Как Брежнев сменил Хрущева. Тайная история дворцового переворота

Перевернутый фронт

Из всех обкомов в ЦК шли докладные записки о ходе обсуждения секретного доклада: выворачивались такие пласты недавней истории, что становилось страшно. Отдел партийных органов ЦК знакомил с ними руководителей партии.

Скажем, в Узбекистане публично раскритиковали Усмана Юсуповича Юсупова, который был хозяином республики с сентября 1937 года. 21 марта 1956 года ЦК компартии Узбекистана информировал Москву о собраниях областных партийных активов, на которых обсуждался доклад Хрущева: «На Ташкентском активе выступивший заместитель министра культуры УзССР тов. Азимов подверг резкой критике тов. Юсупова».

Усман Юсупов оправдывался и признавал свои ошибки. Глава республики начинал батраком в родном кишлаке, потом был масленщиком и отжимщиком на хлопкоочистительном заводе в Ташкентском уезде. В двадцать девять лет его сделали секретарем ЦК Узбекистана. Объяснял, что всего лишь исполнял приказы Москвы: «В этот период его роль как секретаря ЦК была сведена к нулю. Позже он узнал, что в его кабинете была поставлена улавливающая радиоаппаратура и, что бы он ни сказал, все было известно органам».

Многие люди реагировали на разоблачения преступлений вождя весьма эмоционально. Львовский обком 6 апреля 1956 года сообщил в ЦК о ходе партийных собраний: «Старый коммунист т. Уткин, который сейчас лежит больной, после ознакомления его с докладом т. Хрущева поднялся с постели, снял портрет Сталина со стены, поставил в угол и предупредил жену, чтобы она никогда не вешала этого портрета».

Из разных областей сообщали, как люди срывали портреты Сталина и рвали их в клочья, разбивали гипсовые бюсты вождя. Аппарат ЦК забеспокоился: «Некоторые партийные комитеты и руководящие работники проходят мимо непартийных и демагогических выступлений отдельных коммунистов, не дают им политической оценки и должного отпора… Обкомы, крайкомы партии, райкомы, горкомы и первичные организации должны давать решительный отпор антипартийным и антисоветским вылазкам, попыткам дискредитации генеральной линии партии и вести непримиримую борьбу против всяких проявлений враждебной буржуазной идеологии».

В информационных сводках замелькали и негативные оценки ХХ съезда: «Зачем все это опубликовали? Подшили бы все это в архив, чтобы не ворошить души народные и не опустошать их… Считаю, что решение не надо было публиковать, оно позорит нашу Родину…»

Никита Сергеевич говорил Александру Твардовскому, которого искренне любил:

– Мне многие пишут, что аппарат у нас сталинский, все сталинисты по инерции, что надо бы этот аппарат… Я отвечаю: да, в аппарате у нас сталинисты, и мы все сталинисты, и те, что пишут, – сталинисты, может быть, в наибольшей степени. Разгоном всех и вся вопрос тут не решается. Мы все оттуда и несем на себе груз прошлого, но дело в преодолении навыков работы, навыков самого мышления, в уяснении себе сути. А не в том, чтобы разогнать.

Прав ли он был? Кто-то, извлекая уроки из трагического прошлого, переменился, а многие остались прежними и все новые хрущевские идеи встречали с глухим раздражением.

Дмитрий Шепилов выступал на партийном собрании Академии общественных наук. Беспощадно критиковал Сталина. Но собранию не понравилось, что Дмитрий Трофимович обошел вопрос об ответственности других членов партийного руководства, сохранивших свои посты. Об этом откровенно заявили преподаватели академии. Особенно резко выступал будущий академик Бонифатий Михайлович Кедров, сын расстрелянного Сталиным активного участника Октябрьской революции. Кедров требовал привлечь к ответственности соратников вождя, которые вместе с ним погубили столько невинных людей. Зал живо реагировал на эти выступления. Шепилову с трудом удалось погасить бушевавшие страсти.

В другой аудитории возник вопрос о личной ответственности председателя КГБ Ивана Серова, бывшего заместителя Берии, за то, что творили органы госбезопасности. Академик Борис Евсеевич Черток вспоминал, как в закрытом НИИ-88, где создавались советские ракеты, состоялся партийно-хозяйственный актив. Доклад по поручению ЦК делал генерал Серов. Его выступление – о сталинских преступлениях – подействовало на аудиторию угнетающе. Когда он закончил, в зале раздался срывающийся женский голос:

– Иван Александрович! Объясните, вы-то где были? Вы кем были, что делали? Наверное, громче всех кричали: «Слава Сталину!» Какое право вы имеете говорить о злодействе Берии, если были его заместителем?

Это говорила пожилая работница листоштамповочного цеха. Серов долго молчал. Потом встал и сказал:

– Я во многом виноват. Но виноваты и все, все здесь сидящие. Вы разве не славили Сталина на всех своих собраниях? А сколько раз каждый из вас вставал и до устали аплодировал, когда упоминали имя Сталина на ваших конференциях и собраниях? Всем нам трудно, не будем предъявлять счета друг другу.

Поляризация мнений была очевидна. Партийные чиновники повторяли формулы из хрущевского доклада. В больших городах интеллигенция буквально бушевала и требовала ответов на множество вопросов: говорите всю правду! Недовольство неполной критикой сталинизма выражали даже некоторые сотрудники КГБ на партийных собраниях в своих коллективах.

Вообще говоря, критика Сталина была настолько осторожной, что многими в стране не воспринималась. Люди просто не хотели верить в то, что им говорили. Смущала и сама атмосфера. Текст хрущевского доклада читали на закрытых собраниях. Публичные обсуждения запрещались, словно речь шла о чем-то сомнительном.

Кому-то рассказ о сталинских преступлениях казался настолько неправдоподобным, что люди, воспитанные советской пропагандой, просто не хотели ничего слышать. Виктор Федорович Стукалин в 1956 году был первым секретарем Бауманского райкома комсомола столицы. По поручению горкома он собрал районный актив. Стали знакомить комсомольцев с докладом Хрущева о культе личности. Письмо ЦК читал второй секретарь райкома Юрий Александрович Бочаров.

«Буквально с первых же слов в зале начался ропот, – вспоминал Виктор Стукалин. – Некоторые комсомольцы выкрикивали:

– Прекратите заниматься клеветой на Сталина! Мы воспитаны партией, и для нас Сталин – это не просто руководитель. Мы знаем его заслуги перед страной и не хотим, чтобы вы порочили великого человека.

Закончилось тем, что решили прекратить чтение… Мы объявили собрание актива закрытым и поднялись к первому секретарю райкома партии Надежде Николаевне Андреевой. Я подробно проинформировал ее о случившемся. Она тут же позвонила в МГК партии Екатерине Алексеевне Фурцевой и все рассказала. Видимо, не только в нашей комсомольской организации была такая реакция. Это привело к тому, что бюро МГК приняло решение не читать это письмо на больших активах молодежи…»

5 апреля 1956 года президиум постановил провести очередной пленум ЦК. Тот состоялся 4 июня с повесткой «Решения ХХ съезда партии и задачи улучшения идеологической работы». Имелось в виду продолжить кампанию десталинизации. Основной доклад поручили секретарю ЦК Дмитрию Трофимовичу Шепилову. Он вскоре представил проект выступления. Вслед за ним предполагалось предоставить слово министру обороны Георгию Константиновичу Жукову. Сохранился текст его непроизнесенного доклада «Состояние и задачи военно-идеологической работы», очень жесткий по отношению к Сталину и сталинским преступлениям.

Но из-за сессии Верховного Совета СССР и совещания руководителей социалистических стран пленум перенесли на 7 июня. Секретариат ЦК уже составил список приглашенных. Но 1 июня пленум перенесли – уже на осень. 31 августа – новая отсрочка – до декабря 1956 года. Теперь уже основным докладчиком утвердили самого Хрущева. Однако пленум по идеологическим вопросам так и не собрали.

Секретный доклад на ХХ съезде породил такую бурю эмоций в стране и мире, что в Москве испугались продолжения разговора. Началась кампания «ликвидация ущерба», нанесенного разоблачением сталинских преступлений.

Отдел партийных органов ЦК разослал итоговую справку «о работе партийных организаций по разъяснению материалов ХХ съезда КПСС». Составители справки били тревогу по поводу «непартийных и демагогических выступлений отдельных коммунистов, которым руководящие работники не дают политической оценки и должного отпора». Имелись в виду просто резкие оценки Сталина и системы. Особенно пугали откровенные и искренние выступления работников академических институтов и творческой интеллигенции.

«Дело дошло до того, что в городе Новосибирске, – возмущались руководители отдела ЦК, – в районе авиационного завода враждебными элементами были вывешены антисоветские листовки. Однако секретарь обкома КПСС т. Дерюгин не придал этому политического значения и даже не сообщил в ЦК КПСС, а местные органы государственной безопасности вот уже две недели не могут разоблачить этих врагов».

Только через три года после ХХ съезда, 21 октября 1959 года, потребовали изъять из книжных магазинов «Краткий курс истории ВКП(б)» – учебник, представлявший собой самую масштабную фальсификацию советской истории.

Сам Хрущев так и не смог разобраться в своих отношениях со Сталиным. 6 августа 1956 года он выступал на общем партийном собрании аппарата ЦК КПСС, говорил о позитивном влиянии ХХ съезда, но заметил:

– Конечно, то, как был поставлен на съезде вопрос о культе личности, резко, но справедливо, вызвало много кривотолков. Врагам удалось получить текст доклада о культе личности и потом основательно его извратить…

Когда предложили переименовать Сталинские премии, Никита Сергеевич возразил:

– А зачем? Да если бы я имел Сталинскую премию, то с гордостью носил это звание.

На приеме по случаю нового, 1957 года неожиданно провозгласил тост за Сталина. 6 ноября выступал на сессии Верховного Совета, посвященной 40-летию Октябрьской революции:

– Критикуя неправильные стороны деятельности Сталина, партия боролась и будет бороться со всеми, кто будет клеветать на Сталина, кто под видом критики культа личности неправильно, извращенно изображает весь исторический период деятельности нашей партии, когда во главе Центрального комитета был И. В. Сталин. Как преданный марксист-ленинист и стойкий революционер, Сталин займет должное место в истории. Наша партия и советский народ будут помнить Сталина и воздавать ему должное.

Никита Сергеевич стал, как говорят моряки, отрабатывать назад.

Хрущев прекратил массовые репрессии. Лагеря опустели. Ему претили сталинские преступления, но следующим шагом должна была стать полная смена кадров, расставание с теми, кто так или иначе соучаствовал в этой преступной политике. Но убрали только самые одиозные фигуры.

Первому секретарю приносили документы о соучастниках сталинских репрессий. Там значились имена людей, сохранявших высокие посты. Никита Сергеевич как политик делал циничный выбор: тех, кто еще был нужен, оставлял, с остальными расставался. Эта двойственность сказывалась во всем. Люди, которых следовало посадить на скамью подсудимых, сохранили руководящие посты. Могли они искренне бороться за преодоление преступного прошлого?

«Тот факт, что господин Хрущев на последнем партийном съезде осудил мертвого Сталина, многие сочли признаком изменения идеологии, – отмечал министр иностранных дел ФРГ Генрих фон Брентано. – А что, собственно, случилось? Люди, которые в течение десятилетий были ближайшими сотрудниками и сообщниками некоего господина Сталина, теперь, проявляя прямо-таки отвратительную лживость и лицемерие, отмежевываются от того, что они делали при нем и вместе с ним».

И тем более Хрущев не в состоянии был осудить саму политическую систему, которая сделала эти преступления возможными.

Смысл хрущевского доклада сводился к тому, что вся вина за преступления ложится на Сталина и нескольких его подручных – Берию и Абакумова. А члены политбюро ни о чем не подозревали. Главное было не допустить и мысли о том, что массовые репрессии стали порождением сталинской системы. Ведь в таком случае следовало бы ставить вопрос о демонтаже всей системы. Поэтому в Москве так не понравились слова лидера итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти о том, что сталинизм – не опухоль, случайно возникшая на здоровом теле, а признак процесса, который привел к вырождению отдельных частей социалистического организма: «Ошибки Сталина, вне всякого сомнения, были связаны с чрезмерным увеличением роли чиновничьего аппарата в политической и экономической жизни Советского Союза, возможно, прежде всего в самой партии».

На серьезные политические реформы Хрущев не решился. Не мог себе представить реальную демократизацию, рыночную экономику или свободу слова, которую танками подавил в 1956 году в Венгрии. И для его окружения – людей необразованных и ограниченных, не представляющих себе жизни по другую сторону железного занавеса, – все это было каким-то проклятием.

А ведь если бы он решился дать стране экономическую свободу, то мог бы осуществить то, что позже удастся в Китае Дэн Сяопину, поклоннику советского НЭПа. В деревне еще оставался крестьянин, умеющий и желающий трудиться. А в городах – искренне верящие в социализм молодые люди.

Но не решился. И все же динамичная политика Хрущева открыла новые возможности. Не случайно хрущевские годы стали временем расцвета литературы и кинематографа. Молодежь откликнулась на его порыв к искренности. Освобожденное от страха и сталинских оков общество ожило.

«Когда стал известен секретный доклад Хрущева о культе Сталина, – писал известный литературный критик Владимир Яковлевич Лакшин, в ту пору пользовавшийся немалым авторитетом у новой культурной аудитории, – возникло ощущение, что мы становимся свидетелями небывалых событий. Привычно поскрипывавшее в медлительном качании колесо истории вдруг сделало первый видимый нам оборот и закрутилось, сверкая спицами, обещая и нас, молодых, втянуть в свой обод, суля движение, перемены – жизнь».

Но Хрущев не переступил через социалистические догмы. И шанс был утрачен.

Никита Сергеевич посочувствовал работникам идеологического фронта, которым пришлось развернуться на сто восемьдесят градусов и критиковать то, что они столько лет восхваляли:

– Очень многие товарищи – бедняги (пусть они на меня за это не обижаются), работающие на различных участках идеологического фронта, сами замазаны в этом деле.

Но именно признаки вольнодумства в обществе породили антихрущевские настроения истеблишмента: антисталинская критика разрушительна для социализма, и эту критику надо остановить.

Мнения в руководстве страны разделились. Хрущева поддержал министр обороны маршал Жуков. Он добивался в первую очередь восстановления справедливости в отношении расстрелянных и посаженных военных. Поставил вопрос о реабилитации красноармейцев, попавших в плен, а потом из немецких лагерей угодивших в советские.

Георгий Константинович, пожалуй, первым рассказал о том, как Сталин и его подручные утверждали расстрельные списки.

– Мы верили этим людям, – говорил Жуков, – носили их портреты, а с их рук капает кровь… Они, засучив рукава, с топором в руках рубили головы… Как скот, по списку гнали на бойню: быков столько-то, коров столько-то, овец столько-то… Если бы только народ знал правду, то встречал бы их не аплодисментами, а камнями.

Министр обороны предъявил членам ЦК архивные документы. Например, 12 ноября 1938 года – в один день – Сталин и Молотов санкционировали расстрел трех тысяч ста шестидесяти семи человек. Жуков требовал ответа от сидевшего здесь же Молотова:

– Скажи, почему все обвинения делались только на основе личных признаний тех, кто арестовывался? А эти признания добывались в результате истязаний. На каком основании было принято решение о том, чтобы арестованных бить и вымогать у них показания? Кто подписал этот документ о допросах и избиениях?

Никто не хотел отвечать на этот вопрос.

Довольно быстро партийные секретари сообразили, что, разрешив критиковать Сталина и преступления его эпохи, они открывают возможность обсуждать и критиковать и нынешнюю власть, и саму систему. Теперь уже в разоблачении сталинских преступлений видели одни неприятности, и ЦК занялся ликвидацией идеологического ущерба.

27 февраля 1964 года Твардовский записал в дневнике:

«Мне ясна позиция этих кадров. Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Никиты Сергеевича, они молчат, но в душе верят, что «смутное время», «вольности» – все это минется, а тот дух и та буква останется…

Их можно понять, они не торопятся в ту темную яму, куда им рано или поздно предстоит быть низринутыми, – в яму, в лучшем случае, забвения. А сколько их! Они верны культу – все остальное им кажется зыбким, неверным, начиненным всяческими последствиями, утратой их привилегий и страшит их больше всего».

Александр Трифонович чувствовал настроения огромного партийно-государственного аппарата. Через полгода Хрущева отправили на пенсию. На первом же заседании нового партийного руководства, посвященном идеологическим вопросам, секретарь ЦК Суслов высказался необычно зло:

– Когда стоял у руководства Хрущев, нам был нанесен огромнейший вред, буквально во всех направлениях, в том числе и в идеологической работе. А о Солженицыне сколько мы спорили, сколько говорили. Но Хрущев же поддерживал всю эту лагерную литературу. Нужно время для того, чтобы исправить все эти ошибки, которые были допущены за последние десять лет.

Суслов четко сформулировал позицию: ошибочно то, что делал Хрущев, а не Сталин. Вся кампания десталинизации – одна большая ошибка. При Сталине хорошего было больше, чем плохого, и говорить следует о хорошем в истории страны, о победах и достижениях. О сталинских преступлениях – забыть. Те, кто отступает от линии партии, должны быть наказаны.

Брежнев сокрушался:

– ХХ съезд перевернул весь идеологический фронт. Мы до сих пор не можем поставить его на ноги. Там говорилось не столько о Сталине, сколько была опорочена партия, вся система… И вот уже столько лет мы никак не можем это поправить.

Леонид Ильич, вознесенный еще Сталиным на олимп (об этом мало кто задумывается), в душе сохранил восхищение вождем и считал катастрофой не сталинские преступления, а их разоблачение. Он хотел оставить в памяти народа достижения и победы, порядок и дисциплину, связанные с именем Сталина, и забыть массовые репрессии, концлагеря, нужду и попрание демократии. Вот почему брежневский аппарат был бескомпромиссен в борьбе за историю.

«На глазах со всей очевидностью отменяются явочным порядком ХХ и XXII съезды – со всем их существеннейшим содержанием и духом, – записал в дневнике 21 апреля 1968 года Александр Твардовский. – Отменяются так последовательно, будто наверху есть уже и документ об отмене, только секретный, – все секретно, все безгласно, даже то, что ясным ясно. Делается это какой-то частью (не малой!) с упоением. А все опять по возрождающейся инерции одобряют, аплодируют, – нет, даже не по инерции, а по глубокой усталости и безразличию, – все встают, встану и я, чтобы не быть взятым на заметку».

Почему крупные чиновники не желали отречься от Сталина и после его смерти? А что же им – признать на старости лет, что они трепетали перед преступником, погубившим столько людей? Признать, что маршалами и министрами их сделал преступник? Перечеркнуть собственную жизнь?.. А вот если Сталин великий, то и они великие.

Однажды в небольшой кампании, где присутствовал член президиума ЦК Анастас Иванович Микоян, речь зашла о том, почему так медленно проходит процесс реабилитации жертв сталинских репрессий. Вдруг Микоян поднялся с места так стремительно, что все обомлели.

– Почему мы, – сказал Анастас Иванович, – устраивали видимость судебного разбирательства… вместо того чтобы реабилитировать всех сразу? Потому что остерегались, как бы наш народ окончательно не уверился в том, что мы – негодяи.

Мгновение Микоян помедлил. Потом заключил:

– Негодяи! То есть те, кем и были мы на самом деле!

Немалому числу людей служба в ГУЛАГе и на Лубянке не просто предоставляла средства к существованию, но и создавала привилегированный образ жизни. В системе НКВД служил примерно миллион человек, вместе с семьями это несколько миллионов, для них в существовании ГУЛАГа не было ничего ужасного. А если еще учесть партийный и государственный аппарат и их семьи?

Но были и соображения иного порядка, важные и для чиновников молодого поколения, начавших карьеру после Сталина. Они не несли никакой ответственности за прошлое. Но тоже защищали беспорочность вождя – по принципиальным соображениям. Если согласиться с тем, что прежняя власть совершала преступления, значит, придется признать, что и нынешняя может как минимум ошибаться. А вот этого они никак не могли допустить. Народ должен пребывать в уверенности, что власть, люди у власти, хозяин страны всегда правы. Никаких сомнений и никакой критики!

На идеологических совещаниях звучали требования «вступиться за годы культа личности, перестать чернить прошлое и печатать литературу, которая воспитывает героизм и патриотизм».

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий