Дозор навсегда. Лучшая фантастика 2018 (сборник)

Николай Горнов
July morning

И только запели птицы, я покинул
                                       свой дом.
Через шторм и ночь пройду я,
                        пойду новым путем…

Кеннет Вильям Дэвид Хенсли, Uriah Heep
Пуск новой китайской ракеты-носителя «Великий поход-5» на тридцать тонн полезного груза опять отложился. И по непонятной причине, главное. Государственное информагентство «Синьхуа» выдает какой-то туман со ссылками на официальных лиц, а ТАСС его просто перепечатывает слово в слово. Не то погодные условия у них поменялись, не то настроения на пусковой площадке, а может, 60-метровую махину на стартовый стол установили не по фэншую – без поллитры не разобраться, короче…
Всеволод Сергеевич Журавлев, не гений, кандидат физико-математических наук, для друзей просто Сева, непонимающе уставился на догорающую спичку. Ах да, опять он не до конца открыл кран на газовой плите. Вроде бы и техника надежная, импортная, чехословацкая, а вот не каждому дано добыть синий пропан-бутановый цветок для запуска элементарного процесса нагрева воды в свистящем чайнике из нержавейки.
По правде сказать, Журавлев не особо-то и переживал за коллег из космического городка Вэньчан, сама по себе возможность поучаствовать в амбициозной китайской космической программе – уже удача, но почему-то мысли о третьем отложенном пуске самой тяжелой в мире ракеты не отпускали. Давал о себе знать, видимо, прошлогодний дружеский визит в Китайскую Народную Республику, из которого Журавлев вернулся слегка обалдевшим. А как не обалдеть от тропического острова Хайнань, на котором вырос новый китайский космодром, специально построенный для запуска пузатых «тяжеловозов»?
И это уже четвертый пусковой комплекс, на минуточку. Китайцы отстроили его всего за одну пятилетку. А кипучий-могучий Советский Союз при всей своей промышленно-космической мощи не может достроить третий космодром. Сдачу Восточного опять сдвинули на несколько месяцев, и теперь первый запуск оттуда, как сообщили Журавлеву по большому секрету знающие люди, наметили на 31 октября 2017 года. В том смысле, что партия и правительство не сомневаются в готовности трудящихся треста Дальпромстрой сделать все возможное и невозможное для сдачи нового объекта космической инфраструктуры в канун 100-летней годовщины Великой Октябрьской социалистической революции…
Жена возникла на кухне неожиданно, и Журавлев чуть не выронил яйца, из которых собирался сварганить себе на завтрак незамысловатую яичницу с болгарскими помидорами.
– Нинуль, ну сколько можно тебя просить. Не надо ко мне подкрадываться, – выдохнул он.
– Мне матросский танец «Яблочко» исполнять, когда ты на кухне? Или цыганочку с выходом? И вообще, чего подскочил так рано? – удивилась сонная жена.
– На работу…
– В воскресенье?
– А сегодня воскресенье? – в свою очередь удивился Журавлев.
– Зарапортовался, здрасьте… Скоро вообще перестанешь дома появляться, – скривила губы жена и закрылась в ванной.
– Я тебя тоже очень люблю, дорогая, – пробормотал Журавлев в ответ. Путем длительных тренингов он уже почти научился останавливать весь негатив на периферии восприятия.
Супружеские отношения в семье Журавлевых не были никогда особо горячими, поскольку Нина Павловна, некогда первая красавица курса, выбрала себе в мужья Всеволода Сергеевича совсем не по большой любви. А спустя почти три десятка лет, когда уже дети выросли и разъехались, их брак представлял собой не просто жалкие остатки семейного очага, а тщательно утрамбованную площадку, где когда-то, вполне возможно, и горел костер, но прогоревшие угольки давно притоптаны ногами, хорошенько политы дождями, да еще и землицей сверху присыпаны…
– Так ты идешь на работу или нет? – саркастически поинтересовалась Нина Павловна из-за закрытой двери. – Подумай хорошенько, Сева. Если не появишься в своей лаборатории хоть один день, отбросишь науку назад на десятилетие!
Журавлев поморщился и выкрутил на максимум миниатюрное радио, встроенное в дверцу холодильника «Бирюса». Выяснять отношения не хотелось. Незачем портить солнечное, по-настоящему июльское утро. Но для себя он отметил: первая программа в радиоприемнике точно воскресная. Москва передавала приятную легкую музыку. Похоже, это «Времена года» Вивальди.
Пока он пытался сообразить, каким образом в голове перепутались дни недели, подоспела яичница. Вместо подставки под сковородку Журавлев схватил первый подвернувшийся под руку предмет. На этот раз не повезло толстой тетрадке с позапрошлогодними конспектами из Университета марксизма-ленинизма. Яичницу идеально дополнили бы большая кружка холодного молока и горбушка свежего пшеничного хлеба, но взять их негде, в холодильнике опять шаром покати. Придется довольствоваться остатками вчерашнего кефира и куском позавчерашнего «Урожайного».
Мысли Журавлева легко перепрыгнули с перегоревшей лампочки в недрах холодильника к привычке Нины Павловны оставлять открытыми тюбики зубной пасты, потом метнулись к празднованию 100-летия революции – а как же без него, в последний год без предчувствий приближающейся круглой даты не обходилось ни одно протокольное мероприятие, – и задержались чуть подольше на планах КНР по созданию первой китайской космической станции с международным статусом, ее сегменты как раз и должна была поднять на орбиту ракета «Великий поход-5».
Некоторое время неутомимые мысли порхали вокруг непутевого мужа младшей дочери Анны, в очередной раз уволившегося с работы, и непростого характера старшей дочери Виктории, которая назло отцу окончила Высшую школу милиции в Омске и трудилась теперь следователем в Уссурийске, но в итоге предсказуемо вернулись в НПО «Гелиос», где Журавлев много лет приручал криогенные процессы в КБ динамики. Там же разрабатывались и системы стабилизации грузовых площадок для китайских носителей. Его родное КБ освоило многие направления, вплоть до игрушечных ракет, поскольку официально НПО «Гелиос» считалось производителем изделий в сфере точной механики, но на самом деле предприятие давно уже стало базовой производственной площадкой программы «Марс-2050».
Советский Союз запланировал колонизацию Марса еще в начале 2000-х, широко оповестив об этом весь мир, вот только научные и технические сведения, добываемые в процессе многочисленных экспериментов работниками НПО «Гелиос», стали сразу клеймить печатью государственной тайны, а защиты диссертаций на «марсианские» темы проводить с соблюдением режима строгой секретности и всегда в Крутой Горке, закрытом для посторонних взглядов поселке неподалеку от Обска, неофициально именуемом Марсоградом, где компактно размещались производственные и испытательные площадки НПО «Гелиос». Поначалу Журавлев вообще не понимал такой логики, а потом просто привык и перестал задавать вопросы и себе, и начальству.
Тем не менее каждый новичок, заселяя служебную квартиру, непременно хотел знать, почему же предприятие называется «Гелиос», если программа марсианская. В ответ старожилы пересказывали, как правило, седую байку про Крутую Горку – уникальное место на Земле, где солнце светит более трехсот дней в году. А самые настойчивые новички удостаивались и долгой истории про то, как партия, желая поразить мир наживы и капитала, собирала экспедицию для исследования солнечной короны и создала научно-производственную базу в далекой от цивилизации Сибири, чтобы умные люди, ни на что постороннее не отвлекаясь, построили солнечную ракету.
Ну а потом, мол, когда седые академики смогли объяснить членам Политбюро, что сегодняшний уровень технологий не позволяет создать космический аппарат, способный нырнуть не то что в солнечную корону, но даже за орбиту Меркурия, а Генсек поставил вопрос ребром, желая узнать альтернативу эффектному социалистическому полету на Солнце, не растерялся только директор института по изучению ближнего космоса академик Желтоглазов. Он предложил колонизировать Марс, построив там еще одно социалистическое государство, и буквально на следующий день стал научным руководителем НПО «Гелиос».
Впрочем, шутки шутками, а Крутая Горка и в самом деле превратилась в Марсоград не случайно. Сначала сверхсекретный Крутогорский химзавод выпускал токсичное топливо для стратегических ракет, вскоре к нему добавили Крутогорский машиностроительный, где испытывали авиационные двигатели на реактивной тяге, потом их объединили под доработку перспективного твердофазного ядерного ракетного двигателя РД-0510, которым изначально занималось КБ «Воронежхимавтоматика», а выше по реке поставили еще два завода, и поселок стал вспухать, как на дрожжах…
– Держи, это тебя. – Нина Павловна протянула мужу домашний беспроводной радиотелефон.
– Кто там? Алло! – Журавлев автоматически прижал плечом трубку к уху. Вот ведь удивительно, еще пару лет назад он упорно сопротивлялся прогрессу, запрещая домашним даже мечтать о корейском аппарате без проводов. Всеволоду Сергеевичу казалось диким добровольное желание советских людей потратить двухмесячную зарплату начинающего инженера, чтобы облучать себя потом радиоволнами средневысокой частоты, а теперь и он не представлял своей жизни без радиотелефона. Разве не чудо, что можно общаться с подчиненными, не выходя из сортира?
– Это я, – пробубнила трубка голосом Олега Трунова, старого приятеля, бывшего одноклассника, а ныне подполковника госбезопасности. Какой из этих его статусов был сильнее – Журавлев для себя так и не решил.
– Жду тебя через час на нашем месте у протоки, – сухо сообщил Трунов. – С удочками, разумеется.
– Не понял… – Журавлев непроизвольно покосился в кухонное окно. Олег Валентинович жил в доме напротив. И тоже на третьем этаже. – Вообще-то у меня на сегодня другие планы…
– Вообще-то это не просьба, а приказ, – сказала трубка и захлебнулась короткими гудками.
Журавлев механически ополоснул сковороду, смахнул тряпочкой в мусорное ведро хлебные крошки и осторожно поинтересовался у супруги, как бы заранее признавая свою неправоту:
– Солнышко, ты не видела удочки?
– В балконном шкафу смотрел? – почти сразу откликнулась Нина Павловна.
– Еще нет.
– Так посмотри!
Точно, в балконном шкафу. Сам же туда их и складывал. И ведь забыл напрочь…
– Ты зеркало в ванной обещал поменять, – очень вовремя вспомнила супруга. – Оно уже совсем от влаги почернело…
Журавлев вздохнул, экономными движениями нанес на лицо польский гель для бритья и расчехлил подаренный старшей дочерью модный голландский станок с тремя лезвиями. Из помутневшего по краям зеркала на него смотрел хронически усталый человек с красными шелушащимися пятнами на лбу, потухшим взглядом, клочковатой щетиной и синими мешками под глазами…
– Ну хотя бы машину ты заправить не забыл? – поинтересовалась Нина Павловна, глядя, как муж, чертыхаясь, вытаскивает из шкафа болотные сапоги.
Журавлев промолчал. Заправить новенький «Москвич Яуза», предмет неприкрытой зависти соседей по дому, он действительно забыл. Но на донышке бака бензин еще плескался. И в гараже была где-то запасная канистра. Да и вообще до протоки всего-то девять километров. Туда бензина точно хватит. И даже если не хватит, всегда можно пешком вернуться в Крутую Горку за подмогой…
* * *
Перед КПП, несмотря на ранний час, уже скопилась традиционная для летнего выходного дня очередь. Работники Марсограда изо всех сил рвались на природу в своих железных ВАЗах, ЗАЗах, УАЗах, ТАГАЗах, ИжАЗах, «Волгах» и «Москвичах», до предела забитых детьми, женами и пожилыми родителями. Таких, как Журавлев, одиноких любителей рыбалки, было не много. Но без очереди, к счастью, никто не лез, не предъявлял малолетних отпрысков, все досматривались терпеливо, без ворчания и недовольства, хотя общее стремление в такую жару побыстрей миновать кордон и вырваться на оперативный простор дач и пикников на высоком берегу реки Оби было вполне понятным.
Журавлев тоже старался не раздражаться. Хотя сдерживаться, глядя на стремительно разрастающееся стадо личных авто, ему с каждым годом становилось все трудней. Слишком хорошо стали жить, однако. И времена настали чрезмерно либеральные. Марсоград, как и все наукограды страны, снабжается теперь по первой категории, но это совсем не повод так старательно все приобретать и потреблять. Молодым ученым и инженерам следовало бы вести себя поскромнее. И не столь откровенно рваться вверх по карьерной лестнице.
Во времена молодости Журавлева кандидатская в 40 лет считалась нормой. А сейчас и 28-летние кандидаты наук никого не удивляют. И всем этим юным дарованиям всенепременно требуются финские холодильники, корейские микроволновые печи, китайские компьютеры и четырехколесные друзья. Вот Журавлев, например, купил первый автомобиль в 45 лет, вполне доволен воронежской микроволновкой, а компьютер у него дома – «Эльбрус-32С», надежная машина, собранная в Загорске.
– Предъявляем автомобиль к досмотру!
Взгляд милицейского сержанта направлен куда-то вдаль, где есть речка и лес. Ему, облаченному в униформу из плотной серой ткани, еще жарче, чем очередникам. Наверняка в это июльское утро он тоже хочет вырваться на природу…
– Здравия желаю, дядя Сева!
Журавлев кивнул, с удовольствием узнавая Андрея, бывшего одноклассника своей младшей дочери. Когда-то, имея статус «жениха», он бегал вместе с его Анькой по чужим огородам, мастерил марсоходы и ракеты с двигателями на спичечном порохе, а учительницу литературы пугал лягушками и ежами.
– Как там Анюта? Я что-то не вижу ее давно.
– Так уехала еще в прошлом году наша Аня. В Москву. С мужем своим, лодырем. Сказала: не хочу жить в вашей тюрьме.
– Понимаю, – вздохнул сержант Андрей, снял фуражку и тщательно вытер скомканным носовым платком потную шею. – На рыбалку? Багажник можете не открывать…
Журавлев проехал тридцать метров от зоны досмотра до шлагбаума не спеша, на первой передаче, перед знаком притормозил, как положено, привычно зацепился взглядом за решетчатую башню с антеннами подвижной радиотелефонной связи и только после этого обратил внимание на растяжку с призывом встречать самым что ни на есть ударным трудом вековой юбилей революции. То ли раньше не было этого полотнища, то ли он его не замечал – непонятно. Вроде и надпись не первой свежести. Вполне возможно, провисела месяц-другой где-то на задворках, а потом ее на передний край перебросили, дабы начальству стала заметней роль профкома и парткома в жизни трудового коллектива. Ну а что? Сто лет – это вам не хиханьки и хаханьки.
Нет, идею глобальных юбилейных торжеств, распланированных чуть ли не на весь ноябрь, Журавлев вполне поддерживал. Таким долголетием не грех похвастаться. Ну, разве что трехдневная историческая реконструкция в Ленинграде с выстрелом «Авроры» и штурмом Зимнего дворца его малость удивляли. И даже не сама имитация, а желание пригласить на нее в качестве зрителей весь мир. Опять ведь получится криво-косо. Точь-в-точь как с летней Олимпиадой-2004. И место проведения отбить удалось у самих Афин, и много красивых больших стадионов с колоннами и портиками в Ленинграде понастроили, вот только на советские игры приехали спортсмены из 95 стран, а на такие же игры в Пекине – из 204 стран.
Аналогично и с имитацией революции может выйти. Приедут по обязанности товарищи по социалистической системе, их разбавят для количества молодыми демократиями из Азии, Африки и Латинской Америки, сотни тысяч статистов дадут жару, от которого и чертям в аду тошно станет, Ленинград вздрогнет, братья-демократы похлопают в ладоши, выпьют русской водки, покушают от души астраханской черной икры и разъедутся по домам. А смысл-то в чем? Впрочем, искать сейчас смысл хоть в чем-то совершенно бессмысленно. Нет его нигде. Энтропия растет неумолимо.
Зато температура перехода проводников в сверхпроводящее состояние упорно застыла на отметке в 180 градусов по шкале Кельвина и дальше ни в какую. И ничего не помогает, хоть головой об стену бейся. Остается, правда, небольшая надежда на давно задуманную серию экспериментов с дорогостоящими керамическими материалами на основе оксидов лантана и бария, но если и она провалится, то финансирование на лабораторию Журавлева срежут окончательно. И придется расстаться с мечтой о сверхэффективных марсианских энергосистемах, в которых толстенные пучки силовых кабельных линий заменят тончайшие нити сверхпроводников, охлаждаемые до температуры перехода не дорогостоящими криогенными жидкостями, а бесплатной атмосферой Марса.
Понятно, что человечество в целом переживет и эту неудачу, ему не впервой, как говорится, на сверхпроводимость физики наткнулись еще в 1911 году, когда жидким гелием заморозили ртуть, и уже больше ста лет ученые многих стран проводят огромное количество разных экспериментов, но загадку сверхпроводимости так и не разгадали, и вообще толком никто ничего об этом явлении не знает, так что придется, видимо, потерпеть еще лет тридцать-сорок, пока произойдет очередной технологический скачок. Журавлев не сомневался, что Советский Союз в конце концов победит природу. Грустно было лишь от того, что его жизни на это не хватит точно…
«Москвич» ощутимо тряхнуло. Журавлев непроизвольно выругался. Жалко подвеску. Хорошая дорога кончилась, родной Марсоград отсюда почти не виден. Нужно еще пару километров пропылить по грунтовке вдоль Оби, и будет нужная протока. Главное, сверток к ней не пропустить, там только колея, да и она вечно зарастает ивняком. Впрочем, в этот раз он не промахнется. Еще издали Журавлев разглядел в кустах новенькую серо-зеленую «Волгу». Такая во всем Марсограде есть только у одного человека.
– Пятьдесят граммов замахнешь? – Трунов зафиксировал удилище на подставке и кивнул на свой много повидавший металлический контейнер для пикников.
– Жарко, – отрицательно мотнул головой Журавлев, расчехляя удочку. – Предпочту холодный квас. И тебе рекомендую не увлекаться, Олег Валентинович.
– Не настаиваю. – Трунов отмахнулся от парочки комаров, которых не брала даже жара, и потянулся к сигаретам.
Некоторое время оба молчали. Трунов сосредоточенно дымил. Журавлев собирал свой компактный рыбацкий стульчик из авиационного дюралюминия.
– Ладно. Не будем ходить кругами, – первым не выдержал Трунов. – Только давай попроще, без этой своей научной терминологии. Объясни мне еще раз, дураку, как у тебя этот побочный эффект возникает.
– Постараюсь попроще, – хмыкнул Журавлев, разглядывая коробочку с наживкой. – Если ты помнишь, некоторые металлы, сплавы и соединения, а таких порядка двух сотен, при сильном замораживании меняют свои свойства кардинально, вплоть до того, что их электрическое сопротивление становится нулевым. Но сверхпроводимость – это квантовое явление, и у каждого сверхпроводника, кроме нулевого электрического сопротивления, появляются некоторые другие интересные свойства. Одно из них назвали эффектом Мейсснера. Смысл его в том, что в момент, когда металл или любое другое соединение переходит в сверхпроводящее состояние, внутри него возникают незатухающие токи. Эти токи создают в сверхпроводнике внутреннее магнитное поле противоположного направления внешнему, и начинается процесс выталкивания сверхпроводником магнитного потока… Не потерял еще мою мысль?
– Потерял, – со вздохом признался Трунов. – Давай совсем конкретно. Чем именно ты там занимаешься?
– Конкретно мы воздействуем на большие сверхпроводники сверхмощными магнитными полями. Как оказалось, в момент встречи двух противоположного направления полей – внешнего и вытесняемого из сверхпроводника – с пространством вокруг происходят какие-то необъяснимые изменения. Вернее, эти изменения происходят с мозгом человека, который попадает в зону действия встречных полей. И сила изменений имеет, кстати, определенную зависимость от свойств проводника. Точнее, от критической температуры, при которой каждое конкретное вещество приобретает сверхпроводящие свойства…
– И ты, оседлав эти свои поля, летаешь в параллельные миры, где Советского Союза уже нет, союзные республики стали независимыми государствами, Россией управляет президент, последним оплотом социализма остается Северная Корея, а самая богатая и сильная страна мира – США? Я ничего не упустил?
– Не совсем так, но близко… – Журавлев поморщился. – Понимаешь, я не физик-теоретик, а ученый-практик, поэтому не могу тебе с полной достоверностью сказать, что именно происходит в момент взаимодействия с полями. Физическое тело никуда не перемещается – это точно. Я многократно фиксировал весь процесс от начала до конца на кинокамеру. Могу лишь предположить, что взаимопроникновение полей каким-то образом влияет на человеческое сознание. В него проникает поток информации из какого-то другого мира. Параллельный он или перпендикулярный – я не знаю. Но от нашего действительно отличается сильно…
Покопавшись в сумке, Журавлев нашел темные очки, напялил их на переносицу и представил себя со стороны. С возрастом от слишком яркого солнца у него стали слезиться глаза, по утрам пошаливает печень, почти круглый год не проходит насморк, периодически обостряется псориаз, а из-за хронического простатита приходится вставать минимум один раз за ночь. Но в остальном он парень хоть куда – мужественный «летатель» в параллельные измерения.
Про то, что от концентрированного потока информации неподготовленного человека может закрутить так, что врагу не пожелаешь, Журавлев рассказывать не стал. Не принципиально. Хотя, конечно, ощущения, с которыми он столкнулся, не забываются. Как будто в голове со свистом и шипением взрывается праздничная шутиха, мозг становится жидким, вскипает и вытекает через уши. В первый раз, когда Журавлева случайно «накрыло» в зоне действия встречных полей, он едва устоял на ногах. На долю секунды даже создание потерял…
– И теперь ты решил поделиться этим открытием со всей научной общественностью Советского Союза и стран Варшавского договора?
Журавлев криво улыбнулся.
– Ты уже в курсе?
– Еще бы. Моя святая обязанность знать все секреты вашей шарашки. Только не понимаю, зачем ты занес докладную в первый отдел? Мы же с тобой все обсудили. Или я ошибаюсь?
– Олег, послушай меня внимательно еще раз. Я – практик. У меня не хватает квалификации и научной эрудиции, чтобы дать оценку результатам экспериментов. А полученные в ходе исследований данные, на мой взгляд, могут быть крайне интересны не только для советской, но и для науки вообще. Это же первое практическое подтверждение теории n-мерности Вселенной. Но результаты любого эксперимента только тогда можно считать достоверными, если они проверяемы и верифицируемы. А для проверки нужно еще поработать. Потребуется минимум три, а лучше пять серий экспериментов, причем не в нашей, а в других лабораториях, независимых. Явлениями сверхпроводимости и сверхтекучести плотно занимаются, насколько я знаю, в Дубне. Есть лаборатория низкотемпературной механики в Челябинске. Сильные низкотемпературники есть в НИИ криогенной техники в Красноярске. Хорошо бы именно они перепроверили мои результаты. Но для этого я должен заявить открыто о своих экспериментах. Самый лучший вариант, если мне позволят подготовить и опубликовать статью в журнале «Физика низких температур». Вот для этого я и направил докладную в первый отдел. С кратким резюме, естественно. Без визы режимников у нас даже чихнуть все боятся, ты же сам знаешь…
– Дорогой мой человек, да разве ж я против науки? – Трунов раскрутил термос, налил себе чаю в металлическую кружку и сделал несколько торопливых глотков. – Ты меня знаешь не первый год. Неужели ты думаешь, что я какой-то там инквизитор? Я тоже не за тиранию и костры, а за вертикальный прогресс. Вот скажи мне: сколько ты миров этих параллельных насчитал?
– Примерно шестнадцать. Плюс-минус…
– Отлично. Если бы во всех твоих параллельных мирах повсеместно и закономерно рухнул капитализм, счастливое человечество под руководством сам понимаешь кого двигалось бы по магистральному пути развития к высшей ступени социального прогресса – коммунизму, а по пути, как положено, познавало тайны природы и осваивало Солнечную систему, ни одного даже самого маленького вопросика к тебе бы не возникло, поверь. Да что там говорить, на руках бы тебя носили, Сева. Звание академика получил бы. И даже Госпремию. Но ты же со школы у нас упрямый. Во всем и всегда сомневался. Поэтому и параллельные миры у тебя с программой партии никак не состыкуются. Мало того, идут с ней категорически вразрез. Удивлен ли я? Нет, не удивлен. Вполне логично, что в твоих мирах никто не строит коммунизм. И даже нашей горячо любимой Родины, которая дала тебе все, на карте нет.
– Мы сейчас о разном. Ты – о фактах, а я – о цели научного познания и научных принципах.
– Так и я о принципах, – воодушевился Трунов. – Ты сам прекрасно знаешь, что принцип у нас у всех один – диалектический материализм. А методологии две: одна наша, правильная, марксистско-ленинская, которая движет человечество вперед семимильными шагами, вторая – ихняя, неправильная, буржуазная, и тянет она всех назад, во мрак средневековья. Давай на секундочку предположим, что результаты твоих экспериментов – это не плод воображения свихнувшегося ученого. Какую реакцию ты ждешь от нашего партийного руководства? Думаешь, кто-то захочет выслушать твою историю про миры, где от территории СССР осталась в лучшем случае половина, да и на этой половине расположилась капиталистическая страна Россия, запретившая КПСС почти три десятилетия назад за организацию государственного переворота? Ты в своем уме? Сева, охнуть не успеешь, как окажешься в камере. В нашем Уголовном кодексе это называется «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Статья 190-1 УК РСФСР. От 10 до 15 лет строгого режима…
– Похоже, порыбачить мне сегодня не удастся… – Журавлев раскрутил любимое карбоновое удилище и упаковал его в чехол. Настроение ушло в ноль. Не сказать, что он не рассматривал вероятность отрицательного развития событий, но все же раньше перспективы не казались ему столь безнадежными.
– Тут недавно, кстати, одна писательница начудила в полный профиль. – Трунов, глядя на Журавлева, тоже стал упаковывать свои удочки. – Некая Елена Чехова. Однофамилица, конечно. Не слыхал?
– Нет.
– Она много лет жила припеваючи в Ленинграде, структурной лингвистикой занималась в университете, кандидатскую защитила, рассказики пописывала, в «Лениздате» сборник у нее выходил. Два года назад отправилась в Западный Берлин в составе группы советских филологов и там переметнулась, так сказать, на сторону нашего идеологического врага. А пару месяцев назад в издательстве «Посев» опубликовали ее роман «Захребетники». Сюжет этого гнусного пасквиля вкратце такой: во Второй мировой победил не Советский Союз, войну выиграли наши союзники, освободив Германию от «коричневой чумы», но фашисты оказались упорными, закрепились на территории европейской части СССР, и не просто закрепились, а создали новое государство – Россию, где нацисты стали людьми первого сорта, русские – второго, прочие нации – третьего. Советский Союз, отступив под ударами вермахта за Уральский хребет, построил себе в 50-х годах новую Москву в районе примерно Ханты-Мансийска, и вот так они – Россия и СССР – с тех пор живут много десятилетий. В состоянии «ни мира – ни войны». И даже поезда курсируют между старой Москвой и новой. При этом прогрессивные силы хотят объединиться в одну страну. Можешь себе представить такой бред?
– Это ты к чему? – насторожился Журавлев.
– А к тому, Сева, что антисоветские сопли с придыханием и возвеличиванием фашизма от взбесившейся дамочки, которую пригрели враги, по большому счету, ничем не отличаются от той информации, которую ты, патриот советской науки, называешь «экспериментально полученными данными». Практически ничем. Отличия буквально в мелочах. Но в этих мелочах никто копаться не станет, поверь. Ты свою докладную во вторник занес?
– В понедельник.
– Значит, решение уже принято. Думаю, твоя бумага из первого отдела попала на самый верх и уже обдумана. Готовься, завтра-послезавтра бомбанет. И так бомбанет, что мало никому не покажется. Ни тебе, ни твоим криогенщикам. Возможно, весь коллектив НПО «Гелиос» прошерстят на предмет идеализма, лженауки и преклонения перед буржуазными научными авторитетами. В детали вникать не станут, прошерстят для порядка. И помочь я тебе не смогу ничем. Меня тоже стороной не обойдут. Эх, Сева, Сева… Ты хоть понимаешь, что затеял?
* * *
В пятиэтажном корпусе КБ динамики было непривычно тихо. Дежурить в жаркие летние выходные оставляли обычно молодых-неженатых, а поскольку таких немного, то присматривать за всеми лабораториями оставляли одного. И этот один, как правило, не создавал вообще никакого шума, в нарушение инструкции тихо отсыпался на любой относительно ровной поверхности. На проходной Журавлеву сказали, что сегодня за главного м.н.с. Семенов. Журавлев его знал. В принципе неплохой парень, башковитый. Ленивый только.
– Эй, есть здесь кто? – рявкнул Журавлев в глубину коридора.
– Здрасьте, Всеволод Сергеевич! Не ждал вас сегодня. – Семенов вынырнул из лаборантской подсобки. На бородатом его лице расплывалась виноватая улыбка. – Забыли что-то?
– Нет, как раз не забыл. Отчет нужно срочно закончить. Я у себя в кабинете буду. Заходи, если что, подкину свежие номера «Знания – сила». Фантастику любишь? Там новая повесть Дмитрия Быкова. Вполне достойная.
– Спасибо, – смущенно улыбнулся Семенов. – Вы до самого позднего вечера?
– Как пойдет. Может, и до утра…
Первым делом Журавлев проветрил кабинет, включил негромко музыку на стареньком кассетнике и заварил себе крепкий кофе в колбе, чтобы не клонило в сон. Потом тщательно протер влажной салфеткой стол, подоконник, все тумбочки, удивляясь количеству накопившейся за несколько дней пыли, достал из закрывающейся на ключ нижней секции шкафа груду толстых канцелярских папок с завязками, разложил папки по годам и сам удивился, сколько времени прошло: первые отчеты датированы февралем 2012 года.
Сначала папки были совсем тонкие. Тогда Журавлев еще не понимал, как важно фиксировать на бумаге свои ощущения. С 2014 года количество записей стало прибавляться. Тут уже и чертежи, и простенькие схемы, сделанные от руки, по горячим следам. Журавлев развязал несколько самых толстых папок синего цвета, куда складывал не первичную, а уже систематизированную информацию. Многие записи ему позабылись, естественно, но кое-какие он помнил чуть ли не наизусть. В том числе три варианта итоговой статьи для журнала.
На самом деле параллельных миров, или объектов, как называл их для себя Журавлев, было намного больше, чем шестнадцать. Вполне возможно, их больше пятидесяти. Просто объекты было нелегко отделить друг от друга. По разным причинам. Часто из-за хаотично поступающей информации. Иногда Журавлев сам проявлял невнимательность и не успевал заметить различия с предыдущими. Имело значение и физическое состояние «контактера» в момент «контакта», а Журавлев научился хорошо контролировать себя только в последние пару лет.
А вот и первая попытка анализа на нескольких листочках, вырванных из ежедневника. Что удивляло Журавлева тогда и удивляет до сих пор, так это сильная похожесть зафиксированных объектов между собой при очень значительных расхождениях с тем миром, который был для него родным. В одном из миров началом развала СССР стала резня в Нагорном Карабахе, в другом – события в Абхазии, в третьем – «взорвалась» Осетия, в четвертом – Казахстан и Приднестровье, но суть от этого не менялась, в результате ослабления социалистической идеологии на национальных окраинах страны Советов обязательно брали верх радикальные националистические группировки, и страну разрывало на части центробежными силами. И так раз за разом. Во всех мирах. Кроме одного. Того, который был для Журавлева родным.
Национализм в мире Журавлева не беспокоил никого. Как и моноцентризм в принятии политических решений, и большой средний возраст политического руководства СССР, и ослабление идеологии, и технологическое отставание от капиталистических стран в некоторых отраслях промышленности, и неравномерность снабжения регионов продуктами питания и товарами первой необходимости. Никому не мешали техногенные катастрофы, аварии на двух АЭС, внутренние кризисы, цензура, «железный занавес», подрывная деятельность иностранных спецслужб, плановая экономика, холодная война, ограниченный контингент войск в братском Афганистане и неблагоприятная динамика цен на легкую самотлорскую нефть.
Интересно, что во главе деконструкции мировой социалистической системы стояли два опытных партаппаратчика – Михаил Горбачев, первый генсек, ставший президентом, и Борис Ельцин, первый президент, который повернул страну на капиталистический путь развития. Не во всех мирах и вариантах своей судьбы Горбачев действовал одинаково, но всегда объявлял о необходимости ускорения и перестройки, боролся с диспропорциями в экономике и товарным дефицитом, что приводило к еще большему дефициту, призывал к новому мышлению, разрушал Берлинскую стену. А вот в мире Журавлева, как ни странно, Горбачев ничем особенным не запомнился. Мирно отсидел свой срок в Политбюро, глубоким пенсионером был чрезвычайным и полномочным послом в странах Бенилюкс. Сейчас живет в Крыму. На госдаче в Форосе.
Не менее загадочна и фигура Ельцина, который во множестве миров возглавлял бунты против КПСС, воевал с сепаратистами на национальных окраинах, выступал на танке, как Ленин на броневике, прославился в качестве реформатора, когда два срока руководил Россией. В мире Журавлева он до самой почетной отставки оставался первым секретарем Свердловского обкома, никаких революционных стремлений не проявлял, но авторитетом у местного населения пользовался. Построил большой дом себе и отличное метро для областного центра, которое теперь носит его имя. Умер от сердечного приступа десять лет назад. Похоронен там же, в Свердловске.
Выводы напрашивались самые разные. Но Журавлев старался не зацикливаться. Он стремился к максимальной нейтральности. Хотел собрать побольше информации, а выводы, как он считал, будут делать другие люди. И ошибся. Если экспериментальные данные не соответствуют общепризнанным теориям и общественным ожиданиям, то намного проще объявить их несуществующими, чем попытаться осмыслить. А вдруг крепко стоящая на ногах теория в самом деле пошатнется? Ведь такого быть не может, потому что не может быть никогда. Учение классиков истинно, потому что оно верно…
– Вы с кем-то разговаривали, Всеволод Сергеевич? – м.н.с. Семенов осторожно приоткрыл дверь и быстро оглядел кабинет.
– Нет, это я сам с собой спорил, видимо, – развел руками Журавлев. – Рассуждал о высоких материях и научных истинах. Как ты наверняка помнишь, абсолютная истина – это полное, исчерпывающее знание о мире как сложно организованной системе. Относительная истина – неполное, но в некоторых отношениях верное знание о том же самом объекте. Что предпочтительней, по-твоему? Хотя можешь не отвечать. Не обращай на меня внимание. Ты за журналами?
– Ага, – растерянно кивнул Семенов.
– Забирай, они в углу, на тумбочке…
Когда шаги Семенова в коридоре стихли, Журавлев подтянул поближе телефонный аппарат. Набрал домашний номер. Жена взяла трубку после третьего гудка, словно ждала звонка.
– Ты где? – строго поинтересовалась Нина Павловна. – На работе?
– Нинуль, у меня тут проблемки небольшие возникли. – Журавлев изо всех сил сдерживался, чтобы в голосе не прозвучало волнение.
– Кто бы сомневался…
– Прости меня…
– За задержку на работе? – слегка удивилась Нина Павловна.
– За все прости. Если что, ты не верь. Все было не так. Вернее, не совсем так. И я тебя действительно очень сильно люблю.
Нина Павловна несколько долгих секунд молчала. Было слышно только ее дыхание в трубке.
– Ты там выпил, что ли?
Журавлев помотал головой, словно супруга могла его увидеть.
– Как стекло.
– Всеволод, что-то случилось?
– Извини, не могу больше говорить…
Аккуратно положив трубку на рычаги, Журавлев выдернул аппарат из розетки. Включил настольную лампу. За окном сразу сгустились сумерки. Пересчитал папки с результатами экспериментов. Вышло ровно двадцать. Разделил их на несколько стопок и связал бечевкой. Синие – отдельно. Многолетняя работа завершена. Забавно, но уничтожить ее – дело каких-то пяти минут. Для этого нужен жидкий гелий и любой тяжелый предмет. И даже без тяжестей можно обойтись. Инертный одноатомный газ без вкуса и запаха кипит при температуре, близкой к абсолютному нулю, и даже самая толстая папка под его воздействием почти мгновенно станет хрупкой, словно тонкое стекло. Достаточно будет уронить ее на пол, и получится куча мелких осколков. Останется собрать их в пластиковый пакет и отправить в корзину для мусора.
Некоторое время Журавлев колебался. Из его кабинета на пятом этаже хорошо просматривалась вся Крутая Горка. В вечерних сумерках поселок выглядел умиротворенным. Пока не стемнело, можно было разглядеть даже берег Оби. Журавлев подошел к окну и закрыл обе створки. Ему вдруг стало холодно. И холод был чудовищный, близкий к абсолютному нулю…
Пора. Надо перенести отчеты в лабораторию. Притащить в кабинет даже самый маленький сосуд Дьюара для гелия будет проблематично.
– Вам помочь, Всеволод Сергеевич?
От неожиданности Журавлев выронил часть папок, они раскатились по скользкому полу из керамогранита, он наклонился их собрать, но не удержал в руках оставшиеся. Распрямился. Выдержал прямой буравящий взгляд молодого вихрастого парня в серых брюках и льняной рубашке навыпуск.
– Так я могу помочь?
– А вы, собственно, по какому вопросу? – набрался духу Журавлев.
– По личному. – Парень усмехнулся и поднял с пола связку папок. – Лейтенант Терентьев. Давайте я вас провожу. Вы же куда-то шли?
Журавлев пожал плечами и медленно выдохнул. Стало чуть легче. Во всяком случае, пальцы рук опять шевелились.
– Если у вас есть время…
– Как раз со временем у меня полный порядок, – заверил лейтенант. – Его у меня вагон и маленькая тележка.
В лаборатории ждали еще двое. Один в сером летнем пиджаке, другой в клетчатой рубашке. Оба молодые, но постарше Терентьева. У стеллажей с криостатами замер в нелепой позе завхоз Обрывалов. Журавлев демонстративно громко с ним поздоровался, Обрывалов как-то суетливо кивнул в ответ и сразу съежился, словно из него выпустили весь воздух.
– Вы отдайте ваши папки лейтенанту и присаживайтесь, Всеволод Сергеевич, – предложил мужчина в клетчатой рубашке, стоявший у окна. – Терентьев, помоги… А то еще повредятся документы ненароком. Это же научные труды, много времени на них потрачено, с ними поосторожнее надо.
– Да, спасибо, – механически кивнул Журавлев. – Я полагаю, у вас ко мне какое-то дело.
– Вы правильно полагаете, – степенно кивнул мужчина в пиджаке. – Извините, Всеволод Сергеевич, мы не представились. Меня зовут Сергей Васильевич. Коллегу – Сергей Викторович. С лейтенантом Терентьевым вы уже познакомились, я думаю. В общем, у нас к вам будет несколько вопросов. И если вы не против, нам бы хотелось побеседовать с вами в более подходящем месте. Там, где никто не помешает…
Сергей Васильевич развернулся к завхозу, тот встрепенулся и, пятясь, покинул лабораторию.
– Не будем терять время. Поехали?
Журавлев проводил Обрывалова взглядом и коротко пожал плечами.
– А могу я сначала сходить в уборную?
Спускались вниз молча. Впереди шел лейтенант Терентьев. Журавлев старался не паниковать и смотрел только прямо перед собой. Казалось, в здании родного КБ стало еще тише, чем было. Словно кто-то накрыл его гигантским шумозащитным колпаком, чтобы никакие внешние силы не вмешались и не нарушили идеальную тишину. А где-то в самом центре этой тишины был сейчас м.н.с. Семенов, увлеченный фабулой фантастической повести «ЖД» про мужественных строителей монорельсовой системы, объединившей полуостров Камчатку и остров Сахалин…
Малоприметная семиместная «Волга» цвета «серый металлик» прошла через марсоградское КПП, практически не снижая скорости, пронеслась по косогору, с которого открывался лучший вид на изгиб реки, выскочила на широкое шоссе и взяла курс на Обск. В затемненных окнах замелькали фары встречных автомобилей. Журавлев зажмурился. Мысли лихорадочно метались. Что делать? Что говорить? Или лучше вообще молчать? Или просто смеяться в ответ на их вопросы? Или объявить, что информация в папках – плод фантазии, полет воображения. Да мало ли, что можно сказать. Помутнение рассудка случилось, в конце концов.
Минут через тридцать показались пригородные дачи. Еще столько же потребовалось, чтобы проехать до центра по ярко освещенным улицам Обска. Людей было много, несмотря на позднее время. Журавлев сначала удивился, а потом вспомнил, что сегодня третье воскресенье июля и все отмечают День города. Единственное место, куда праздник не добрался, – площадь перед Серым домом и помпезным зданием Обского областного комитета партии. Но даже в отсутствие людей водитель «Волги» не стал пересекать двойную сплошную, объехал площадь по кругу, сделал левый поворот в разрыве, резво проскочил под шлагбаумом и затормозил в арке Серого дома.
– Мы приехали, – коротко доложил кому-то по радиотелефону Сергей Васильевич.
На несколько минут пришлось задержаться на входе, пока Терентьев куда-то бегал, а дежурный старшина в новеньком камуфляже куда-то звонил. Потом Журавлев в сопровождении второго дежурного долго шел петляющими коридорами без окон, которые показались ему почти бесконечными. Пришлось спускаться по мраморным лестницам, опять подниматься, куда-то идти другими длинными коридорами, потом снова спускаться. И повсюду был серый линолеум, одинаковые двери без номеров и опознавательных знаков, имитирующие дуб панели из ДСП и обманчивый свет экономичных ртутных ламп.
– Ждите здесь, – сказал прапорщик, открывая ключом одну из безликих дверей в очередном коридорном аппендиксе.
Журавлев кивнул и оглядел комнату, куда его привели. Металлический стол, прикрученный к полу, несколько стульев, сейф, узкий шкаф, тумбочка с замком, на тумбочке электрочайник и пара грязных стаканов – обстановка скромная, но все же не тюрьма.
– Э-э, я сильно извиняюсь, но нельзя ли мне воды? – поинтересовался Журавлев у сопровождающего.
– Ждите, вам все объяснят, – недовольно буркнул прапорщик.
Журавлев осторожно присел на крайний стул и тут только заметил на стене портрет генерального секретаря в деревянной рамке. Нет, точно не тюрьма. В камере генсека не повесили бы. И дверь, кажется, не закрыта. Хотя ни о чем это не говорит, естественно. Куда уходить, если отсюда даже при большом желании невозможно самостоятельно найти выход? Но мысль о возможности побега застряла в голове, как заноза, и вызвала легкий приступ клаустрофобии. Журавлев подошел к двери, осторожно ее приоткрыл, убедился в том, что прапорщик ушел и коридор пуст, потом проверил наличие воды в чайнике, огорчился из-за ее отсутствия и вернулся на стул. Очень хотелось пить, есть, спать.
Несмотря на волнение, глаза закрывались сами собой. На часах было без четверти два. В голове прояснилось, все мысли куда-то ушли, осталась только строчка из любимой песни, которая крутилась, как закольцованная: «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю, что-то с памятью моей стало, все, что было не со мной, помню…»
Журавлев подвинул стул поближе к металлической столешнице, пристроил голову на согнутую в локте правую руку и почти мгновенно погрузился в тяжелое забытье, слабо напоминающее сон…
– Выспались? – спросил кто-то над самым ухом. Голос был колючий и равнодушный.
Журавлев вскочил, потер глаза и опустил взгляд на часы – они показывали пять утра.
– Извините, – пробормотал, украдкой разглядывая собеседника.
Явно из начальства, судя по пиджаку и галстуку в такую рань. На вид – слегка за пятьдесят, но молодится. Стрижка полубокс, на висках седина. Если бы не усы, выглядел бы еще моложе. Взгляд усталый, видимо, сегодня не удалось заснуть. Или рано встал.
– Присаживайтесь, – предложил «моложавый», сдвигая в сторону стопку журавлевских папок. Он не торопился представляться, а Журавлев не решался спросить, как к нему обращаться. – Всеволод Сергеевич, я вас попрошу ознакомиться с этим документом и поставить свою подпись, что вы ознакомлены.
Журавлев взял непослушными руками лист бумаги и предложенную ручку, короткий текст был отпечатан на хорошем принтере, большими буквами, но вникнуть в его содержание никак не получалось.
– Что это? – Буквы плясали и расплывались перед глазами.
– Копия распоряжения Совета министров о создании исследовательского института, который будет изучать явление, открытое вами. Партия доверяет возглавить этот институт вам. А мне доверили сообщить об этом.
– Не п-п-понимаю… – Журавлев растерялся. Он меньше удивился бы, наверное, заочному обвинительному приговору суда. – Повторите еще раз. Как вы сказали?
– А что тут может быть непонятного? Вы же советский человек и патриот.
– Патриот, – с готовностью согласился Журавлев.
– Значит, как советский человек и патриот вы должны больше всего хотеть благополучия и процветания своей Родины. А в исследованных вами параллельных мирах Советский Союз усилиями наших идеологических врагов был уничтожен. Разве это справедливо?
– Нет, несправедливо, – еще раз кивнул Журавлев.
– Вот и займитесь этим вопросом. Восстановлением, так сказать, исторической справедливости. О материальной базе не беспокойтесь. Необходимым финансированием, фондами и всем остальным ваш институт будет полностью обеспечен в ближайшее время.
– Когда ехать?
– Если согласны, то можете… – «Моложавый» посмотрел на часы и на пару секунд задумался. – Сможете сегодня?
Журавлев сглотнул сомнения и кивнул.
– Хорошо бы еще знать, куда именно?
– А где, как вы думаете, имеются условия для создания такого института?
– В Дубне, – не раздумывая ответил Журавлев. – Там больше всего специалистов в области низких температур. В крайнем случае есть еще НИИ криогенной техники в Красноярске. У них база похуже, но если…
– Никаких «если». Дубна так Дубна.
– А я смогу заехать домой?
– Не беспокойтесь, вас сейчас довезут. И билеты доставят. И в Домодедове встретят. Только имейте в виду, ответственность на вас возложена огромная. Решение о создании этого института принимал Сам.
«Моложавый» кивнул на портрет за своей спиной и впервые за все время улыбнулся. Наверное, так мог бы улыбаться самый большой в мире советский самосвал БелАЗ…
Обратно в Крутую Горку Журавлев возвращался на той же семиместной «Волге», только уже один и с другим водителем. До машины его проводил вихрастый Терентьев: открыл дверь, подсадил, крепко пожал руку на прощанье. «Волга» уже тронулась, когда лейтенант вдруг отчаянно замахал руками.
– Ой, чуть не забыл, просили вам передать.
Журавлев с некоторой опаской взял у Терентьева запечатанный сургучом конверт из плотной коричневой бумаги, долго крутил его в руках и раскрыл только на выезде из Обска, когда показалась стела с надписью «Доброго пути». В конверте лежали пластиковая карточка-пропуск с символикой 100-летия революции и телеграмма-молния с шапкой «Политбюро ЦК КПСС», в которой сообщалось, что товарищ Журавлев приглашается в качестве почетного гостя на все юбилейные мероприятия, которые пройдут в Ленинграде с 5 по 9 ноября. А внизу стояла факсимильная подпись: генеральный секретарь ЦК КПСС В. В. Путин.
Журавлев вытянул ноги и долго смотрел, как проносится мимо чахлая степная растительность. У него уже не осталось сил удивляться…
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий