скутер.
— Масса, что ты делаешь?
— Я уже почти добрался до шлюза.
— А то, что ты сейчас делаешь, не может подождать?
— Может.
— Тогда почему бы тебе не выйти наружу и не посмотреть на эту красоту?
Это мне приказывал мой командир, поэтому я решил, что лучше сделать, как он говорит.
— Хорошо.
Я снова вернулся к верхней части грузового отсека, прикрепил страховочный фал к поручню и просто… позволил себе взлететь. Я вытянулся и расслабился, как будто человек, плывущий на спине в океане в теплый летний день. Я смотрел на Землю внизу. Мы летели над Гавайями, несколько крошечных островков виднелись в сверкающей огромной голубизне. Все снова было красивым и волшебным. Я даже не взглянул на планету, пока работал, и я не был внутри шаттла, где приходилось изгибать шею, чтобы выглянуть в иллюминатор. Я мог поворачивать голову в любом направлении и впитывать в себя эту красоту.
Мы пролетели Южную Калифорнию и Сан-Диего, затем промелькнули Лас-Вегас и Феникс. Когда мне был 21 год, я смотрел «Парней что надо» с балкона кинотеатра «Флорал парк» на Лонг-Айленде и видел кусочек Земли через крошечный иллюминатор в капсуле Джона Гленна. Я решил, что не буду счастлив, пока не увижу это своими глазами, и вот, я видел то же самое, если, конечно, не считать того, что зрелище было в тысячу раз более эффектным, чем то, что видел он. Жизнь преподносит тебе не так уж много великолепных мгновений, а это было одним из них. Это была моя награда, мой подарок — несколько прекрасных минут, когда я мог парить и смотреть на самую идеальную, самую красивую вещь во Вселенной. Затем, когда мы были над Восточным побережьем, я почувствовал пробирающий до костей холодок, сообщивший мне, что приближается ночь. Краем глаза я заметил темную линию, крадущуюся ко мне с запада через Атлантику, и понял, что пришло время вернуться внутрь. Пора отправляться домой.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий