Дозор навсегда. Лучшая фантастика 2018 (сборник)

Леонид Каганов
Депрессант

Не помню, сколько времени простоял на табуретке с веревкой на шее. Наверное, долго. Помню, что по лицу текли слезы и ссадина на подбородке пощипывала. А потом я услышал, как в прихожей щелкнул замок. Он показалось мне выстрелом. И тогда я страшно испугался. А чего испугался – не знаю, но прямо сердце остановилось. Чего можно испугаться, когда уже стоишь с петлей на шее? Синтия не должна была сегодня прийти, но она пришла, словно что-то почувствовала. Потом я до утра рыдал на плече у Синтии, а она меня утешала и говорила, что все наладится, что у меня стресс и что у нее есть прекрасный знакомый врач, доктор Харви, и она завтра же ему позвонит и обязательно меня к нему отведет, и он подберет мне лучшие в мире лекарства…
Синтия сдержала слово – созвонилась с этим Харви и наутро повезла меня в Кембридж. После всего пережитого мне было все равно – я не верил, что какой-то доктор Харви сможет мне помочь.
Харви оказался не совсем доктор – никакого кабинета в Кембридже у него не было, а побеседовать со мной он согласился после работы в местном пабе. И когда через окно я увидел, как молодой рыжий парень пристегивает велосипед у входа в паб, я и подумать не мог, что это тот самый доктор Харви, к которому меня везла Синтия полдня на поезде. О том, что Харви – ее бывший, она призналась уже потом. Да и правильно сделала, иначе я бы постеснялся рассказывать ему о своем состоянии. Они приветливо обнялись, затем Харви предложил мне прогуляться пешком и поговорить.
Мы шли вдоль каналов, а мимо все время проплывали спортивные байдарки, словно торопились на нерест. Сам Харви тоже выглядел спортивно – быстрый, энергичный, высокого роста. Я со своим весом и одышкой снова чувствовал себя лишним в этом мире и думал, что, наверно, зря Синтия сняла меня с табуретки. Сперва мы говорили ни о чем – о погоде, о Лондоне, о Брексите и выборах в Италии.
Мне думалось, что Харви сильно старше меня. Но потом я подумал, что мы ровесники. А потом заметил, что в его хорошо поставленном голосе и красивых энергичных жестах проскакивает чуть больше энергии, увлеченности и интереса ко всему окружающему, чем это принято у настоящих взрослых, даже таких бестолковых, как я. И понял, что доктор Харви – почти мальчишка.
– Меня зовут Мартин Логан, можете звать меня Марти, – сказал я, решив перейти к делу. – Мне двадцать шесть. А сколько вам, доктор Харви?
– Двадцать один, – ответил он. – Но у меня докторская степень по химии. Антидепрессанты – это то, чем мы занимаемся. Давайте к делу. Синтия сказала, что у вас проблема с депрессией. Расскажите подробней.
Я вздохнул.
– Доктор Харви, у меня не проблема с депрессией. У меня депрессия из-за проблем.
– Это само собой, – кивнул он, – все так и говорят поначалу. Но мы подбираем правильный антидепрессант, и проблемы исчезают. Так что рассказывайте о своих проблемах, потому что это одно и то же.
– Даже не знаю, с чего начать.
– Я помогу. – Харви приглашающе остановился посреди моста, оперся о перила и стал смотреть вниз, на проплывающие байдарки. – У вас проблемы с Синтией?
– Наверно, нет, – опешил я. – Думаю, что нет. Нет, точно нет!
– Видите, Марти, уже одной проблемой меньше. И целых три семейства препаратов можно сразу отбросить.
Мы помолчали. Я разглядывал маленькую яхту, припаркованную у берега. Похоже, она там стояла давно – больше напоминала курятник. В ней жили студенты – по палубе валялись спортивные рюкзаки, ведра, велосипед, учебники, а в грязноватое стекло рубки изнутри упиралась розовая пятка – там сейчас кто-то спал. Интересно, они зубы речной водой чистят? А душ как принимают?
Доктор Харви терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями. Надо было продолжать.
– Я сирота. Мои родители погибли, когда мне было четырнадцать.
– Это очень печально… – доктор Харви выдержал дипломатичную паузу, – но давно. Ведь вам двадцать шесть?
– Родителей фактически убил мой дядя, это очень жестокий человек.
– Но с другой стороны посмотреть: у вас есть дядя. Значит, вы не такой уж сирота.
– У меня нет дяди. Мы с ним не общаемся много лет, мне стоило большого труда вырваться.
– Ага, тут проблему я уже чувствую. Продолжайте.
– У меня нет профессии. У меня нет работы. Я бросил колледж, не смог учиться. Я ничего не умею в жизни. Я не могу ничего делать, я жирный, быстро устаю.
– Вот это ценная конкретика, которая указывает нам направление: группа стимулирующих антидепрессантов. Когда мы уберем депрессию, появится тяга к жизни. Вы сможете работать, учиться и будете получать от этого удовольствие. Ведь вы не инвалид, у вас руки и ноги, и вам всего двадцать шесть.
– Но у меня нет денег. Вообще! И неоткуда их взять! – выпалил я.
Доктор Харви изогнул бровь.
– Разве Синтия не сказала, что я поработаю с вами бесплатно? О деньгах можете не беспокоиться. Современные антидепрессанты вполне доступны по ценам. Я вас уверяю, вы не представляете, какой это широкий рынок и массовый спрос. Гляньте вниз… – Харви театрально указал ладонью на байдарку, полную нарядных девушек. Они весело щебетали и смеялись, налегая на весла. – Вы думаете, у них все хорошо в жизни? Да, хорошо. Но открою вам небольшой секрет: каждая вторая студентка в нашем городе сидит на препаратах. И каждый второй студент. Видите рулевого на той мужской байдарке? Ему я выписывал лично.
– Доктор Харви, – перебил я, – могли бы мы уйти наконец с этого моста? Мне очень некомфортно столько смотреть на воду…
– Что ж вы молчите! – укоризненно воскликнул Харви, – Прочь от воды! А у нас опять ценная конкретика: вы испытываете у воды беспокойство, неясную тревогу? В этом случае мы будем подбирать анксиолитики. У вас ощущение, что щемит в груди, когда вы смотрите на воду? Это началось давно?
– Вчера, – сказал я сухо, ощупывая ссадину на подбородке. – Меня били и опускали головой в Темзу.
– Вау! – изумился Харви. – Я думал, в Лондоне такого давно нет… Приезжие, наверно? Но кстати! – с воодушевлением воскликнул он и поднял палец. – Недавно была интересная статья о влиянии антидепрессантов на виктимное поведение. Представьте, коллеги из Миннесоты собрали женщин, которые жаловались, что сталкиваются с насилием примерно раз в год. Имеется в виду не только сексуальное насилие, еще побои, ограбления, автомобильные аварии – все то, что якобы случается не по нашей воле. Их разделили на две группы, первую посадили на антидепрессанты, второй давали плацебо. Прошел год, и как вы думаете…
– Они сказали, что убьют меня, если я не верну долг! – перебил я. – Я должен бандитам полтора миллиона фунтов.
Харви осекся и посмотрел на меня внимательно, но в глубине его глаз блестел чисто детский интерес.
– Это очень большая сумма. Как вам это удалось?
Я пожал плечами.
– Это долгая история. Вы слышали что-нибудь о криптовалютах?
– Биткоины?
– Не только. Если вкратце, я много играл на бирже.
Доктор Харви изогнул бровь.
– Для человека без профессии и денег это крайне беспечно. Трое моих знакомых инвесторов в один голос уверяли, что криптовалюты – опасная игра для самой высокорисковой части портфеля. У вас должен быть большой портфель, чтобы выделить часть на такой риск.
Я покачал головой.
– Вовсе нет. Все риски у меня были под контролем и взаимно прикрыты. Не улыбайтесь, такое тоже бывает, если держать вклады в позициях, которые всегда в противофазе. Грубо говоря, это как две чашки весов, где на каждой вы храните фунт золота, – куда бы ни качнулись весы, вы всегда будете в прибыли, если оперируете большими активами.
– Очень интересно! – сказал доктор Харви, и в его тоне блеснула нотка профессиональной неискренности. – Но в итоге весы качнулись не туда, куда вы рассчитывали, и ваша система дала сбой?
– Нет, не так. В итоге биржу накрыло ФБР. Основателю дали двадцать лет, сервера отключили. И такого форс-мажора моя система противовесов не покрывала…
– Кажется, я читал об этом в новостях, – задумчиво пробормотал доктор Харви и тайком бросил взгляд на часы. – Нам пора возвращаться.
Некоторое время мы шли молча, доктор Харви думал.
– Синтия мне о вашей ситуации не говорила, – признался он. – Боюсь, вся известная мне система антидепрессантов – это те же весы. Да, я умею их тонко настраивать, но… у вас случай, когда поломались весы. Наверно, я погорячился, когда сказал, что антидепрессант решает все проблемы. Трое моих знакомых инвесторов… одного уже год нет в живых, выбросился из окна. В общем, я думаю, вам надо пройти курс легкого успокаивающего антидепрессанта и пойти в полицию.
– Конечно, – кивнул я, – в полицию. Это была мировая биржа по продаже оружия и наркотиков. Ее основатель получил тридцать лет тюрьмы в США. Как думаете, сколько дадут мне в Британии?
– А криминал вам не чужд… – задумчиво пробормотал Харви.
– Нет, Харви, я не торговал оружием и наркотиками, я просто держал сбережения на кошельках той биржи и получал очень хороший доход.
– Я это и имел в виду.
– И вот когда я решил вложить большую сумму, в тот же месяц биржу накрывает ФБР… Где мне взять полтора миллиона?
– Сейчас подумаем, – кивнул Харви. – Я люблю интересные задачи и все-таки верю, что антидепрессанты способны решить практически любую проблему…
Мы присели на скамейку. Харви достал вайп и затянулся, выпустив густое облако пара – меня обдало запахом корицы, имбиря и какой-то неожиданной кислинки.
– Безникотиновый, – сообщил Харви хвастливо. – Глицерин с ароматизаторами и небольшой примесью ингаляционного коктейля из релаксанта, антидепрессанта и анксиолитика – мы недавно сварили в лаборатории, тестируем… Помогает думать. Кстати, ваш дядя богат? Мы можем подобрать коммуникативный антидепрессант, который поможет вам уладить конфликт с дядей…
– Мой дядя – Джозеф Логан, – сказал я.
– Видимо, мне должно что-то сказать это имя? – вежливо произнес Харви. – Но я его никогда не слышал.
– Мебельные фабрики «БАК».
– А, слышал! – оживился Харви. – Это же крупный бизнес! Всего полтора миллиона фунтов, чтобы спасти от смерти родного племянника… У дяди большая семья? Берем коммуникативный антидепрессант, налаживаем родственные отношения для начала с кем-то из его окружения, а потом…
– Харви, – перебил я, – у дяди Джозефа нет родственников, его жена умерла много лет назад. Этот человек хуже полиции. Он никогда в жизни не давал денег ни мне, ни моему отцу. Он проклял меня, когда я бросил колледж, и сказал, что меня больше нет в его жизни. А дядя Джозеф никогда не менял своего решения.
– Это получается, вы, Марти, его единственный наследник… – удовлетворенно кивнул доктор Харви. – Сколько же лет вашему дяде?
– Восемьдесят один… нет, восемьдесят шесть. Он внучатый дядя, брат моего деда.
Харви энергично затянулся своим вайпом и задумался, глядя сквозь меня.
Я сидел и думал, что сама затея ехать в далекий город к этому парню была глупой. И лишь пережитое вчера помешало мне это вовремя понять.
– Вы ненавидите своего дядю? – уточнил Харви.
– Да, – сказал я без паузы. – А он ненавидит меня. Он ненавидел моего отца – держал его фактически в рабстве, пока не угробил. И я ненавижу его.
Харви опять затянулся, и на его взрослом лице снова мелькнуло неуловимое мальчишеское выражение.
– Восемьдесят шесть – много… – произнес Харви странным тоном, тщательно подбирая слова. – Ваш дядя прожил большую жизнь.
– И проживет еще столько же, у него прекрасное здоровье.
– Он может впасть в депрессию и наложить на себя руки… – предположил Харви.
– Никогда! Вы не знаете моего дядю.
– Никогда не надо говорить «никогда». – Харви снова выпустил облако пара, и теперь этот пар показался мне тошнотворным.
– Вы что же мне предлагаете? Убить дядю? – спросил я хмуро.
– Ни в коем случае! – заверил Харви. – Но я знаю человека, который вам поможет. Только анонимно. Я вам дам контакты, и он…
– Убьет дядю? Да вы вообще врач или кто?!
– Я фармаколог, – с достоинством ответил Харви. – Лучший в мире специалист по антидепрессантам. Вы не представляете, какого уровня люди и организации идут ко мне за консультациями.
– Да что толку от ваших антидепрессантов?! – Я вскочил.
Харви благодушно похлопал по скамейке.
– Сядьте, Марти, и позвольте кое-что рассказать. Сядьте ближе, мне придется говорить тихо. Вы знаете, фармакология – это как ваши весы. Есть слабительное – есть закрепляющее. Есть успокоительное – есть возбуждающее. Можно повысить давление, а можно понизить. Фармакологами разработаны тысячи антидепрессантов, но… вы слышали хоть раз про депрессанты? Без приставки «анти»?
– Нет.
– И я не удивлен, Марти. А они, как нетрудно сообразить, тоже существуют. По крайней мере с недавнего времени. Потому что спрос на депрессию тоже есть.
– Но зачем?! – изумился я.
– Возьмем Китай, – с задором начал Харви, – это родина депрессантов. Там успешно лечат оппозицию. Вы слышали про китайскую оппозицию? Ее нету. Каждый, кто не согласен с мнением партии, получает препарат, и его сразу перестают волновать проблемы внутренней политики или, скажем, Тибета. Человек жив, здоров, может дать интервью зарубежным телеканалам – но чаще у него нет желания даже на это. А уж тем более – сочинять воззвания и планировать пикеты. У человека внутренний кризис, у него все валится из рук, все кажется бессмысленным, он в глубокой депрессии, и ни о какой политической борьбе уже нет речи. Жив, но выключен из активной жизни. Это гуманней, чем расстрел или тюрьма, согласитесь. Главное – ни у кого нет претензий, даже у него самого. Он же не понимает, что с ним произошло…
– Как не понимает? Его же лечат насильно!
– Есть разные способы, – пожал плечами Харви. – Можно пропитать одежду, которую он носит день за днем. Есть препараты, которые можно бросить в стакан один раз – жахнуть дозу, которая встроится в жировую ткань и уже оттуда будет выделяться в кровь месяцами по капле… Это технические мелочи. Куда интереснее, что есть не просто депрессанты, а препараты, которые вызывают самоубийство. В течение трех недель.
– Фантастика, – сказал я. – Никакая химия не может заставить человека принять такое решение!
– Ошибаетесь, мой дорогой! – ласково улыбнулся Харви. – Все гораздо проще, если понимать механизм. Достаточно ввести пациента в глубокую депрессию до полной потери сил, а затем включить ему энергию, не выключая депрессию. И он все сделает сам. Просто потому, что в таком состоянии это для него единственный выход. Если я правильно понял Синтию, у вас самого вчера тоже был… э-э-э… неприятный эпизод? Это нормальная реакция человека на ситуацию, которую он считает мучительной и абсолютно безвыходной. А такие комбинированные, разложенные по срокам препараты тоже есть, я вам скажу по секрету. И я не знаю ни одного случая, чтобы технология не сработала. И не только в Китае. Достаточно последить за новостями и светской хроникой… – Харви снова затянулся своим тошнотворным вайпом. – Экспертизой это недоказуемо: в первые сутки препарат распадется на метаболиты, а дальше они запустят сложные процессы. Дозу вам оставит в тайнике совершенно анонимный человек, которого вы не знаете и никогда не увидите…
Я встал и гордо вскинул подбородок.
– Спасибо, доктор Харви, я вас услышал. Но это не мой случай.
– Уверены?
– Абсолютно.
– А вы подумайте. На одной чаше весов – ваша жизнь. На другой – большая и долгая жизнь человека, которого вы ненавидите и которая сама вот-вот закончится…
– До свидания, доктор Харви.
– Надеюсь, что до свидания. Подумайте, Марти, и звоните. Это бесплатно, оплата только в случае успешного наследства.
– Нет! – сказал я твердо.
– Вы поступаете очень правильно, и вы весьма неглупы, – улыбнулся Харви и снова выпустил облако тошнотворной корицы. – Именно так вы и должны были ответить мне при личной встрече в таком публичном месте. Вы мне правда очень, очень понравились, Марти! – широко улыбнулся он. – Если бы я был геем, я бы в вас влюбился!
Я молча развернулся и пошел искать дорогу в паб, где ждала Синтия. Искал, видимо, дольше, чем он, – велосипеда у входа уже не было.
– Этот твой врач! Это не врач, это… – зашипел я на нее с порога.
– Я знаю. – Синтия улыбнулась и мягко взяла меня за рукав. – Обсудим все дома.
* * *
За пять лет дом не изменился, только побольше стало плюща. Обычный тесный двухэтажный домик, сплющенный такими же компактными соседями на тихой улочке в пригороде Лондона. Дядя мог себе позволить куда более просторный дворец в самом Сохо, но почему-то предпочитал жить здесь.
По сердцу снова пробежал холодок, и в тысячный раз кто-то внутри спросил, правильно ли я делаю. И в тысячный раз я ответил себе, что не делаю ничего. Решать буду не я.
Подойдя к дубовой двери, я погремел бронзовым кольцом.
– Входи, Марти, не заперто! – рявкнул мне в ухо дребезжащий дядин голос из коробки домофона.
Домофона раньше не было – дядя ненавидел технику. Видимо, в какой-то момент сдался и перестроился. Я вошел в дом.
Здесь, как и прежде, пахло трубочным табаком и деревом, старой мебелью и старой бумагой – как в библиотеке. И тоже ничего не изменилось: маленькая гостиная, кухня, багровый письменный стол, заваленный стопками документов – ноутбуков дядя по-прежнему не признавал. Или не бросал на столике в гостиной? Узкая лестница, в детстве я любил кататься по ее перилам. Старик до сих пор жил в спальне на втором этаже – и не лень ему в таком возрасте ползать по крутой лестнице.
– Марти! – донесся пронзительный голос. – Захвати мою трубку!
Я нашел у камина дядину трубку и прошел сквозь дом во внутренний дворик. Дядя сидел в шезлонге, укрыв ноги пледом, и читал книгу. Рядом стояла его трость, а на земле лежали садовые ножницы. Дворик был аккуратно подстрижен.
– Рад, что решил навестить меня, – проскрипел дядя, не поднимая глаз от книги, и перелистнул страницу. – Я действительно рад тебя видеть. Но ровно до того момента, когда ты откроешь рот и попросишь денег.
Рот пришлось закрыть. Я подвинул стул и присел рядом.
– Здравствуй, дядя Джо. Как твои дела, как ты себя чувствуешь?
– В моем возрасте, Марти, о самочувствии следует беседовать только с врачом и священником. Для всех прочих у меня все в порядке – у вас хватает собственных проблем. О них и расскажи.
Я вздохнул.
– У меня нет особых новостей. Я нигде не учусь, у меня нет работы, но мы все еще с Синтией.
– Хищная ворона вцепилась в тебя клещом.
– Она любит меня.
– Врешь, Марти, тебя никто не любит. Даже ты сам. Тебя не за что любить, ты ничего для этого не сделал.
Я вздохнул.
– И как я жил эти пять лет без твоих оскорблений, дядя Джо?
– Но ты за ними приехал. Или у тебя завелся другой человек, который скажет правду?
Я глянул ему в глаза, но словно обжегся – в дядиных глазах всегда плясал дьявольский огонь.
– Да, дядя, – сказал я кротко, – такой человек завелся. Это большой и очень неприятный китаец. Он ганстер, мафиози. На прошлой неделе он с подручными затолкал меня в машину, отвез на берег Темзы и макал головой в воду. Клялся, что убьет меня, если я не верну долги.
Я искоса глянул на дядю, но мои слова не произвели эффекта – дядя безмятежно читал книгу.
– Дядя Джо, ты не услышал важную новость, которой я с тобой поделился.
– Услышал, – задумчиво кивнул дядя, перелистывая страницу.
– Что же ты услышал?
– Сяолун требует вернуть деньги.
Я невольно подпрыгнул.
– Я не говорил этого! Откуда ты знаешь, что его зовут Сяолун?!!
Дядя посмотрел на меня поверх очков.
– Тебе не следовало брать деньги у Сяолуна.
– Да, но он сам…
– Марти, еще раз: тебе не следовало брать деньги у Сяолуна.
– А у кого мне их брать следовало?
– В твоем возрасте – уже ни у кого. Только в банке под толковый бизнес-план. Я тебя предупреждал.
Мы помолчали.
– Что ты намерен делать дальше? – спокойно продолжал дядя. – Как будешь рассчитываться с Сяолуном?
– Дядя, ты не представляешь, сколько я ему должен!
– Миллион четыреста тридцать фунтов.
– Да откуда ты все знаешь?! – Я снова подпрыгнул, и тут до меня дошло: – Он приходил к тебе требовать мой долг?! И что ты ему ответил?
– Я ответил, что ты заработаешь и отдашь.
– Я заработаю?! Но как? Где?!
– Теперь ты на верном пути, Марти. Хорошие вопросы начал задавать себе.
– Но он убьет меня! Как ты себя будешь чувствовать, когда коп из полиции пригласит тебя на опознание трупа?
– Я буду очень расстроен. Мне будет тяжело, – согласился дядя. – Постарайся меня не расстроить, Марти, я очень немолод.
Он взял трубку, деловито набил ее табаком, а затем снова углубился в книжку, выпуская кольца дыма.
– Правильно ли я понял, – уточнил я еще раз для очистки совести, – что, когда моя жизнь висит на волоске, ты мне отказываешь в помощи?
– Я много раз пытался тебе помочь, Марти, – ответил дядя. – Но деньги тебе не помогут – ты не умеешь с ними работать.
– Но меня убьют!
– Ты уже большой мальчик? Большому мальчику – большие проблемы. – Дядя Джо снова углубился в книгу.
Ответ на свой вопрос я получил, выбор был сделан.
– Я бы попил ч… – Я запнулся. – Я бы попил чаю…
– Да, – кивнул дядя Джо, не поднимая глаз от книги. – И мне сделай.
Я ушел в дом на кухню, закрыл за собой дверь и вскоре вернулся с двумя дымящимися чашками. Ту, что с фарфоровой ложечкой, я поставил перед дядей на плетеный столик. А ту, что с металлической, взял себе.
Не отрываясь от книги, дядя помешал фарфоровой ложечкой в чашке.
– Сахар, надеюсь, не клал? – спросил он брюзгливо.
– Все как ты любишь, – ответил я, чувствуя, как мой голос звучит глухо и надтреснуто.
Дядя взял чашку, поднес к губам, подул и снова поставил на столик. Меня обдало жаром – на миг подумалось, что у дяди могли везде стоять камеры наблюдения. Но я вспомнил, как он ненавидит любую технику, и успокоился.
Дядя отложил книгу, медленно откинул плед, опустил ноги на землю, закусил губу и с трудом сел. Немного отдышался, нащупал трость, сделал еще один рывок и поднялся на ноги. Он стоял передо мной, опираясь на трость рукой, а в другой держа трубку: маленький, ссохшийся, скособоченный, но такой же самовлюбленный, гремучий и опасный.
– В старости, Марти, с каждым днем труднее подниматься. А каждый день пролетает быстрее предыдущего. Если однажды ты не заставишь себя встать – больше не встанешь.
– Это все твоя спина после Кореи? – спросил я, просто чтобы что-то спросить.
– Да, – ответил дядя Джо. – Не только спина. Тело в старости – это как дом, который гниет. Сегодня крыша начала течь, завтра камин засорился, потом перестало закрываться окно, а кран горячей воды в ванной хрустнул и рассыпался у тебя в руке… А потом ты оглядываешься назад и понимаешь, что все твое свободное время уже давно уходит только на этот бесконечный ремонт. И чем больше ты шаркаешь по дому с полотенцем и прислушиваешься, где снова капает с крыши, тем больше все рушится. Это отвратительно, Марти. Я не могу тебе такого пожелать. Но и не пожелать такого я тоже тебе не могу – в каждом возрасте свои плюсы и радости, и ты должен пройти этот путь до конца.
– Ты устал жить, дядя Джо? – спросил я, стараясь не глядеть на него.
– Тело устало, – ответил он. – Но я не тело. Я тот, кто командует телом. А командир не может устать командовать – у него нет такой опции. У него только долг и ответственность. Очень жаль, Марти, что мы с тобой говорим на разных языках… Посмотри на себя – ты заплыл жиром. А я до сих пор начинаю утро с гимнастики. Мои упражнения теперь совсем просты, а из тренажеров лишь эта трость. Но иначе я не смогу себя уважать. А ты, Марти, – перекормленная тряпка, как все ваше поколение. Жевать еду и глотать развлечения с экранов – это все, чему вы научились. Вы настолько привыкли жрать, что даже не замечаете, какой низкосортной дрянью вас стали кормить!
Он взял чашку, поднес к губам и сделал маленький глоток.
– Даже чай теперь не тот, – сказал дядя с отвращением и вернул чашку на блюдце, – горчит и пахнет йодом и порохом. Это не тот бергамот, который был в моей молодости. Но другого вы не заслужили…
И тут меня почему-то взяла злоба.
– Не заслужили? И что же мы такого тебе сделали, что ничего не заслужили?!
– Вы просто мало делали.
– Этими словами ты, дядя Джо, моего отца угробил с матерью! Если бы ты не был таким жестоким подлецом, они были бы сейчас живы!
Дядя изменился в лице, и я увидел, как его пальцы стали такого же цвета, как и слоновая кость набалдашника трости, которую он сжимал.
– Угробил? – прошипел он. – Да как ты смеешь такое говорить? Я вырастил твоего отца после смерти Анри! Я дал ему лучшее образование! Я дал ему самую ответственную работу! Я дал работу твоей матери! Я…
– Ты не отдал ему половину, принадлежавшую Анри! Ты захапал компанию себе!
– Да что ты несешь, Марти?! – взревел дядя. – Компания – это ежедневный труд! А не сундук золота, который мы нашли с твоим дедом, чтобы теперь его можно было открыть и поделить на две кучи! Дом развалится, если от него отпилить половину!
Вдруг раздался требовательный звон, дядя Джо вынул мобильник и прижал к уху.
– Слушаю… – сказал он и действительно слушал некоторое время. – Нет. Значит, пусть шлют самолетами, мои цеха не будут ждать. Что? Нет, Фридрих. Люкс-серии мы не будем строить из дерьма. Мы делали из аргентинской лиственницы и будем делать! Если Гонзалес срывает поставку, я сдеру с него по суду все убытки и найду другого Гонзалеса. Что? – Некоторое время он брезгливо слушал. – Фридрих, я еще вчера сказал: нет. Через час буду в офисе, вызывай в «Фейсбук» Гонзалеса, и я ему объясню, кто он. – Дядя зло нажал отбой и тут же сам сделал звонок: – Вацек, через двадцать минут едем в офис, подъезжай, из машины не выходи, я сам спущусь. Что?! Меня не волнует, где ты. Я сейчас вызову такси для подстраховки, и если ты успеешь – заплатишь пятьдесят фунтов таксисту, а если не успеешь – мне больше не нужен шофер, которого нет через двадцать минут.
Дядя Джо с отвращением нажал отбой, молча вызвал такси через какое-то приложение и только после этого снова посмотрел на меня.
– Каждая сволочь, – объяснил он, – норовит перестать работать, как только ты отвернешься! Если ты взялся за что-то, если сам вызвался – то будь мужчиной, доведи до конца, нравится тебе это или нет!
Он с отвращением схватил чашку, решительно выплеснул в рот все до капли и со звоном опустил на блюдце.
– Меня ждут дела, Марти, – сухо произнес Джозеф. – Подумай обо всем, что я тебе сегодня сказал. И приезжай через неделю. Мы не договорили. А нам надо поговорить. Я тебя жду.
* * *
В тот день я снова позвонил консультанту, чьи контакты мне передал Харви. Анонимное приложение, которое он мне для этой цели посоветовал, неузнаваемо меняло не только голос, но и лицо собеседника – в тот день я беседовал с афроамериканцем, чье лицо напоминало какого-то актера, но было слишком гладким и правильным, как бывает только в мультфильме. Чистый белый фон подчеркивал мультяшность происходящего. Впрочем, интонации и мимику лица анонимный чат воспроизводил полностью. И конечно, у меня не было сомнений, с кем я говорю. Смысл в этой клоунаде был, видимо, чисто юридический – попробуй я записать наш разговор, в суде никто бы не смог доказать, что это был Харви.
– Как ваш дядя? – жизнерадостно спросил чернокожий парень, показав такие белые зубы, что казалось, будто у него во рту дыра, в которую просвечивает белый фон.
– Он бодр, полон желчи и понесся в офис кого-то карать.
– Хорошо, – кивнул чернокожий собеседник. – К концу недели у него испортится настроение и закончатся силы на желчь. А к концу второй недели включится немного сил, и он примет важное решение.
– Мне не верится в это, – сказал я.
– Когда меня положили на операционный стол, чтобы удалить аппендикс, – жизнерадостно произнес афроамериканец, выпуская клубы дыма изо рта, – я был абсолютно уверен, что наркоз на меня не подействует. Так и сказал хирургу. Правда, мне было всего шесть, но этот урок я помню до сих пор. – Он снова поднес ко рту ладонь и выпустил клубы дыма – совсем как дядя. – Просто не думайте ни о чем. Станьте близким и заботливым человеком, которому можно доверить наследство. Это недолго: конец второй недели – начало третьей.
* * *
Ровно через неделю я набрал дядин номер, но аппарат абонента был не в сети. Я позвонил снова, ответа не было. Тогда я поехал к нему без звонка – он же сам мне велел.
Дядя лежал на спине в своей постели на втором этаже и смотрел в потолок не мигая. Его лицо выглядело белым и осунувшимся, дряблые щеки словно сползли вниз к ушам и там собрались в неопрятные складки.
– Дядя Джо? – спросил я, аккуратно постучавшись в крашеный косяк двери.
Он перевел на меня взгляд, полный невыразимой печали, вздохнул и снова уставился в потолок.
– Я звонил тебе, дядя Джо, но ты не брал трубку…
– Марти… – медленно просипел Джо одними губами. – Мне так тошно… Телефон валяется внизу, принеси его, у меня нет сил…
Я спустился вниз и принес ему телефон – он был разряжен.
– Набей табака в трубку, Марти… – попросил Джо.
Я набил трубку, зажег и поднес к его рту. Дядя Джо затянулся и закашлялся.
– Все бесполезно, Марти… – сказал он. – Все будет только хуже… Я слишком стар, Марти… этот мир проклят и безнадежен, я устал его держать, чтоб он не разваливался… сил больше нет ни на что… – последнее он произнес одними губами.
– Мне уйти, дядя Джо? – спросил я.
– Да… – выдохнул он и отрешенно закрыл глаза.
Я на цыпочках пошел прочь из комнаты, но дядя Джо вдруг открыл глаза снова.
– Помоги дойти до туалета… – прошептал он скрипуче. – Хоть такая от тебя будет польза.
Я помог старику подняться: сгорбленный, в белом халате, опираясь на трость дрожащей рукой, он выглядел привидением. Я поддерживал его за плечи, пока он, медленно шаркая, прошел до санузла и заперся внутри.
– Марти… – прокряхтел он из-за двери. – Ты здесь?
– Я здесь, дядя Джо.
– Марти, если бы ты знал, какая это безнадежная чернота… Тут сгнило все… Этот мир, эти новости, кусты во дворе… Зачем я прожил свою никчемную жизнь? Почему я не погиб тогда, в восемь лет, при бомбежке Манчестера? Вместе с мамой и сестрой Элизой…
Я сглотнул и прижал ладони к крашеной двери санузла, словно пытаясь его успокоить.
– Но, дядя Джо, ты прожил прекрасную жизнь! – сказал я. – Ты вырос, ты помог вырасти Анри…
– Его бы все равно взяли в тот же самый приют…
– Но без тебя! Дедушка рассказывал, ты специально ушел в дивизион воевать в Корее, чтобы заработать денег ему на колледж!
– Корея… – просипел дядя Джо. – Чудовищная мерзость, какой стыд… Я был снайпером, Марти… Я убивал людей… и учил людей убивать людей… Я убийца, я чудовище, Марти…
– Ты был солдатом и выполнял приказ!
– Я ничего не сделал полезного в жизни, я ничтожество…
За дверью полилась вода рукомойника, но казалось, что это слезы. Даже мне было невыносимо – через дверь на меня плыла безнадежная тоска дяди Джо.
– Не смей так говорить про моего дядю! – закричал я искренне. – Вы с Анри добились всего, вы построили с нуля богатейший мебельный бизнес! У вас заводы, магазины, вы даете работу двадцати тысячам людей…
– Тридцати тысячам… – проскрипел дядя Джо. – Я ничего им не дал… Я не могу им ничего дать, кроме зарплаты, комбинезона и электрической отвертки для сборки шкафа… Если бы я мог им передать свою память, свои правила, свои принципы… Но я никому не нужен, и у меня никого нет…
– У тебя есть я, дядя Джо! – сказал я и сам испугался, насколько искренне сейчас в это поверил.
– Я даже тебе не могу ничего дать, Марти… – ответил дядя Джо, плеснул водой и завинтил оба крана. – Ты, Марти, такая жирная… такая распущенная и бесхребетная свинья… Я потерял тебя, Марти, давно… Я не смог ничего тебе дать, прости меня…
Он снова включил воду и заплакал – здесь, за дверью, это было слышно отчетливо. Хотя, наверно, он думал, что клекот воды все заглушит. Наконец он снова выключил воду, долго шуршал полотенцем, а потом вышел.
И это снова был дядя Джо, а не привидение – бесконечно уставший, бесконечно одинокий и безнадежно расстроенный, но все еще жесткий.
– Свари мне кофе, Марти, – сказал он.
– Но доктора запретили… – начал я.
– И позвони Вацеку, чтоб приехал, – продолжал дядя. – Я должен ехать… я должен… я… – Он вдруг пошатнулся и схватился обеими руками за дверь. Я неуклюже подхватил его.
– Нет сил… – прошептал дядя Джо. – Нет смысла… Оставь меня и уходи, Марти. Уходи и никогда не возвращайся… Ты убил меня своими словами… Ты считаешь, что я виновен в смерти твоего отца… Какая ты подлая сволочь, Марти!
Он вырвался, доковылял до постели и со стоном опустился на подушку. Я помог ему укрыться одеялом.
– Ты правда считаешь, что это я вышвырнул машину твоих родителей на встречку через отбойник?
– Нет, дядя Джо. Но если бы ты их так не изматывал, аварии бы не было. Ты заставлял их работать с утра до ночи, я не видел их все детство… Они боялись тебя, дядя Джо, боялись тебе возразить.
– Они были управляющими, Марти! Главными управляющими! Они ездили с инспекцией по фабрикам и решали вопросы… Как я… Как мы с Анри…
Он тяжело вздохнул и снова уставился в потолок.
– Я устал от вас всех, – сказал он одними губами и судорожно схватился рукой за грудь. – Вы прокляты. Я проклят. Мы все прокляты. Уходи, Марти, у меня нет на тебя сил, мне тошно тебя видеть.
– Я приду через неделю, дядя Джо, – кротко сказал я.
– Не приходи никогда. Мне от тебя все хуже и хуже.
Я поплелся к двери, но напоследок обернулся.
– Может, вызвать врача? – спросил я с надеждой.
Дядя Джо не ответил – он обессиленно лежал лицом вверх и смотрел в потолок, его щеки снова опустились серыми складками к ушам. По ним текли слезы.
* * *
Три долгих дня я не мог решиться. Но потом понял, что скоро наступит этот рубеж – конец второй недели. И тогда я все для себя решил и позвонил консультанту. На этот раз случайный аватар оказался покемоном. Интересно, в каком облике видел меня он?
– Я много думал, – сказал я. – Мы все отменяем. Я не могу больше! Я не такой.
Покемон задумчиво посмотрел на меня, вставил в рот палец и выпустил клуб дыма.
– Что случилось? – пропищал он мультяшным голоском. – Дядя дал денег?
– Нет! Мы просто должны отменить препарат, – повторил я твердо. – Это не обсуждается!
Покемон склонил голову набок.
– Препарата давно нет, – пискнул он. – Он распался, рассыпался на молекулы, впитался в жировые складки брюшины, сцепился с другими молекулами, выжег в мозгу синапсы в нужных тканях… Работа завершена, процессы запущены, ситуация необратима.
– Нет! – закричал я. – Так нельзя! Дядя невероятно страдает!
Покемон скривился.
– Это он вам так сказал? Ему просто кажется. Вокруг нас каждый день ходят депрессивные люди и постоянно рассказывают, как они несчастны. Они самые несчастные люди в мире – у них несчастная любовь, несложившаяся жизнь и вообще все плохо. А вы на них смотрите и думаете: как же ты достал, мне бы твои проблемы! Просто забудь этого козла, страдающая дура, и найди себе другого… Малыш на Пиккадилли рыдает, мама не купила мороженое – он чувствует себя самым несчастным в мире. Вы броситесь его утешать, покупать мороженое? Нет, вы пройдете мимо и даже подмигнете его маме. Потому что нас мало волнует, что люди чувствуют внутри. Нас волнует, как у них дела в реальности. А в реальности дела плохи у вас. Это вы должны серьезных денег серьезным людям, это вас грозятся убить. А у дяди вашего, наоборот, все хорошо. Он богат, удивительно крепок для своего возраста, и ему совершенно никто не угрожает, кроме него самого.
– Но…
– Подождите, я не закончил. Вашему дяде осталось безучастно страдать совсем недолго, вот-вот включится вторая фаза – к нему вернется немного психической энергии, наложится на депрессию, и он примет единственно верное решение. Сам, без чьей-либо подсказки. На что он вам жаловался? На бессмысленность жизни? Все бесит? Одиночество?
– Да.
– Но это же чушь! – Покемон снова затянулся дымом. – Смысла в его жизни не меньше, чем у меня или у вас. Бесит – понятие вымышленное, нет бесов, которые бесят. И он не одинок – у него есть как минимум вы…
Я набрал воздуха и выпалил:
– Харви, это все красивые слова, я тоже немного учился в колледже и тоже слушал курс философии: можно и так повернуть, и наоборот, и всегда звучит красиво. Но я звоню вам потому, что принял решение это остановить.
– Во-первых, я не Харви, а Пикачу, – напомнил покемон. – Во-вторых, остановить это невозможно.
– Выписывайте противодействие! Антидепрессанты!
– Такой схемы не существует, – ответил покемон. – Это не так работает, как вы думаете. Нельзя на всей скорости выжать тормоз, когда нажат до упора газ, и надеяться, что машина плавно остановится. Она не остановится, она уже обречена. Она сорвет и газ, и тормоз и полетит кувырком, да еще покалечит всех окружающих – и вас в первую очередь. Я понятно объясняю?
Я стиснул зубы.
– Харви, а кто говорил, что любит интересные задачи и верит, что антидепрессанты способны решить любую проблему? Это проблема, которую вам надо срочно решить!
– А иначе – что? – с вызовом спросил Пикачу.
– Мне терять нечего, – напомнил я. – Меня скоро убьют. А вот вы со своими препаратами рискуете познакомиться не только со Скотленд-Ярдом, но и с МИ-5!
– Это будет для меня дауншифтинг: ведь я работаю на МИ-6.
– Значит, вы там больше не работаете! Я подключу полицию и журналистов, если вы не спасете дядю, я вам устрою такую утечку…
– Вы меня решили напугать… – Покемон задумчиво выпустил изо рта кольцо дыма.
На миг приложение дало сбой в мимике: рот Пикачу уплыл вверх вместе с кольцом, глаз вдруг рухнул на место рта, и сложившееся чудовище оказалось таким омерзительным, что я похолодел. Но через миг картинка покрылась квадратами и щелчком вернулась в норму: передо мной снова был Пикачу.
– Я попробую объяснить, Марти, – назвал он меня по имени своим мультяшным голоском. – Вы, наверно, не в курсе, что такое МИ-6. Почитайте в Википедии. МИ-6 – это не мебельная фабрика, оттуда не увольняют. Особенно учитывая ту пикантную область моей профессии, в которую черт меня дернул по дружбе вас посвятить в тот солнечный кембриджский денек под действием новенького, не обкатанного релаксанта… Вы, наверно, не до конца понимаете, какими исследованиями я занимаюсь? Может, вы думаете, что моя работа – обижать чьих-то пожилых дядюшек? Поверьте, то, с чем вы столкнулись, совершенно бесплатно – это мое доброе отношение к Синтии и вечная нехватка статистики. А работаю я для интересов страны. Поэтому я при любом раскладе уцелею – я нужен МИ-6 даже больше, чем их киберотдел, и заменить меня пока некем. Но цена этой утечки для МИ-6 будет так высока, что все остальное окажется выжжено напалмом в большом радиусе. Вы поставили крест на себе? Ваше дело, Марти. Вас не волнует, что по самым разным бытовым причинам за пару дней уйдут из жизни все те полицейские и журналисты, которых вы задумали так подло схлестнуть с геополитическими интересами родного королевства? Оʼкей, они тоже на вашей совести. Может, вы думаете, что спасете дядю, подняв шум? Вы же не идиот, Марти. Никто не сохранит живой экспонат для независимых анализов и свободных репортеров. Даже трупа не останется для исследований. И наконец, Синтия. Вы ее любите, Марти? Хотите, чтобы утром ее нашли в ванной комнате с остановившимся сердцем?
Я молчал, потому что вдруг понял, как он прав. И только нежелание скандала не даст этому парню сделать звонок, чтобы с остановившимся сердцем к утру нашли меня… Или он обязан это сделать по инструкции?
– Харви, – перебил я, – перестаньте меня запугивать. Я принял решение – я хочу спасти дядю Джо. И я сделаю это.
– Вы не сделаете этого, – спокойно сказал покемон.
– Посмотрим, – ответил я. – Или я не Мартин Логан!
– Вы не Логан, – нагло ответил покемон и отключился.
Вскоре мне стала названивать Синтия, но я не отвечал на звонки – просто выключил телефон.
* * *
Заснуть я не мог – ворочался, и мне все время чудился на лестнице за дверью шорох. Мне и раньше представлялась картина, как ночью в эту дверь врываются люди Сяолуна, надевают мне на голову черный мешок, как в кино, и волокут по лестнице. Сейчас мне представлялись невзрачные штатские с белыми глазами убийц – как из фильмов про Джеймса Бонда. Этот бесконечный калейдоскоп заставлял меня дрожать, я чувствовал, что простыня холодная от пота. Под утро мне все-таки удалось уснуть. По крайней мере перед глазами поплыли сумбурные образы: Пикачу, потом я в колледже на каком-то экзамене сдаю свой дизайн-макет, потом лодка на канале в Кембридже, заваленная ведрами и рюкзаками, потом Синтия – как в тот день, когда она подсела ко мне в пабе… А потом я услышал, как в прихожей щелкнул замок и раздалось пыхтение. Уж точно не Синтия, а больше ни у кого не было ключа от моей квартиры. Я распахнул глаза – вокруг темнота. Может, показалось? Снова послышалось пыхтение, затем чиркнула зажигалка, и я испуганно зажмурился, притворяясь спящим. Сердце колотилось так, что я не мог понять: то ли кто-то ходит по комнате, то ли это грохочет у меня внутри.
– Марти! – требовательно раздалось у меня над головой. – Проснись, Марти!
Я открыл глаза.
Надо мной склонился дядя с горящей зажигалкой, и ее огонь отражался в его зрачках.
– Нам надо поговорить, Марти, – сказал он глухо. – Другого выхода нет. Где у тебя зажигается чертов свет?!
– Откуда у тебя ключ, дядя Джо? – спросил я ошарашенно.
– Ты уже забыл, чья это квартира, – с горечью сказал дядя. – Как же я тебя избаловал. Мальчику тяжело жить в квартире погибших родителей, мальчик хочет жить один, в студии, в центре Сохо, он дизайнер…
Я вскочил, зажег свет и начал торопливо одеваться. Мысли путались. Дядя присел на стул и внимательно смотрел на меня. Сегодня он выглядел гораздо лучше: не было ни складок, ни мешков под глазами, лицо было чисто выбрито, а костюм безупречен, как в прежние времена. Только был он немного бледен, а глаза красные, воспаленные. Одеваться под его пристальным взглядом было очень некомфортно. Дядя шагал по квартире, опираясь на трость, и разглядывал мой бардак.
– А Синтия все-таки с тобой не живет, – сказал он желчно.
– Мы встречаемся… Что-то случилось, дядя Джо?
– Случилось, – ответил он. – Я много думал, Марти, очень много. Тот наш разговор во дворе… Он привел меня в жуткую, беспросветную депрессию – я даже не знал, что такое бывает. Я понимаю, ты не хотел этого, но так вышло. Мне уже не хотелось ничего – ни жить, ни есть, ни даже курить трубку, я лежал много дней, смотрел в потолок и понимал, что жизнь кончена и все бессмысленно. Я это понимаю и сейчас. Скажу честно – больше всего на свете мне сейчас хочется умереть и наконец освободиться от этой черноты. Как долгожданный подарок и освобождение от страданий. Но черт побери, я не могу себе позволить этого подарка, Марти! Я его пока не заслужил, потому что у меня есть незаконченные дела на этой земле. И если бог дал мне напоследок немного сил, то это для того, чтобы я делал то, что должен, а не то, что хочется. А должен я, Марти, – он упер в меня узловатый палец, – сделать из тебя человека.
– Что?! – опешил я.
– Сделать из тебя человека, – повторил дядя Джо. – Потому что это ты, Марти, причина моего страдания. После смерти Мэй я остался совсем один, но я справился. Я с достоинством старел, продолжал вести дела в главном офисе, читал книги, подстригал участок, раз в неделю ходил в оперу… А потом снова появился ты, Марти! И сказал мне такое, от чего я потерял весь свой покой, волю и радость жизни…
– Про родителей?
Дядя Джо брезгливо обнюхал пустую бутылку из-под виски, стоявшую на столе, и принялся распахивать шкафы на кухне один за другим.
– Что ты за гадость пьешь? Где твой бар, Марти?
– У меня нет бара.
– Ты что, алкоголик? Только у алкоголиков дома нет бара – они допивают все, что к ним попадает.
Я открыл рот, но не нашелся, что ответить.
– Я много думал, Марти, – снова повернулся ко мне дядя Джо с горечью. – У меня совершенно безвыходное положение. Ты – мой единственный наследник, у нас с Мэй нет детей. Но я не могу тебе оставить «БАК» – ты бестолковая, бесхребетная свинья. Эта ноша убьет тебя. Ты бизнес разоришь, тысячи людей оставишь без работы, а сам погибнешь – либо от жира и алкоголя, либо тебя придушит какая-нибудь циничная Синтия.
– Не смей так говорить!
– Оставить тебя ни с чем, – продолжал дядя задумчиво, – я тоже не могу: ты сын Питера, ты внук Анри. Ты носишь мою фамилию, черт тебя дери, Марти Логан! Все подсказывает мне, что я должен спуститься в гостиную, отпереть сейф, вынуть винтовку и застрелиться. И оставить тебя решать свои проблемы. Но именно поэтому я не могу этого сделать – нет такой опции. И поэтому я здесь.
– Чего же ты хочешь, дядя Джо? – спросил я.
– Я хочу все оставшееся время, которое мне оставлено Господом, – зло произнес дядя Джо, – потратить на то, что я не успел: сделать из тебя человека. Своими руками! Двадцать четыре часа в сутки! Семь дней в неделю!
– Что это значит?!
– Это значит, что ты не получишь наследства – я все активы завещал в Международный Красный Крест. Чертовы волонтеры едут из благополучной Европы раздавать африканским детям лекарства от малярии – по колено в грязи да под пулями! Это они достойны помощи. А не жадная свинья, которая готова просадить чужой миллион в электронную рулетку! Но тебе, Марти, я оставлю нечто более ценное и важное – свою память, свои принципы и опыт. И этот капитал ты будешь монетизировать всю оставшуюся жизнь.
– Но… – Я не мог подобрать слова. – Дядя Джо, ты представить не можешь, как я рад увидеть тебя живым и бодрым!
Но дядя Джо меня даже не слушал. Он хмуро смотрел на часы:
– Я не бодрый и почти уже не живой. Сейчас пять утра, Марти. Запомни это время: это время, когда ты должен поднять с постели свою эгоистичную задницу и отправить ее на пробежку. – Он властно взмахнул тростью и направился к двери. – Вперед, за мной!
– Ты что же, – пробормотал я, – побежишь? В свои восемьдесят шесть?!
– Легкой трусцой и опираясь на палку, – желчно кивнул дядя. – А на углу, когда у тебя перехватит горло и заколет в твоем жирном боку, я тебя еще и обгоню…
* * *
С этого часа для меня начался ад. Неутомимый дядя всегда был рядом, кажется, он даже не спал. Он двигался медленно, дышал тяжело, кашлял, курил и опирался на трость, но постоянно требовал, требовал, требовал и постоянно читал нотации. Иногда – бил меня тростью.
В пять утра он гнал меня на пробежку. Потом заставлял готовить ему завтрак. Потом засаживал меня за французский и заставлял зубрить. Потом мы обедали, дядя сам выбирал новое кафе, мы шли туда пешком, и это было отдыхом, потому что дядя шел медленно, от меня ничего не требовал, а только говорил.
– Посмотри на людей, Марти! – желчно говорил дядя Джо и взмахивал тростью. – У них не будет ни достижений, ни бизнеса – они не умеют жить. С утра они пьют кофе, чтобы заставить себя собраться и выйти из дома, едут на службу и там протирают штаны, вечером идут в паб и выжигают мозг алкоголем, дома включают дебильный сериал и засыпают. Они не просыпаются никогда! Они живут и надеются, что их повысят, полюбят, оценят… Останови любого, спроси: что ты сделал за последние десять лет? Собирал мебель, получал зарплату, взял в кредит машину, встретил подружку и случайно родил ребенка, выбрался на отдых в Прованс? Что ты запланировал сделать в следующие десять лет? Взять новую машину? Они не хозяева своей жизни, это животные, рабочая сила. Человек, который не умеет составить себе план и заставить себя его выполнить, – это животное. Ваше поколение даже не умеет добиваться женщины – вы как листья осенние, вас сорвало с веток, вы в воздухе покружились, столкнулись случайно, если слиплись – упали вместе, не слиплись – упали по отдельности. Ты слышишь меня, Марти?
– Угу, – кивал я.
После обеда мы до вечера занимались бизнесом – дядя рассказывал мне, как строил «БАК», какие хитроумные ловушки обходил и какие приемы выдумывал. Учил бухгалтерии, учил вести переговоры, объяснял тонкости рекламы. Потом мы ехали в офис – там дядя заставлял меня читать тонны бумаг, искать не сходящиеся балансы и выбирать поставщиков. А я все делал неправильно, и дядю Джо это приводило в отчаяние.
– Ты совершенно необучаемая свинья, Марти, – говорил он. – Питер уверял меня, что у тебя нет способностей бизнесмена, но у тебя вообще нет способностей! Ты говорил, что мечтаешь стать дизайнером мебели, – ладно, я отправил тебя в лучший колледж. Прошло восемь лет, где этот дизайн? Где тот колледж? У тебя за спиной все заводы БАК, ты мог сейчас ходить как породистый йоркшир – покрытый медалями всех мебельных выставок! Значит, ты мне врал, что тебе нравится дизайн?
Вечером мы отправлялись ужинать в бар, шли по улице, и дядя давал мне задания. Он требовал, чтобы я подходил знакомиться с девушками, на которых он укажет, причем иногда указывал на старух. Требовал, чтобы я подходил к чьему-нибудь шумному столику и заявлял, что они слишком громко разговаривают. Однажды потребовал, чтобы я подошел к трем чернокожим парням в татуировках, оживленно жестикулирующим в углу на набережной, и сказал, что им здесь нельзя стоять… Я был уверен, что меня побьют, но парни почему-то извинились и ушли. Били меня в другой раз – я получил в пах коленом, а в глаза из баллончика от истерички, к которой дядя велел мне подойти и шепнуть на ухо, что она так красива, что я не прочь заняться с ней сексом…
Потом мы ковыляли домой, и дядя снова читал нотации, пытаясь мне вбить в голову свои истины:
– Ты человек ровно настолько, насколько сумел себя заставить быть человеком.
– Угу, – говорил я отрешенно.
– Когда я называю тебя жирной свиньей, – объяснял дядя, – я говорю не про тебя, а про твое тело, твою голову и мозг. Ты должен стать хозяином, научиться его подчинять себе. Себе, Марти!
– Угу…
– Каждый раз, когда твоя свинья что-то просит, ты должен ей отказать, Марти! Сколько раз ты отказал ей – столько раз ты человек. Ты должен научиться получать удовольствие именно от этого отказа, Марти! Понимаешь меня?
– Угу.
– Ты должен научиться выживать среди стада, в которое превратилось ваше поколение. Мне было проще, Марти, – у меня не было выхода. Погибли мать и сестра Луиза, мне было восемь, у меня на руках был двухлетний брат, нас устроили в приют… Ты знаешь, что такое приют военных лет? Это было очень дрянное детство, Марти. Это не планшеты и не конфеты. Мы были никто и ничьи в разрушенной войной стране. Я пошел в армию, чтобы Анри смог получить образование, – Анри был мой капитал, я в него вкладывался. А когда Анри получил степень по экономике, он стал мозгом, а я стал его руками. Мы не спали, мы не ели, мы работали, Марти! С пяти утра и до полуночи! Знаешь, сколько мебели я собрал вот этими руками за первые двенадцать лет, пока мы не встали на ноги? Знаешь, сколько раз мы ошибались, сколько раз падали и начинали почти с нуля, сколько оскорблений я слышал, сколько встречал циничных и лживых людей, набивавшихся в партнеры?
– Угу…
– Но каждый раз я заставлял себя делать то, чего не желала свинья внутри… Ты думаешь, я жестокий, я требовательный?
– Угу…
– Нет, Марти, это – жалкие крохи той жестокости, которую я ежедневно предъявляю к себе. А иначе я бы уже давно умер.
Он остановился на мосту и принялся раскуривать свою трубку.
– Угу, – сказал я невпопад.
– Я знаю, Марти, – дядя Джо затянулся, – знаю, как я тебе надоел. Я отстану от тебя в двух случаях. Либо когда умру, либо когда увижу, что ты сам хозяин своей свинье, а не плывешь по течению в облаке дерьма и мусора! – Он выпустил изо рта дым.
– Дядя Джо, – не выдержал я. – А курить ты не пробовал бросить?
На его лице появилось задумчивое выражение.
– Пробовал, – кивнул дядя Джо, – но у меня не получилось. Я ведь тоже не ангел.
– Ну, вот видишь! – оживился я, но дядя Джо поднял руку.
– Это лишь значит, что я плохо пробовал или мне было не нужно. Ты хочешь от меня чуда? Тебе показать, как бросают курить?
– Ну… – замялся я.
– Вот так бросают курить, – сказал дядя Джо и кинул с моста свою трубку, а следом полетели зажигалка и табакерка.
Больше дядя Джо не курил.
* * *
Я давно потерял счет дням. Мобильник дядя Джо у меня отобрал. Синтия пыталась звонить, но с ней поговорил он: сказал, что Марти очень занят своим дядей и его надо оставить на время.
* * *
В один из дней мы возвращались домой через мост Миллениум, как вдруг дядя Джо остановился, вцепился в перила, а затем схватился рукой за сердце.
– Дядя Джо! – закричал я. – Дядя Джо, тебе плохо?
Со всех сторон к нам бросились туристы и прохожие. Но дядя Джо помотал головой и вдруг улыбнулся.
– Отпустило! – сказал он счастливо, и прохожие потеряли к нему интерес.
– Сердце? – взволновался я.
– Нет, – дядя Джо потряс головой, – душу отпустило. Посмотри, Марти, какая красота! В какой красивый мир мы попали! – Он поднял трость и указал вдаль, на огни Тауэра, глаза его светились. – Какая красивая Темза!
– Я не люблю Темзу, меня в нее Сяолун головой макал и, наверно, скоро утопит.
– Не утопит, – беспечно откликнулся дядя. – В этом нет смысла – трупы долги не отдают. Сяолун хочет, чтобы ты хорошо работал, хорошо жил и отдавал долг.
– Это он тебе так сказал? – удивился я.
– Это я ему так сказал, – ответил дядя Джо. – Так что расслабься. Ты умеешь радоваться жизни, Марти?
– Не знаю… – растерялся я.
Дядя Джо обнял меня за плечо.
– А ты должен уметь и это, Марти! Ты должен уметь не только приказывать своей свинье, но и выгуливать ее, давать ей резвиться. Ты должен чувствовать красоту, музыку, еду, красивых женщин! И каждый раз ты должен говорить себе: какое счастье, какая красота! Ты понимаешь меня?
– Угу.
Дядя опустил взгляд и стал смотреть вниз, на блики Темзы.
– Здесь очень хороший мир, Марти, – сказал он тихо. – Как мне жаль его покидать. Почти нет войн, везде достаток, всюду эти ваши новые технологии, все, что нам давалось кровью, вы получаете прежде, чем успеете пожелать… Если б только я мог стать опять молодым, Марти! Я бы работал как бык дни и ночи, я бы открывал эти ваши стартапы, как консервные банки. Я бы гонял на велосипеде, путешествовал, искал и добивался свою Мэй… Ох, Мэй…
Он замолчал, улыбнулся и уставился вдаль.
Я стоял рядом, смотрел на огни Тауэра, на огненные блики и все пытался понять, что за необыкновенную красоту увидел дядя Джо. И мне показалось, что я тоже вдруг ее увидел – словно мне передалась наконец его энергия, которую он так долго пытался в меня впихнуть. Мы были на одной волне. И кажется, он тоже меня чувствовал.
– А ведь знаешь, Марти, – сказал дядя Джо, – я был уверен, что навсегда потерял это счастье жить, и мне остался только долг… Но нет, я снова чувствую! – Он обвел тростью все вокруг и улыбнулся совершенно счастливой улыбкой.
– Какое сегодня число, дядя Джо? – вдруг спросил я.
– Пятнадцатое мая, – ответил он без паузы.
Меня окатило холодом.
– Пятнадцатое мая? То есть ты со мной возишься уже месяц?!
– Да, – просто ответил дядя Джо. – И оно того стоило. Да, Марти?
Я молчал потрясенно.
Дядя Джо полез в карман плаща и протянул мне мой телефон. Потом отсчитал из бумажника стопку денег и тоже вручил мне.
– Что это значит, дядя Джо?
– Ты свободен, Марти. Я сделал для тебя все, что мог. Дальше – сам. А я устал. Я поеду домой.
Он развернулся и пошел по мосту, не оборачиваясь. А я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в толпе.
* * *
Я включил мобильник, и мне тут же позвонила Синтия. Она была очень взволнована и раздражена.
– Что происходит? – кричала она. – Где ты был все это время?
– Учился, – сказал я. – Ты в центре? Давай встретимся через час в нашем пабе.
Я купил букет желтых роз, пришел в паб и вручил цветы Синтии. Она была очень удивлена – я ей не дарил цветов давным-давно.
– Желтые розы? – спросила она.
– Викторианский язык цветов, – объяснил я.
– Не знаю такого языка.
– Я тоже на это надеюсь.
– Да ты ли это вообще? – спросила она, оглядывая меня. – Что с тобой стало? Ты же стал худой, ты же… А что с дядей? – спросила она быстро. – Он оставил тебе наследство?
– Нет. Он перевел все активы в Красный Крест.
– Да ты смеешься?! – рассердилась Синтия.
– Я абсолютно серьезен.
Синтия обиженно поджала губы.
– Нет, так не годится, Марти, – сказала она. – Ты должен уговорить дядю оставить наследство тебе! Слышишь? Тебе! Если ты этого не сделаешь, то я не знаю… я уйду от тебя!
– Вот прямо уйдешь? – улыбнулся я.
– Я не могу жить с таким бесхребетным человеком! Мы с тобой столько лет ждали этого наследства!
– Мы? – уточнил я.
– Да, мы! – капризно повторила Синтия. – Мы не чужие люди, Марти!
– Конечно, – кивнул я, – у тебя ведь есть даже ключ от моей квартиры. Ты его не потеряла, надеюсь?
– Нет, вот он…
Я аккуратно взял у нее из рук ключ и поцеловал в щеку.
– Спасибо тебе, Синтия, – сказал я. – У нас было много хороших моментов, которые я запомню навсегда. Но наши пути разошлись, и больше мы не увидимся.
– Как это? – опешила Синтия. – Что это значит? Ты не можешь так поступить со мной!
– Именно так я и должен поступить с женщиной, которая так ждала наследства моего дяди. К тому же я уезжаю в далекую страну, а ты со мной не поедешь. Прощай.
Я поднялся и вышел из паба. На душе было тепло и спокойно.
Добравшись до дома, я выключил телефон и рухнул спать. И привычно проснулся ровно в пять. Но я не успел даже выйти на пробежку, как услышал, что кто-то шуршит у двери снаружи.
Я тихо прошел на кухню и взял два ножа – один в руку, другой заткнул сзади за пояс. Встал сбоку от двери и крикнул: «Входите, не заперто!»
Дверь раскрылась, и вошел незнакомый дядька, которого я со спины не узнал. Но даже если он был от Сяолуна, он был полный, неуклюжий и всего лишь один. Так что с двумя ножами я погорячился – пришлось спрятать за спину и второй.
– Марти, это вы? – спросил дядька взволнованно, с легким польским акцентом. – Я Вацек, шофер дяди Джозефа! У него инфаркт, он в больнице и просит приехать!
* * *
Когда я подошел к дядиной палате, оттуда вдруг вышел Сяолун. Большой толстый китаец в белом халате казался здесь хирургом, а не гангстером. Увидев меня, он тоже опешил. А затем развел руками, словно извиняясь, и бочком-бочком проскочил мимо.
Палата дяди оказалась такой же маленькой, как и его спальня. И лежал он в той же позе на спине, с уплывшими к ушам щеками и заострившимся лицом. Рядом светились медицинские приборы и поблескивали шнуры капельниц.
– Дядя Джо, ты слышишь меня? – спросил я.
– Заходи, Марти, – раздался скрипучий голос. – Прости, что вырвал тебя, хотел попрощаться на всякий случай.
– Что с тобой, дядя? Что говорят врачи?
– Инфаркт. Переутомился я с тобой, Марти.
– Да я вообще не понимаю, как ты все это вытерпел…
– Но я не жалею, – заскрипел Джо. – Это было отличное время, Марти.
– Да, – сказал я искренне. – До сих пор не могу осмыслить.
– Я тебя позвал, чтобы сказать: прости меня, Марти. Я много сделал неправильного и виноват перед тобой.
– Ты передо мной виноват?! – изумился я. – В чем же, господи?!
– Во многом, Марти. Я действительно слишком нагружал твоего отца. Я правда завещал все состояние Красному Кресту и не изменю своего решения.
– Я поддерживаю это, – сказал я. – Я, дядя Джо, еще и присмотрю за ним, за твоим состоянием, правильно ли его используют.
– Как это? – не понял дядя Джо.
– Я решил уехать волонтером в Африку. Потому что хочу стать врачом. Не менеджером, не дизайнером – врачом.
Из глаз дяди покатились слезы.
– Обнял бы тебя, – сказал он, – да понавешали на меня всякой вашей электронной чертовщины твои будущие коллеги.
– Заодно и от Сяолуна спрячусь временно… – Я опасливо покосился на дверь. – Он даже сюда приходил из тебя долг выбивать?
– За Сяолуна меня отдельно прости, – вздохнул дядя. – Это мой начальник охраны. Я подкидывал тебе деньги через него, а когда узнал, как ты их просадил… Хотел заставить тебя научиться работать.
Я открыл рот, и глаза наполнились слезами.
– Дядя Джо, – выдавил я. – Да я сам виноват перед тобой, дядя Джо. Ты даже представить себе не можешь, как я перед тобой виноват! Я буду носить этот камень в душе до конца своих дней.
– Я чего-то не знаю? – нахмурился дядя Джо. – Ты женишься на Синтии?
– Нет, – мрачно усмехнулся я. – С ней я расстался. Все хуже. Настолько хуже, что ты даже не сможешь представить… Оно уже в прошлом. Но…
– Рассказывай, не томи. Что ж ты мог мне такого плохого сделать? Нагадил мне в трубку?
Я помотал головой:
– Не могу рассказать, дядя Джо.
– Тебе станет легче.
– Да. Но тебе – тяжелей. А вот этого я совсем не хочу.
Дядя откинулся на подушку.
– Значит, чему-то я смог тебя научить, – задумчиво сказал он. – Тогда и не рассказывай. Я просто тебя прощаю. А сейчас иди, Марти. – Он откинулся на подушку и закрыл глаза. – Я прожил долгую и сложную жизнь. А теперь мне пора отдохнуть…
* * *
Больше я никогда не видел дядю Джозефа живым, только говорил с ним по телефону. Нет, он не умер к утру. К обеду ему сделали операцию на сердце, и он снова не умер. Но в реанимацию меня не пускали до конца недели. А мне надо было держать слово, и я уехал волонтером в сирийский госпиталь – мне было все равно куда. Я провел там три года, встретил Ингу, а когда вернулся в Лондон, дядя Джозеф уже умер – мы так больше и не увиделись. Зато нам довелось однажды встретиться с доктором Харви – уже после того, как я окончил медицинский колледж и стал работать врачом. Поговорить нам не удалось, хотя я его узнал сразу – Харви привезли к нам в кардиологию без сознания, его подобрали на улице с остановившимся сердцем. Оно отчаянно не хотело работать – сердечная мышца словно засыпала. Мы откачивали его несколько часов, а потом я решился на операцию и поставил ему водитель ритма. Я рассчитывал, что он придет в сознание на следующий день и расскажет, что с ним произошло. Но к утру за ним приехали полицейские и люди из спецслужб – они показали предписание о переводе в военный госпиталь, и больше я его никогда не видел.
Мне до сих пор кажется, что я в любой момент могу набрать номер и позвонить дяде Джо. Кажется, просто здесь, в Лондоне, дяди временно нет. Хотя умом понимаю, что его действительно нет. Таких людей больше не делают, мы утратили этот рецепт.
2017
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий