Лига дождя

Книга: Лига дождя
Назад: Глава 2
Дальше: Примечания

Глава 3

Страна мертвых
Лиза узнала о смерти Шуры от заплаканной Мадины, которой эту новость сообщила Ирина, администратор студии танцев. Первым ощущением была пустота: ну умер и умер, Шура и Шура – этим Лиза неприятно удивила Мадину. Спустя два часа ее начало трясти. Лиза забилась в дешевый круглосуточный кабак, где в полном одиночестве попыталась напиться до остекленения, чего за ней никогда не водилось, даже после гибели брата. Но паленая водка оставила голову удивительно ясной. Лиза смотрела в окно, на ночной проспект и с каждой минутой понимала все четче: Шуры больше нет, они никогда не увидятся даже случайно. Из кабака ее забрал мрачный и испуганный Ваня, и Лиза не могла идти – Воробушку пришлось ее тащить считай что волоком, а она молчала, молчала, молчала, и глаза были сухими и злыми. Потом что-то словно сдвинулось в ее голове, и у Лизы началась дикая истерика, которая закончилась тем, что Ваня едва не утопил свою подругу в ванной с холодной водой, потому что у него самого нервы были на пределе, и он слабо понимал, что делает. Наутро Мадина пошла на похороны, а Лизу Ваня не отпустил, хотя она собралась, выглядела вполне адекватно и говорила без слез и срывов. Воробушек проявил не виданный у него ранее ум и догадался, что истерика еще не закончена. Так оно и вышло; через пару дней Гамрян зашел в гости и предположил, что надо бы позвать доктора – Лиза пребывала в полном трансе, отвечая на вопросы только после пятого их повторения. А потом у Лизы был месяц на антидепрессантах, попытка самоубийства и внезапная драка с Воробьем, которая чуть было не переросла в такой же внезапный секс.
После была осень.
А затем Лиза поняла, что заболела.
Первым звоночком стала невозможность предсказывать отдаленное будущее, в чем Лиза раньше не знала затруднений. Она не верила в то, что такие вещи проходят сами по себе и обратилась за помощью к Гамряну, который и обнаружил у Лизы редчайшую магическую болезнь – утечку, во время которой начинают резко таять жизненные силы. Организм в таком случае напоминает сосуд, в котором образуется щель, и вода понемногу вытекает, пока сосуд не становится пустым. К удивлению Гамряна, Лиза восприняла новость о своей болезни достаточно спокойно, сказав, что уже устала переживать и мучиться.
К Рождеству она перестала быть магом – способности вытекли из нее, как вода из кувшина с трещинкой. Разумеется, старые связи остались, да и товарищи никуда не делись, однако Лизе было очень одиноко и тоскливо. Ваня предлагал танцевать – она вежливо отказывалась. Мадина пыталась вытаскивать на вечеринки и праздники, Гамрян предлагал работу на факультете – ответ был таким же, что и в случае с танцами. Никто не знал, чего ожидать, и состояние Лизы, в целом очень ровное и спокойное, не нравилось никому – слишком уж оно напоминало затишье перед бурей. И никто не мог ожидать того, что Лиза тихо и без лишней помпезности выйдет замуж за Эльдара Поплавского, своего старого знакомого знающего мага второго посвящения, имевшего малоприятную репутацию типа с сумасшедшинкой – это мягко говоря. В кругу магов Эльдар считался подлинным психом, чуть ли не оборотнем, который плохо себя контролирует и которого допустили до второго посвящения только после вмешательства влиятельной европейской группы магов. Некоторое время окружающие были в шоке от подобного союза, а Гамрян натурально рвал и метал, прекрасно понимая, что подобные союзы никого до добра не доводят – на Эльдара ему было, что называется, наплевать с высокого дерева, его беспокоила судьба Лизы. Но однажды его собственная жена, типичная женщина гор и совсем не ведьма, тихо сказала ему:
– Геворг, оставь их. Девочке сейчас очень нужна опора, пусть и такая странная.
Гамрян собирался открыть рот, чтобы сказать тривиальное: молчи, женщина, опираться надо на того, у кого хотя бы крыша не едет, но внезапно ощутил, что его Софья права, и промолчал. Необычную парочку оставили в покое, и все пошло почти по-прежнему. Лиза увлеклась живописью и японской каллиграфией, вместе с Мадиной ходила по клубам и дорогим кафе, а в компании Ванечки на каток, и бездельничала, благо накопленные ею за карьеру ведьмы деньги могли позволить не работать по меньшей мере лет сорок, и это еще если не продавать коллекцию бриллиантов восемнадцатого века. А Эльдар трудился. Брак с госпожой Голицынской, которая еще пока была на виду и на слуху, позволил ему подняться из фактического парии к вершинам магической деятельности. Ему наконец-то стали доверять, его авторитет рос, тем более, что информация о припадках, которым якобы был подвержен господин Поплавский с ранней юности, больше не подтверждалась, и имиджу сильного мага, уверенного бизнесмена и прекрасного мужа ничто не мешало. При этом никого не интересовало то, что Эльдар живет в семи километрах от супруги и видится с ней хорошо если раз в неделю. Конечно, он был бы не против сделать свой брак настоящим, а не фиктивным, тем более, что некоторые из особо важных клиентов намекали, что пора бы обзаводиться наследником, однако свое мнение по данному вопросу Лиза высказала предельно жестко: если Эльдар попробует предъявить свои права на супругу, то она на следующий же день с ним разведется, причем скандал будет такой, что всем чертям в аду станет тошно. Эльдар в способностях женушки не сомневался, нарываться не стал и домогательства прекратил.
– Молодец, – подытожил Пономарев свой долгий рассказ о Лизе. – Как ты умудрился-то?
– Как-как, – Шура не особо хотел распространяться. – Через пятак.
Пономарев нехорошо прищурился. Так смотрят перед тем, как нажать на курок, так смотрел Эльдар Поплавский далеким летним утром.
– Ты что-то сказал? – осведомился Пономарев.
Шура покачал головой. Пономарев поставил руки в боки, помолчал, потом полез за сигарами.
– Молодец, – повторил он. – Давно?
– Сами смотрите, – произнес Шура и развел руки, дескать, берите. Пономарев хмыкнул.
– Твои мысли хрен прочитаешь. Я предположил то, чего больше всего боялся. Давно?
– Две недели, – ответил Шура. Этот допрос начинал его утомлять – хотелось отдохнуть после обряда, уехать к Лизе и остаться у нее. – Всего две недели.
– Она тебя узнала? – Пономарев вытащил сигару из пачки, сломал, достал вторую.
– Я убедил ее в том, что она обозналась, – процедил Шура.
Пономарев скептически усмехнулся.
– Еще бы ты ее не убедил. Она теперь пустышка.
– Не надо так говорить, – хмуро посоветовал Шура. Пономарев сощурился, выпустил струйку дыма в низкое серое небо.
– Ладно, пошли.
В город они приехали через час. Всю дорогу Пономарев молчал, периодически хмурясь и кусая губы, а Шура с разговорами не навязывался, глядя на бегущие за окном поля и чахлые посадки и ни о чем не думая – или, может быть, о том, что между ним и остальными людьми теперь всегда, словно толстое стекло, будет стоять подлинное равнодушное спокойствие его истинной сути, которого он раньше не замечал или принимал за хорошую выдержку – последствие качественного воспитания.
Пономарев высадил Шуру в центре неподалеку от филармонии и уехал размышлять о том, чем может обернуться встреча запечатленного даэраны и опустошенной ведьмы. Шура постоял немного, разглядывая афишу группы ХЛюП – Хорошим Людям Плохо – а потом побрел в сторону дома. Нет, пожалуй на Лизу у него сегодня сил не хватит – хотелось упасть в кровать и ни о чем не думать.
И, разумеется, Шура не заметил, как из стоявшей неподалеку машины представительского класса вышел мужчина в старом сером плаще и быстрым шагом двинулся за ним.
– Александр Александрович!
Шуре стоило значительного усилия не обернуться на зов. Я теперь Артур, подумал он, не замедляя шага, хотя голос показался ему знакомым. Вскоре его вежливо, но крепко ухватили за рукав.
– Александр Александрович, душенька моя, что же вы не отзываетесь?
Это был Эльдар собственной персоной. Выглядел он, конечно, не очень: впалые щеки, странно блестящие глаза и трехдневная щетина придавали ему известное сходство с больным или нищим. Впрочем, Шура понял, что вся эта внешняя шелуха не более чем камуфляж для выездной работы. Цепкий взгляд Эльдара впился в Шуру, и тот подумал, что разоблачен окончательно.
– Вы ошиблись, – промолвил Шура, тщетно пытаясь отгородиться. Ему чудилось, что мягкие пальцы ощупывают его, узнавая правду. «Не надо, – подумал Шура, – не надо: я Артур, а Шура убит, я Артур, Артур, Артур».
Чужое имя он повторял, словно заклинание, и взгляд Эльдара постепенно смягчился, пусть и самую малость.
– Что ж, это бывает, – улыбнулся Эльдар, и эта улыбка в сочетании с колким взглядом очень не понравилась Шуре. – Вы очень похожи на одного моего товарища.
– Да? – протянул Шура, решив косить под дурачка.
– Очень, – кивнул Эльдар и отпустил его рукав. – Знаете, случаются такие совпадения иногда.
– Да, бывает, – промолвил Шура.
Эльдар снова кивнул и отступил на шаг.
– Тогда извините, и до свидания. В следующий раз буду внимательнее, – он отсалютовал Шуре и пошел своей дорогой. Некоторое время Шура смотрел ему вслед, понимая, что попадает в неприятности, которые очень плохо кончатся либо для него, либо для Эльдара.
Хотелось закурить. Впервые после школы – он попробовал курить в выпускном классе, когда получил первую за школьную жизнь двойку по физике. Захотелось спрятаться от грядущих проблем, пересидеть где-нибудь спешащие к нему беды, захотелось повернуть все обратно, не купиться на предложение Пономарева и остаться самим собой – живым Шурой Черниковым – решив окончательно и бесповоротно, что все рассуждения о даэране только выдумка и бред.
Дома он упал на кровать прямо в пальто и ботинках, закрыл глаза и попытался ни о чем не думать. Обряд не прошел даром: Шура ощущал, как гудят виски, и ему казалось, что сердце сейчас разорвется. Надо бы спросить Пономарева, как с этим справляться, должно ведь что-то быть. Шура вспомнил Лизу после обряда – тогда по ней ударила отдача, и она долго не могла прийти в себя. Куда девалась отдача у Пономарева? Пришла на него, Шуру?
Размышлять дальше он не стал. Не открывая глаз, протянул руку и взял со столика телефон – номер Лизы можно было набрать нажатием одной кнопки. Техника хорошая штука. В памяти всплыл телефон, который стоял у Шуры дома – совершенно дикий аппарат чуть ли не шестидесятых годов, и диск у него всегда заедало.
– Вы позвонили Елизавете Поплавской. Пожалуйста, оставьте сообщение после гудка…
«Я встретил твоего мужа, и он меня узнал», – подумал Шура, а вслух сказал:
– Лиза, это Артур. Если свободен вечер, то у меня есть билеты на ХЛюП.
Он хотел было добавить, что ни за что не отдаст Лизу ее придурошному супругу, но, разумеется, не добавил.
* * *
На концерт они чуть не опоздали, попавшись на закуску к одному борзому гаишнику, однако в целом вечер прошел хорошо. И, неторопливо бредя по залитой неоновым светом реклам улице после расставания с Лизой, Шура уже не думал о встрече с Эльдаром. Мало ли… у него полно знакомых в этом городе, и натыкаться на них можно постоянно. К примеру, можно наткнуться на маму – а ведь он почти не вспоминал о ней с самого лета, да и теперь мысли о маме отдаются запыленным равнодушием, словно она была для него чужим человеком, соседом, с которым только здоровались и о котором никогда не хотели узнавать подробностей.
Шура почувствовал легкий дискомфорт – будто бы облачко закрыло солнце среди ясного дня.
Ну и что?
«Ты стал другим, – сказала ему улица, перемигиваясь огнями светофоров. – Запечатление не привязало тебя к Пономареву, оно всего лишь пробудило твою подлинную суть – равнодушие и спокойствие. В твоем случае это самый крепкий концентрат, Essence Absolue, никто на свете не может быть настолько спокойным и настолько равнодушным».
«Это неправда, – подумал Шура и сам себе же и ответил: – Правда».
Он остановился у перекрестка и долго смотрел вверх, туда, где наливалась золотом полная луна. Подумал, что раньше испытывал бы настоящий водоворот эмоций при виде полной луны – зрелище действительно было впечатляющим. Сейчас Шура был невозмутим и безмятежен, и не было рядом тех, чьи чувства он мог бы отразить. Он стоял и смотрел. Деревья, фонари, дома застыли перед ним неподвижно, словно симфонический оркестр в ожидании первого движения дирижера, и Шура не знал, что теперь делать.
* * *
Лиза не принадлежала Шуре. Конечно, их роман был в самом разгаре, они встречались чуть ли не каждый день и прекрасно проводили время, однако Шура не мог не воспринимать тонкую пленку отчуждения, отделявшую его от Лизы – пленка была не толще волоса, но Шура чувствовал ее и понимал: не мое. Она не со мной. Не сказать, чтобы его это обижало или задевало, но он все-таки ощущал легкий дискомфорт. И дело было даже не в пухлом обручальном кольце из белого золота с россыпью бриллиантов – Шура и сам не знал, что ему мешает.
И это внутреннее неудобство, некая заноза, что ли, изрядно поранило Шуру в чудесный апрельский день, когда он увидел из окна автобуса Лизу, неспешно идущую по улице под руку с неизвестным худеньким юношей, почти мальчиком. Автобус медленно двигался в пробке, и Шура получил прекрасную возможность рассмотреть парочку – Лиза выглядела безмятежной и довольной, а ее спутник – влюбленным на всю голову. Он что-то ей рассказывал, энергично жестикулируя свободной рукой, а Лиза улыбалась, периодически вставляя некие комментарии, после которых юноша просто заливался смехом. Он был хорош собой и очень мил; Лиза казалась счастливой, а Шура вдруг захотел выскочить на ближайшей остановке и приложить этого хлюпика физиономией об асфальт, да посильнее, до кровавых соплей. Желание было настолько сильным, что Шура едва сумел его подавить.
Однако на остановке он все-таки вышел и почти побежал вниз по улице – по Кировской шли сотни людей, гуляющих и веселых, весенних, но Шура видел только одну пару, бредущую навстречу. Теперь говорила Лиза, в ее глазах плясали хорошо знакомые Шуре лукавые бесенята, а молодой человек улыбался. Это социальная матрица, говорил внутренний голос, на самом деле ты не ревнуешь, на самом деле ты не чувствуешь ничего – Шура не слушал, и вот Лиза увидела его и что-то сказала своему спутнику.
– Привет, Лиза, – произнес Шура, когда пара подошла к нему.
– Привет, – улыбнулась Лиза. – Знакомься, это Данила, мой товарищ.
Данила расплылся в улыбке и протянул Шуре руку, которую тот без всякого удовольствия пожал.
– Артур Ключевский, – представился Шура, отметив про себя, что называться чужим именем с каждым разом становится все легче. – Гуляете?
– Гуляем, – ответил Данила. – Отличный день, правда?
– Отличный, отличный… – пробормотал Шура. Было в этом Даниле что-то такое, отчего ему расхотелось ругаться. – Лиза, наш вечер в силе?
Лиза вопросительно изогнула бровь, а Данила посмотрел на нее так, словно увидел впервые, и от этого его миловидное лицо стало совсем детским.
– А разве мы куда-то собирались? – невинно осведомилась Лиза.
– А ты забыла? – вопросом на вопрос ответил Шура. – Сегодня открытие выставки Саблина, мы собирались пойти.
Лиза нахмурилась, припоминая, а Данила вдруг изумленно и испуганно уставился на Шуру – так можно было бы смотреть на ожившего мертвеца или оборотня. Шура уже собирался спросить у него, в чем дело, как вдруг у Лизы зазвонил сотовый, и, когда она приняла звонок, мужской голос нервно заорал на всю улицу:
– Елизавета Анатольевна! Приедьте скорее, у хозяина приступ!
Лиза побледнела. Ух, как она побледнела – Шура видел ее такой всего один раз – в тот весенний день, когда они столкнулись на улице, и она его узнала.
– Он полдома разнес, мы с Игорянычем в подсобке сидим! – судя по голосу, у говорившего был натуральный истерический припадок. – Приедьте быстрее, ему ж наверно опять…
– Еду, – сурово проронила Лиза и отключила телефон. Посмотрела на Шуру, помолчала с минуту, а потом сказала: – Знаешь, Артур, прости. На выставку лучше завтра.
Шура только собрался ответить, а она уже садилась в такси, оставив на тротуаре обоих своих спутников. Данила помахал ей, а когда такси скрылось в потоке других машин, повернулся к Шуре и произнес:
– А вас ведь зовут не Артур. Вы, – он закусил губу и выпалил: – Саша?
* * *
– На самом деле это совсем не трудно, – Данила скосил глаза к переносице, а потом развел их в разные стороны. – Не трудно для меня, а остальным не по себе от этого. А вас очень хорошо прикрывают. Совсем почти не видно, что вы Саша, а не Артур.
Они сидели в той самой кофейне, куда Шура привел Лизу после встречи у супермаркета. Данила пил кофе, Шура к своему чаю даже не притронулся.
Данила был природным целителем; не так давно, восполняя пробелы в Шуриной эрудиции, Пономарев довольно подробно рассказал и о целителях тоже – людях колоссального магического потенциала, рядом с которыми гаснут и физические хвори, и душевные страдания. Такой вот Данила – молоденький, ясноглазый, с какими-то детскими завитками светлых волос возле ушей – был для истощенной Лизы истинным подарком судьбы. Разумеется, Шура сразу же перестал ревновать, задвинув матрицу куда подальше. Целитель оказался его ровесником. Сам же Шура чувствовал себя старше, и даже не потому, что старше был Артур Ключевский.
Хотя Данила не прошел даже первого посвящения, это не мешало ему с необыкновенной легкостью разбираться во множестве ходов, схем и интриг турьевских магов. Как бы между прочим он посоветовал Шуре не попадаться на глаза Гамряну, который вполне может увидеть, что его студент жив-здоров, да и Эльдар Поплавский тоже не поверил в то, что обознался. Услыхав это, Шура с трудом подавил желание убежать подальше от этого хлипкого провидца, но Данила вдруг посмотрел на него так, что Шура понял: все в порядке, дергаться не надо, и очень хорошо, что есть такой человек, который знает о нем правду и будет при этом держать язык за зубами.
– Как Лиза? – спросил он.
Данила нахмурился.
– Как маг – ноль. Вытекла. Я, конечно, делаю, что могу, но из нее сейчас даже знахарки не восстановить. Как человек тоже не очень, но все-таки получше.
– Как это случилось-то? – спросил Шура.
* * *
Крупный заказ поступил к Лизе от анонимного заказчика, и она недолго раздумывала, браться или не браться за дело. Мадина отговаривала ее, считая, что секретность к добру не приводит, но Лиза хотела как-то отвлечься от тягостных мыслей о погибшем Шуре и согласилась.
Она выехала на точку в пять часов утра. В то же время Данила вскочил как ошпаренный, кое-как оделся и тоже помчался за город. Он не знал, что происходит и куда его тянет чья-то незримая воля, но торопился, боясь опоздать. Когда на обочине Данила увидел припаркованный красный спорткар, то понял, что именно здесь надо остановиться и бежать в лес по узенькой, еле заметной тропочке.
А Лиза тем временем стояла на небольшой светлой полянке, сплетая сеть заговоров. И, разумеется, она не поняла, как и почему твердая минуту назад земля стала превращаться в трясину. Лизу утягивало в болото; она бросала к деревьям светящиеся петли, пытаясь выкарабкаться, но стволы отступали от нее, и петли обреченно рассыпались мутными каплями. Но за минуту до того, как в легкие Лизы ворвалась тухлая, пахнущая ржавчиной вода, Данила ухватил ее за руку и вырвал к воздуху и свету.
Она приняла его за другого. Некоторое время Лиза, перепуганная и не совсем понимающая, что происходит, говорила: «Шура, слава Богу, я знала, что ты жив, Шура». Потом пришла в себя, всмотрелась в своего спасителя, и ее лицо стало бледным и опустошенным, словно она видела на редкость реальный хороший сон, который внезапно прервался, выбросив ее в серую тоскливую явь. Данила помог ей встать и повел к машине. С этого дня началась и утечка Лизы, и ее дружба с Данилой.
– Я никогда так не бегал. Боялся, что опоздаю. Теперь-то, конечно, понимаю, что не опоздал бы: им нужна была только утечка, а не смерть.
– Им? – спросил Шура. – Каким еще «им»?
Данила помолчал, потом заговорил, очень старательно подбирая слова:
– Я думаю, что это твой ведущий. Он мог просчитать возможность вашей эмоциональной связи после запечатления. При желании Лиза вполне способна оборвать пуповину. А перестав быть ведьмой, она утратила эту возможность. Даже если бы вы встретились, то ничего особенного не произошло.
– Понятно, – кивнул Шура. – Но Пономарев один, это все-таки не «они».
Данила сделал паузу и добавил:
– Пономарев не один. У него есть ты.
– Ты это!.. – вспыхнул Шура. – Ты думай, вообще, что говоришь! Я ее пальцем не тронул, понял?! Калхант, блин, недоделанный.
– Ты-то не тронул, – проронил Данила. – Ты в это время в больнице был, чуть ли не в коме. А Пономарев этим воспользовался. Будь ты в разуме, стал бы ему в этом помогать?
– Не стал бы, – выдохнул Шура. – Да я… как бы я мог… – он вскинул голову и посмотрел Даниле в глаза: – Что делать-то будем со всем этим?
Данила допил кофе и перевернул чашку на блюдечко. Темная жидкость растеклась по фарфору.
– Я знаю, как спасти ее, – произнес Данила и отодвинул чашку.
* * *
Спустя несколько дней после разговора с Данилой Шуру остановили на улице два лощеных типа в штатском, которых он сразу мысленно назвал Толстым и Тонким. Шура спешил на встречу с Пономаревым и остановился с явным неудовольствием.
– Господин Ключевский? – спросил Толстый и, получив от Шуры утвердительное «Ну», продолжал: – Господин Поплавский приглашает вас в гости, прямо сейчас.
– Простите, но я тороплюсь, – ответил Шура, и тут Тонкий сделал неуловимое движение левой рукой, и Шура задохнулся от невыразимой острой боли в боку.
– Вам плохо, господин Ключевский? – деланно удивился Толстый, поддержав Шуру под локоть. – Давайте проедем к господину Поплавскому, он вам обязательно поможет. Пойдемте, осторожней здесь…
Шуру аккуратно загрузили в неприметную темно-зеленую «девятку», и машина быстро покатила по проспекту. Боль никуда не девалась, периодически наплывая еще сильнее, Шура тихо поскуливал, пытаясь сообразить, что же теперь делать. Разумеется, Эльдар узнал его, разумеется, он хочет узнать все детали и подробности, разумеется…
Толстый улыбнулся, щелкнул пальцами, и Шура провалился во тьму.
Сознание возвращалось постепенно. Сперва Шура услышал чьи-то голоса, потом стал различать слова:
– Да, дорогая, все в порядке. Нет, если не хочешь, я не приеду. Хорошо, – и затем тот же голос жестко произнес: – Незачем было так его давить. Время уходит.
– Пришлось, Эльдар Сергеевич, – извиняясь, пробасили откуда-то сбоку.
Эльдар, значит. Шура окончательно пришел в себя, но глаза открывать не спешил. Судя по всему, он в загородном доме, о котором как-то раз рассказывала Лиза – до Шуры долетал запах цветущих абрикосов, а Лиза говорила, что дом в целом ужасный, но за абрикосовый сад она согласна терпеть даже присутствие супруга.
– Ладно, идите, – властно проронил Эльдар. – Позову.
Шаги, хлопнула дверь. Снова шаги. Это Эльдар подошел ближе. Шура почувствовал запах дорогого одеколона и элитных сигарет.
– Сашенька, – позвал Эльдар и несильно шлепнул Шуру по щеке. – Сашенька, просыпайтесь…
Еще шлепок. Шура приоткрыл глаза: Эльдар, в оранжевой футболке и зеленых слаксах, склонился над ним.
– Просыпайтесь, – повторил Эльдар и улыбнулся. – Надо поговорить по душам, душенька моя.
– Я не Саша, – промолвил Шура. – Артур Ключевский, приятно познакомиться.
– Да-да, конечно, – Эльдар кивнул и отошел чуть в сторону. – Если вам угодно, можете назваться хоть Карамзиным, хоть Костомаровым. Да хоть царем-батюшкой! – воскликнул он. – Кем пожелаете. Но на мои вопросы вы так или иначе, но ответите правдиво.
– Какие вопросы? – спросил Шура, провел ладонью по лицу. – Где я вообще?
Он увидел, что сидит в мягком кресле в огромной, богато обставленной гостиной – напротив на стене висел большой портрет: Лиза в дорогом платье, с замысловатой прической и в бриллиантах на высокой шее и Эльдар в роскошном костюме, покровительственно положивший руку на ее обнаженное плечо. Эльдар заметил, что Шура рассматривает портрет, и неприятно ухмыльнулся.
– Вы у меня в гостях, Сашенька, здесь нам никто не помешает. А разговор нам предстоит долгий, подробный… Сразу оговорюсь: если вы будете говорить правду, то покинете мой дом в добром здравии, ну а если нет, – он выразительно посмотрел на Шуру, и тот понял: Эльдар действительно сумасшедший и шутить не собирается. – По частям, я так думаю, все-таки хуже. Хотя – это дело вкуса.
– По частям? – переспросил Шура. Руки не связаны – если бы еще не так кружилась голова, то можно было бы сосредоточиться и нанести удар. Для начала просто оглушить, а там видно будет.
– Целиком лучше, – серьезно произнес Эльдар, – впрочем, мне это безразлично. Итак, первый вопрос: где ты был все это время и почему решил вернуться именно сейчас?
– Нигде я не был, – ответил Шура. – Я всю жизнь в Турьевске прожил.
– Да-да, – Эльдар отошел к бару, плеснул в низенький стакан минералки. – Советский проспект, пять, двести десять. Квартира записана на Ключевскую Анну Константиновну. Она вам – кто?
– Сестра, – коротко ответил Шура. Заболтать его, отвлечь, сосредоточиться – и ударить. Если бы еще не так болела голова…
– Ну пусть сестра, – Эльдар отпил воды, покрутил стакан в ладонях. – Впрочем, она вас вряд ли узнает. Так я повторяю свой вопрос, Саша: где ты был, мой хороший, и зачем вернулся сейчас?
Зазвонил телефон на низеньком столике. Эльдар виновато улыбнулся: мол, вот такая незадача, извини – и поднял трубку.
– Да, дорогая.
Лиза. Шура закусил губу, пытаясь сфокусировать зрение на ауру Эльдара. Лиза.
– Я всегда рад тебя слышать. И видеть, – Эльдар улыбнулся – тепло, по-семейному: ему очень не хватало Лизы, понял Шура. Очень. Да, она приезжает к нему, когда у него случается один из припадков, но вот вне их – знать не желает.
– Да, я ему говорил, что дело безнадежное. Даже соваться не хочется. Что, очень просит?
Это была не аура – броня. Сверкающий монолит окружал Эльдара, переливаясь голубым и зеленым: пробить такой нечего и пытаться. Но вот если отыскать ту точку, которая есть в любой, даже самой крепкой броне – тогда можно будет что-то предпринять.
– Хорошо. Ты придешь? – Эльдар закрыл глаза, выслушивая ответ. – Тогда до вечера. Да. Пока. Хорошо.
Он опустил трубку на рычаг и некоторое время стоял молча, не открывая глаз. Шура увидел в его ауре оранжевые искры – тоска. Тяжелая и давящая.
– Это моя жена, – наконец произнес Эльдар. – Вы ведь с ней знакомы, не правда ли?
– Не знаю, – пожал плечами Шура, вспомнив совет из давно прочитанного шпионского детектива: на допросе либо рассказывать все, либо все отрицать. – Откуда мне знать?
– И тем не менее, вчера вы ходили с ней на выставку этого бумагомарателя Саблина, а утром вышли из ее квартиры в самом чудесном расположении духа, – Эльдар повернулся к Шуре и улыбнулся. Очень нехорошо улыбнулся. Шура поежился. – Видите, я в курсе.
– Я не знал, что она ваша жена, – промолвил Шура. – Я не знал, что она вообще замужем. Она не говорила.
Эльдар скривился, будто увидел таракана в тарелке с фондю.
– Да ерунда все это, Саша. Мелочи жизни. Ты бы лучше все мне рассказал по-честному и пошел домой.
– Не называйте меня Сашей, – нахмурился Шура. – Я Артур. И вы явно принимаете меня за кого-то другого.
– Сашенька, эту ерунду вы можете впаривать моей супруге, – сказал Эльдар, и в его голосе появились некрасивые нотки безумия. – Как ведьма она кончилась и не отличает фон знающего мага от фона столба. Но вот мне врать не надо. Я очень не люблю, когда мне врут.
– Вы о чем? – воскликнул Шура. – Какие ведьмы, какие маги? Что за бред?
И тогда Эльдар его ударил. Жест его руки был изящен и красив, а Шуру отбросило вместе с креслом и ударило о стену. Головная боль накатила с новой силой. Выбираясь из-под кресла, Шура думал только о том, как бы сумасшедший маг не швырнул в него иголку – очень заковыристой может быть такая дрянь.
– Ревность мучает? – предположил Шура насмешливо и с долей сочувствия. Комната крутанулась перед его глазами, и он едва не свалился на ковер. Эльдар криво усмехнулся.
– Мне безразлично, Саша, спит она с тобой или нет, – сияние вокруг брони помутнело: нет, ему не безразлично. Ему вовсе не безразлично. – А то, что ты вдруг выпрыгнул киндер-сюрпризом из ниоткуда, мне далеко не безразлично. И эти странные нити в твоей ауре мне совсем не нравятся.
– Вы псих, – сообщил Шура. Эльдар согласно кивнул.
– Ты мне это уже говорил, мой хороший. Я бы все-таки с большим интересом послушал ответы на мои вопросы. А что я псих, так то не новость. У меня и справка есть.
– Ревнуете, – улыбнулся Шура. Он чувствовал безумный азарт Эльдара заставлявший кровь вскипать пузырьками жуткого восторга, а волосы – подниматься на голове жесткими иглами. Это было потрясающее ощущение, истинный водоворот, неотвратимый и безжалостный, в котором хотелось утонуть. Шуру просто распирало от возбуждения, он понимал, что его джинсы вот-вот лопнут – а потом все внезапно закончилось, стекло мутной болотной водой, оставив только покалывание в кончиках пальцев.
– Ну и ревную, – спокойно согласился Эльдар. – Я же все-таки муж ее, мужчина. А у нее, видите ли, старая любовь не ржавеет. Вроде в феврале дело сдвинулось с мертвой точки-то. Но тут господин Черников решил вернуться! В ее жизнь, душу и постель, – Эльдар сделал паузу, подошел к окну и несколько минут разглядывал линялую синицу, деловито копошившуюся на ветке. – Но дело даже не в этом, – продолжал он, не оборачиваясь к Шуре. – Меня очень тревожат неожиданные возвращения сами по себе… Тем более, когда возвращается даэрана с весьма необычными изменениями в ауре. Итак, начнем сначала: ты не Артур Ключевский, ты Шура Черников. Верно?
– Верно, – кивнул Шура. Он вроде бы нащупал что-то в броне Эльдара. Вроде бы. Ошибиться было очень страшно. – Все верно.
– Умница, – одобрил Эльдар. – Рад видеть тебя воскресшим. Действительно рад. Но умер ты летом, а сейчас весна. Где ты был?
– Болел, – коротко ответил Шура.
Эльдар покачал головой.
– Да, это бывает. Но вот что еще меня волнует – ты был объявлен мертвым и вернулся под другой фамилией и с другой внешностью. Повзрослел и постарел, даже скорее постарел, чем повзрослел. Расскажи мне, пожалуйста, хорошо и честно: кто тебе помогал и был с тобой все это время. Как так вышло, что ты уходил обычным человеком – ну, не совсем обычным, но все же – а вернулся вполне определенным магом? Посвящение можно присваивать автоматически.
Шура зажмурился. Потер лицо ладонями, пытаясь сосредоточиться. В броне Эльдара все-таки была щель, не точка, а именно щель – маленькая, с волосок, практически не заметная. Заставить его слушать, неотрывно…
– Я не помню, – признался Шура. – Ничего не помню. Врача, который меня лечил. Медсестер, которые ставили капельницы. Не помню, понимаю, что должен бы, но не помню, – добавил он виновато.
– Это бывает, – кивнул Эльдар и снова направился к бару. – Пить хочешь?
Вода была умопомрачительно холодной, даже зубы заломило. Шура пил и думал, что, похоже, сейчас расскажет Эльдару все. А после этого убьет.
От таких мыслей ему становилось легче.
– И когда ты начал помнить? – спросил Эльдар, опустившись на низенькую банкетку. – Ты садись, в ногах правды нет.
Шура послушно сел на белый кожаный пуфик.
– Итак?
– Помню день выписки, как посмотрел на себя в зеркало и не узнал, – сказал Шура. – Из больницы меня забрал Максим Пономарев.
Эльдар вопросительно изогнул бровь – он и в самом деле удивился.
– Пономарев? Точно?
– Он вел себя так, как будто я ничего не помню, – продолжал Шура. – Сразу стал называть меня Артуром и отвез на квартиру. Я притворился, что и правда ничего не соображаю.
– Зачем? – поинтересовался Эльдар.
Щель в броне стала шире – еще немного и можно бить. Шура начал дышать глубже, собирая энергию.
– Если честно, то не знаю. Правда, не знаю – решил, что так будет лучше.
– Ну да, ну да, – рассеянно проговорил Эльдар, погруженный уже в свои мысли. – Что говорил тебе Пономарев?
– Много. В основном, о том, что я могу быть его помощником, денег поднять побольше. Я узнал, что произошло с Лизой, что она вышла за вас замуж, что она больше не ведьма, – Шура шмыгнул носом, но тут же подумал, что переигрывает. – Ну… Максим говорил еще, что будет меня тренировать, но попозже, по его словам, я еще сил не набрал.
Эльдар слушал, периодически вскидывая взгляд на Шуру, а щель, на которую смотрел Шура, теперь вполне подходила для нанесения удара. Он вспомнил, как в таких случаях вел себя Пономарев, сконцентрировался на щели, ощутив ее как часть себя, и вбросил в нее на выдохе сгусток энергии.
Эльдар охнул и схватился за грудь. Его взгляд был непонимающим и несчастным – он действительно не допускал мысли, что кто-то сможет найти в нем слабое место.
– Что… – прошептал маг, и Шура ударил снова. Теперь он видел, как обнажились энергетические узлы в груди и на лбу – Эльдар был совершенно открыт, беззащитен, и все понял.
– Больно? – спросил Шура. Он видел свое отражение в глазах умирающего Эльдара и не узнавал себя в строгой суровой фигуре, которой частичка чужого безумия придавала какое-то странное, мучительное очарование.
– Лиза, – прошептал Эльдар. – Не трогай Лизу.
– Клянусь, что не трону, – ответил Шура и одним ударом невероятной силы разорвал узлы Эльдара – маг захрипел и свалился на пол. На мгновение пришла тьма, но Шура устоял – его только слегка качнуло. Когда темное облако развеялось, он посмотрел на окружающий мир по-другому. Шура не смог объяснить, что именно изменилось, но перемена была, и он ее ощущал. Шура вздохнул и подошел к Эльдару.
Это было совершенно не интересное мертвое тело. Пневма улетает, сома умирает, только сарк остается, вспомнил Шура Стивена Кинга, которого однажды процитировала Лиза, и направился к выходу, осознавая, что смерть Эльдара сделала его на шаг дальше от Лизы и себя прежнего.
Почему-то ему не было грустно, хотя Шура ожидал именно грусти.
Он вышел во двор и глубоко вдохнул запах цветущих абрикосов. Двор был пуст, только у ворот на пульте охраны сидел молодой человек крупного телосложения. Шура немного постоял, щурясь на весеннем солнце, а потом побрел к воротам, лениво размышляя о том, что первое убийство должно бы все-таки заставить его сердце биться быстрее. А так – не более чем раздавить таракана. Хлоп – и дело сделано.
Охранник посмотрел на него исподлобья, видимо, все-таки не ожидал, что Шура выйдет из дома на своих ногах. Шура широко ему улыбнулся и мысленно дотронулся до висков – взгляд молодого человека сразу стал влажным и немного глуповатым, как у фанатика на религиозном молении. Он нажал на кнопку, и створки ворот расползлись в разные стороны.
– До свидания, – сказал Шура. – Кстати, вам скоро придется искать другую работу.
– Э-э? – бездумно промычал охранник. Казалось, еще немного, и по его подбородку потечет слюна.
– Совершенно точно. Елизавета Анатольевна вряд ли будет здесь жить, – с улыбкой предположил Шура. Охранник радостно закивал. Шура вдруг подумал, что надо бы вернуться в дом и разобраться с Толстым и Тонким.
– Да, надо, – сказал он вслух и бросил охраннику: – Закрой ворота.
Створки послушно поползли назад. Шура развернулся и пошел к дому.
* * *
Вернувшись домой, Шура первым делом принялся сооружать зеркало.
На кухне он взял глубокую миску, налил в нее три пузырька чернил (продавщица в канцелярском отделе торгового центра, помнится, взглянула на него с удивлением – чернила редко кто покупает: студенты давно рисуют чертежи на компьютере, а на инженера, предпочитающего работать по старинке, Шура не был похож) и уставился в миску, пытаясь сосредоточиться на образе мертвого Эльдара.
Постепенно он вошел в транс, и блестящая чернильная поверхность расширилась, превратившись в экран, на котором Шура увидел зал в морге, три стола с телами Эльдара, Толстого и Тонкого. Вскрытие было закончено, лысый старичок-патологоанатом заполнял документы, и выражение его лица было испуганным.
– …иаль…юче… – донеслось из зеркала. Официальное заключение, догадался Шура и нагнулся ниже.
– Официальное заключение – обширный инсульт, – говорил старичок. – А неофициальное – смерть в результате раздробления энергетических каналов. Представляешь?
Шура увидел Гамряна. Декан постарел, стал полнее и угрюмей; сейчас он выглядел, мягко говоря, ошарашенным, и сигарета, которую он крутил в пальцах, уже рассыпала на пол табак – но, похоже, это заметил только Шура.
– Я это представляю только по книгам, – промолвил Гамрян. – Сорок третий год, поединок Соловьевой и Краузе.
– Тевтон, – кивнул патологоанатом. – Но тогда она выдавила ему только один узел, – старик постучал себя по переносице. – А тут раздавлены все узлы и у всех. Я даже не представляю, кто сделал это и смог самостоятельно уйти. Потеря сил просто колоссальная.
Сигарета таки разорвалась: Гамрян посмотрел на ее остатки с искренним изумлением и полез в карман за пачкой.
– Чисто теоретически, – сказал Гамрян, – если бы я попробовал выдавить хотя бы один узел, то неделю провалялся бы мешком. А этот, – он покосился в сторону тел на столах, – убил троих магов, в том числе Оборотня, знаменитого не меньше Тевтона, и ушел, не оставив следов.
– Им можно гордиться в какой-то степени, – произнес старичок.
Гамрян взглянул на него исподлобья.
– Еще бы узнать, кто это! – воскликнул он. – Системы видеонаблюдения вышли из строя, охранник на воротах стал форменным идиотом, и его невозможно просмотреть. Честно тебе скажу: мне страшно.
Шура ощутил что-то вроде насмешливой гордости и поймал себя на мысли о том, что обязательно пойдет в библиотеку Пономарева и узнает подробности о поединке Соловьевой и Тевтона. Впрочем, понятно уже, что для отважной женщины такое сражение вряд ли могло закончиться чем-то хорошим.
– Я даже не представляю, как объявлять об этом, – продолжал Гамрян. – Оборотень убит! Сам Поплавский! Сразу такая паника начнется.
– Да уж, – кивнул старичок. – Если он сумел убить Эльдара, то для него нет ничего невозможного. В принципе.
– И даже воскрешать мертвых, если они хорошие люди, – произнес Гамрян и наконец-таки закурил. – Вот что делать с такой силой?
Шура усмехнулся. Интересно. А говорят, что подслушивать нехорошо; Пономарев не рассказывал о том, что для даэраны нет ничего невозможного. Наверно, боялся, что Шура тогда попытается разорвать путы.
То, что Эльдар окрестил странными вплетениями в ауре, было тем, что французский философ и маг Антуан Мерсье назвал путами – энергетическими нитями, которые пронизывают даэрану, прикрепляя его к ведущему неразрывно и навсегда. В принципе, кто запретит попробовать их разо…
Вспышка головной боли была настолько сильной, что Шура отшатнулся от стола и едва не перевернул зеркало. Вот оно что, нельзя даже помыслить о неподчинении ведущему. Шура зашипел, уткнулся лбом в стену и какое-то время стоял неподвижно, глубоко дыша и пытаясь успокоить горячечное биение в висках. Все хорошо, все в порядке, Пономарев его самый близкий друг и наставник, он будет слушаться и повиноваться.
Постепенно дышать стало легче. Шура смог оторваться от стены, обнаружил, что весь покрыт отвратительным липким потом и поковылял к столу. Снова отлаживать зеркало… а руки дрожат, и пол как-то крутится… Шура уперся ладонями в стол: надо успокоиться. Взять себя в руки, ничего страшного не произошло, все в порядке. А зеркало хорошо бы отладить на Гамряна – Эльдар плыл по течению и выплыл на стол в морге, взять с него больше нечего. А вот послушать декана не помешает.
Зеркало обнаружило Гамряна в кабинете старичка-патологоанатома; декан курил, сидя на низеньком табурете. Чуть поодаль, на стуле, расположилась заплаканная Лиза – у Шуры сжалось сердце: ей было больно, она горевала, и, видя ее скорбь, Шура ощущал себя натуральной сволочью.
– Не убивайся так, – донесся до Шуры голос Гамряна. – Тут все свои.
Лиза вскинула голову и словно хлестнула Гамряна взглядом покрасневших глаз.
– Геворг, у меня мужа убили, – сказала она, – если ты еще не заметил.
Гамрян осекся.
– Прости.
– Прощаю.
В поле зрения Шуры возник патологоанатом – он вошел в кабинет с электрическим чайником и пачкой печенья. Словно повинуясь незримому приказу, декан встал с табурета и отошел в сторону.
– На пол не стряхивать, – произнес патологоанатом. – У меня тут прислуги нету.
Лиза вынула из кармана упаковку каких-то таблеток, вытряхнула пластинку с лекарствами и протянула пустую коробку Гамряну.
– Кто мог это сделать? – каким-то надтреснутым голосом осведомилась она.
Патологоанатом пожал плечами и извлек из ящика стола чайные чашки самого затрапезного вида. Шура подумал, что использовать как пепельницу можно было бы любую из них, однако же в чашки отправились сперва чайные пакетики, потом кипяток из чайника, а уже затем – пилюли сахарозаменителя.
– Давай прикинем с нами, – сказал старичок, передавая чашки Лизе и Гамряну. – Самый сильный и опытный маг в области – это Геворг. Однако, раз уж на то пошло, у него есть алиби.
– Был в институте на лекции, – доложил Гамрян, отпил чаю и поморщился. – Слушай, Валентин Сергеевич, ты в этих чашках отраву крысиную разводишь, что ли?
Лиза усмехнулась.
– Судя по тому, что я увидела, Эльдара попросту размазали по стенке, – сказала она и, выдавив из пластинки таблетку, отправила ее в рот.
– Мне нравятся твои метафоры, – сказал Валентин Сергеевич. – Можно и так сказать. Он даже не успел ничего предпринять; если быть точным, то убийца все проделал за полторы секунды.
Полторы секунды? – чуть было не вскрикнул Шура. Ему казалось, что все заняло не менее трех минут! Вот оно, личностное время и субъективное восприятие событий.
– Гастролеры? – предположила Лиза. – У Эльдара были какие-то трудности с московскими. Он рассказывал, что…
По ее щекам снова покатились слезы. «Неужели при всем своем букете добродетелей он был ей все-таки дорог?» – подумал Шура, и ему стало грустно. Некоторое время Гамрян и патологоанатом смущенно молчали.
– Деньги не поделили, – предположил Гамрян, когда Лиза успокоилась. – Он это и мне говорил. Но, во-первых, даже если это московские, то их тут должно быть минимум четверо. А во-вторых, нет никакой информации о том, что группа знающих магов приехала в Турьевск.
«Ну да, – подумал Шура мрачно, – регистрация у них должна быть по любому, даже если они на полчаса заехали. Даже если проездом были. Все фиксируется».
– Местный? – спросила Лиза. – Но кто? Если это не ты, не Борис, не Аннушка, то кто тогда?
«Вернувшийся мертвец», – мрачно подумал Шура. Гамрян пожал плечами.
– Возможно, это был спонтанный прорыв поля. Он ничего не говорил тебе об эксперименте? По типу того, который проводил Пономарев.
Теперь Шура весь обратился в слух и даже дышал чуть ли не через раз. Валентин Сергеевич налил еще кипятка в свою чашку и промолвил:
– Это ты о том, как он пробовал выйти в Параллель?
Гамрян кивнул.
– Пробовал… Изобретатель х… Прости, Лиз. Лиз. Что тогда было – резкий скачок псионики и раскрепощение подсознания у всех в радиусе трех километров…
Лицо Лизы словно окаменело. Она сидела, напряженная, словно натянутая струна; даже через зеркало Шура чувствовал ее как туго скрученную золотую пружину.
– Четыре изнасилования. Восемь случаев хулиганства. Твой парень погиб, – перечислил Гамрян. – Выброс негатива колоссальный. Вдруг Эльдар решил прокрутить что-то такое в личном порядке?
«Ее погибший парень – это я», – подумал Шура, а Лиза сказала:
– Мне он об этом не рассказывал. Возможно, да, хотел что-то такое устроить, но это теперь не выяснишь. Хотя для выхода в Параллель даже он был недостаточным психом, – Лиза вздохнула и добавила: – Но знаете, в принципе, то, что я знаю о Параллели, вполне вписывается в произошедшее.
Гамрян вытащил новую сигарету.
– Тогда мое предварительное заключение будет таким: смерть Эльдара Поплавского, он же Оборотень, наступила в результате несанкционированных и опасных экспериментов по проверке работы земных заклинаний в параллельной реальности. Предположительно, во время эксперимента не справился с ходом энергетических полей. Его помощники, Дмитрий «Кубар» Тунков и Альберт «Аля» Кашенцев, ведьмаки первого посвящения, погибли, пытаясь закрыть прорыв реальности. Знахарь Михаил Гулайтис, сотрудник службы охраны, находится в критическом состоянии. Все?
Шура хмыкнул. Знахарь на воротах – серьезно Эльдар обустроил свой быт.
– Вроде бы все, – сказала Лиза. – Пономарев нам в принципе помог. Наши отвлекутся на этот эксперимент с Параллелью, а мы спокойно попробуем найти того, кто это сделал, – она вдруг нахмурилась и сжала пальцами виски. – Черт возьми… Такое чувство, словно за мной кто-то наблюдает.
Тут Шура моргнул, и кабинет патологоанатома исчез. Перед ним снова была обычная миска с чернилами. Шура мельком подумал, что это, должно быть, со стороны выглядит очень забавно: сидит молодой угрюмый мужик у стола и пялится в чернила, словно там показывают порнуху. Он посидел еще немного, ни о чем не думая, а потом поднялся и пошел выливать чернила и мыть миску.
Чернила затягивало в сливное отверстие. Шура зачарованно смотрел на темно-синее водяное облако; в висках еще пульсировала боль наказания за ненужные мысли, но уже привычно – так, легкий дискомфорт, не боль. А многомудрый Гамрян будет искать убийцу Оборотня и рано или поздно, хотя бы методом исключения, перебирая всех турьевских магов и их окружение, доберется и до него. Шура выключил воду, поставил миску на полку и снова сел за стол.
Эльдар вел дневник, и сейчас Шура явственно видел перед собой толстую тетрадь в твердой обложке, раскрытую почти в самом конце, и страницу, исписанную угловатым почерком с наклоном влево. Вполне можно читать: «Я ощущаю резкие изменения магического поля Турьевска. На моей памяти такое было только один раз: когда Лиза потеряла способности. Сейчас это говорит об одном: в городе появился очень сильный маг».
Зазвонил мобильник в кармане.
– Артур, это я, – сказала Лиза. Вопреки ожиданиям Шуры, ее голос не дрожал.
– Привет, – произнес Шура. – Как ты?
– У меня несколько часов назад убили мужа, – промолвила Лиза. – Артур… Можно мне приехать?
* * *
Ночь тихо скользила по квартире. Луна со стыдливой кокетливостью заглядывала в окно сквозь легкую французскую штору, словно боялась, что ее не хотят видеть, на кухне едва слышно цокали часы, и было ясно: весна бродит по дому на цыпочках. Лежавшая рядом с Шурой Лиза дышала глубоко и размеренно, а сам Шура висел в блаженном состоянии полуяви-полудремы, когда ни о чем не думается, вроде бы и спать не хочется, но и не засыпать нельзя, и словно качаешься на тихих теплых волнах – то вверх, то вниз.
Шура настолько расслабился, что когда Лиза вдруг позвала его:
– Саша… – он негромко откликнулся:
– Да, родная?
И тут же все очарование весенней ночи испарилось: Шура понял, что Лиза не спит, что она позвала его по имени, и что он, Артур Ключевский, отозвался на абсолютно чужое имя, а это уже настоящий провал.
Шура сел. Надо было что-то сказать, что-то сделать, но он и понятия не имел, что и как. Тонкая прохладная рука легла на его плечо.
– Саша, – повторила Лиза.
– Ты все знаешь, – выдавил Шура. – Ты все знаешь.
– Да, – вздохнула Лиза. – Ты запечатлен?
Она знала все, и это тоже. Она наверняка уже давно обо всем догадалась, а значит можно только предполагать, с какими ощущениями она пришла сегодня к человеку, который убил ее мужа.
– Ты все знаешь, – только и смог повторить Шура.
Лиза всхлипнула и уткнулась горячим лбом в его спину. Ей тоже хотелось многое сказать и о многом спросить, однако она молчала, и Шура чувствовал, как тот синий лед, который вырос между ними за все время их странных встреч, становится толще с каждой секундой, а тишина – глуше и плотнее, и когда на полу зазвякал Лизин мобильник, Шура ощутил невольное облегчение.
Рука соскользнула с плеча. Мне это снится, подумал Шура. Мне это всего лишь снится, и завтра утром все будет не так.
– Алло.
Гамрян говорил так громко, что Шура мог прекрасно его слышать. Вдобавок, в его речи звучал отчетливый кавказский акцент, прорывавшийся в минуты крайнего волнения.
– Ты знаешь, что Черников жив?
Лиза шевельнулась, усаживаясь удобнее. Шура боялся обернуться. Луна за окном остывала застенчивым кремовым цветком, запутавшимся в ветвях сухого дерева.
– Он не может быть жив, Геворг, – сказала Лиза совершенно спокойно, однако Шуру словно током дернуло от этого спокойствия. – Он погиб летом.
– Он не погиб летом, – произнес Гамрян. – Я все понял, Лиза! Черников жив, и именно благодаря ему так усилился в последнее время Пономарев.
– А я ничего не понимаю, – промолвила Лиза, и Шура явственно ощутил, как от нее повеяло холодом. – При чем здесь Пономарев?
Некоторое время Гамрян молчал, а потом заговорил:
– Послушай, Лиза, мне самому казалось, что я с ума сошел. Твои тогдашние догадки по поводу даэраны – ну ведь бред натуральный! А потом я подумал: ведь так вот вдруг мага может усилить только даэрана – и допустил, что Черников жив.
Шура встал с постели и подошел к окну – не мог больше сидеть рядом с Лизой, не мог и все. Голос Гамряна сразу же отдалился, превратившись в практически неразличимое взволнованное бормотание. Луна смущенно подмигнула Шуре; час назад уснул весь город, еще через час он начнет просыпаться, но пока в домах ни огонька, а весенние улицы тихи и пустынны, и весь город кажется декорациями готического спектакля.
– Это невозможно, – услышал он Лизу. – Я видела его мертвым.
Город спал. Никто не видел дивной и звездной апрельской ночи, а Шура был настолько напряжен, что не мог оценить всю ее красоту. Зашелестело одеяло – Лиза села, вздохнула.
– Геворг, сейчас три часа ночи. Давай встретимся завтра часов в десять утра, я хоть что-то буду соображать. Ага?
Видимо, Гамрян согласился, потому что Шура услышал нежный электронный писк выключаемого телефона, а затем – шаги. Лиза приблизилась и встала рядом.
– Он догадался, – сказал Шура. Лиза кивнула.
– Не думал, что так быстро, – промолвил он. Лиза не сказала ничего. Так они и стояли рядом, и Шуре казалось, что апрельская ночь наполнена серебряным снегом и звоном невидимых фарфоровых колокольчиков.
* * *
Утром они уехали из города.
Шура запомнил это утро как очень долгий и нудный кошмар, из которого невозможно выбраться. Лиза собрала вещи буквально за полчаса, затем вызвонила Данилу, который примчался, невероятно испуганный, но с видом человека, морально готового при надобности кинуться под танк с гранатой. У него на плече болтался рюкзак, в котором явно были паек и смена белья на три дня. Лиза легко подхватила свою сумку, бросила Шуре: «Мы уезжаем» – и быстрым шагом направилась к выходу. Через десять минут они втроем уже выезжали на проспект, а через час – на Южную трассу.
Когда Турьевск остался позади, Шуре стало нехорошо. Сначала это было похоже на легкое отравление: его начало мутить, а голова слегка поплыла. В зеркале он увидел свою посеревшую физиономию и успел подумать: эх, что-то не то… Потом Шуру словно охватило множество тугих нитей и стало тянуть назад, в сторону города.
– Стой, – велела Лиза, и, когда Данила послушно остановился у обочины, перебралась на заднее сиденье и взяла Шуру за руку. – Тебе плохо?
Шура попробовал улыбнуться, и еще одна нить перехлестнула горло и принялась затягиваться. Он захрипел и схватился за шею. Перед глазами поплыли алые круги, и сквозь шум в ушах Шура услышал встревоженный голос Лизы:
– Быстрее, Данька. Его тянет ведущий.
Машина сорвалась с места, и нити тотчас же натянулись сильнее. Шуре подумалось, что его либо задушит, либо выдернет из машины и поволочет по дороге обратно в Турьевск. Они с Пономаревым неразделимы, их обоих пронизывают тысячи нитей, и никакими силами невозможно эти нити разорвать… Шура корчился на сиденье, подвывая от боли, мир плавился, закручиваясь винтом и впиваясь в виски, и во рту почему-то был вкус крови, а челюсти стискивали что-то тугое и горячее…
– Дань, быстрее!
Машина свернула с шоссе и понеслась по проселочной дороге, подпрыгивая на ухабах. Лиза держала голову Шуры и прикосновение ее пальцев к затылку было единственным, что он мог воспринимать сквозь пульсирующий поток боли. Когда алая пелена перед глазами становилась тоньше, то Шура мог видеть, что едут они уже не среди полей, а по лесу, и дорога идет среди толстых темных деревьев, которые весна едва затронула зеленой плесенью свежей листвы.
Мир людей и страну мертвых здесь разделяла пленка реальности не толще волоса. Вдоль дороги тянулись ряды призрачных заколоченных домов, и от Шуры не утаились тени, которые мчались за автомобилем. Тени, тени, тени… они клубились и дрожали, то становясь гуще и зернистей, словно изображения на старой фотографии, то почти рассеиваясь в воздухе. К боли добавился ужас, а когда Шура услышал знакомое щелканье и угрожающий шелест хвостов звуггов, то его пробил отвратительный ледяной пот.
Но вскоре лес для Шуры исчез – его место занял залитый ярким солнцем летний луг, жаркий июльский полдень, разнотравье. Запах цветущих растений мягко дурманил голову. В травах играли двое детей, мальчик лет шести и совсем еще маленькая девочка, их русые макушки то исчезали среди пижмы и ромашек, то возникали снова – дети ловили жуков и играли с пчелами. Шуре хотелось остаться на этом лугу с этими детьми, но кругом снова был лес, и деревья склонялись над дорогой, будто рассматривали машину, что-то скреблось в крышу, словно пыталось вытащить пассажиров, и дышать становилось…
Нити затянулись еще туже, и под их тонкий звон Шура утонул во мраке. Что-то с легким хлопаньем лопалось в его голове, но он уже не слышал этих тихих призрачных звуков.
Но он не умер. Спустя несколько минут автомобиль таки смог прорвать незримую завесу, и Лиза увидела край леса, а за ним – зеленые холмы, маленькое и почти идеально круглое озеро: осколок неба, синее донышко изумрудной чашки, а чуть поодаль, на одном из холмов – маленький домик в окружении низеньких цветущих вишен, и весь этот кусочек весны был залит настолько ярким и беззаботным солнцем, что на мгновение Лиза зажмурилась. Машина выехала из-за деревьев, и что-то сомкнулось за ней плотной непроницаемой завесой, но в природе этой завесы Лиза не могла сейчас разобраться. Данила облегченно вздохнул и устало опустился на руль.
– Все живы? – спросил он едва слышно. Лиза кивнула, а тут и Шура шевельнулся и задышал глубже, чувствуя, как спеленавшие его путы растекаются серым туманом. Некоторое время он просто дышал свежим весенним воздухом с привкусом вишневого цвета, а затем открыл глаза и посмотрел на Лизу. Она была рядом, она пахла страхом, кровью и болью, и Шура невероятно отчетливо понимал, что любит ее – по матрице ли, по инстинктам или еще как – неважно: просто любит, как умеет…
– Данил, там в бардачке пластырь, – промолвила Лиза. – Дай, пожалуйста.
Шура опустил глаза и увидел, что на правой руке Лизы наливаются черно-красные синяки от укусов и кое-где сочится кровь. Данила вынул пластырь, Лиза протянула ему руку, и он принялся обрабатывать раны.
– Человечий укус хуже собачьего, – проговорил он, настороженно косясь в сторону Шуры. – Тут, по-хорошему, надо бы пару швов наложить…
– Я не бешеный, – буркнул Шура и осторожно коснулся колена Лизы. – Прости.
– Ничего, – ответила она, стараясь не смотреть в его сторону. Данила открыл дверь и выбрался из машины, постоял немного и сел прямо в траву.
– Приехали, – вздохнул он. – Конечная.
* * *
Мобильники здесь не работали, даже хваленый Шурин «Апфилл», который, по заверениям Пономарева, никогда не бывает вне зоны доступа. Ключи от дома обнаружились у Данилы – по тому, как уверенно он открыл дверь и вошел внутрь, Шура понял, что целитель бывал здесь раньше, и не раз.
– Прошу в гости, – позвал он, и Лиза прошла в дом, а Шура поплелся за ней. Ему все еще было нехорошо – казалось, что каждая мышца в теле нашпигована иголками. А в доме было светло и тихо, и, вопреки ожиданиям, не пахло той гниловатой сыростью, которая есть во всех необитаемых домах. Впрочем, этот дом не создавал впечатления необитаемого – здесь почти не было пыли, дорожки на полу оказались выметенными, а изящные занавески на окнах – чистыми, и даже ходики на стене весело стучали, показывая точное время. Лиза прошла в одну из комнат и сказала оттуда:
– Я буду здесь, а вы соседнюю занимайте.
– Хорошо, – послушно отозвался Данила и пошел по коридору, волоча прямо по полу свою немудреную поклажу. Шура чувствовал, что целителю очень плохо физически, но не знал, как и чем ему можно помочь.
В отведенной им комнате помимо очень хорошей мебели оказался даже телевизор – «Горизонт» 1985 года выпуска. Пока Данила пытался открыть окно, Шура нажал на кнопку включения – телевизор не работал, и это почему-то показалось Шуре забавным.
– Из развлечений только книги, – Данила кивнул в сторону стеллажа Ikea, под завязку забитого разноцветными томиками в мягких переплетах.
Шура подошел поближе – сплошная фантастика и ужасы – и не сдержал усмешки.
– Антон очень любил такие книжки, – сказал Данила. – Ну, тот маг, который жил здесь раньше. Читал и откровенно глумился. Знаешь, я был у него еще пацаном… Так вот, представь: сидит в кресле такой старенький-старенький дедушка, читает Головачева и в голос хохочет. Я тогда очень удивился.
– А где сейчас Антон? – спросил Шура.
Данила улыбнулся – светло, грустно и как-то беззащитно.
– Умер он. Зимой, два года назад. Ему тогда за девяносто было.
Шура промолчал. В открытое окно дул ветер, пропитанный ароматом вишен. Шуре подумалось: хорошо, что здесь нет абрикосов… и подумалось еще, что вчера, только вчера! – он убил человека. Почему ему не больно, не горько, не стыдно, в конце концов, почему ему никак – тускло и скучно, как в комнате с давно не мытыми окнами. Или он действительно перестал быть Шурой и превратился окончательно в Артура?
– Ребята…
Он обернулся. На пороге стояла Лиза и смотрела так… Шура не понял, как именно, но подумал, что примерно так смотрит тяжелораненый на врача, который должен сделать ему операцию.
– Что, Лиз? – спросил Данила. Она помолчала и выпалила:
– Пойдемте. Надо бы начинать.
* * *
Отец ушел, когда Шуре было восемь. Он ушел не к кому-то – просто собрал вещи, потрепал Шуру по макушке и, сказав: «Держись, парень, а то она и тебя укатает», закрыл за собой дверь. Мама тогда не проронила ни слезинки, она вообще почему-то не плакала, а вот Шура лег на кровать, свернулся калачиком и зарыдал так, что у него случились судороги. Потом с ним работал психолог, и Шура практически забыл и уход отца, и его почти равнодушный жест, и свои слезы, а тут…
Они вышли из дома и устроились на холме. Данила начертил каким-то ржавым ножом круг и Лиза встала в центре. Шура хотел взять ее за руку, но не взял.
Мама говорила с соседкой на кухне, когда предполагалось, что Шура спит, и он услышал многое: и то, что обожаемый отец был полным ничтожеством и идиотом, и то, что он наплевал на жену и предал сына – а Шура обнимал потертого плюшевого медведя, которого отец подарил ему на день рождения и беззвучно плакал, пока спазм не пережимал горло, и он не начинал задыхаться.
Данила перекачивал энергию, конечно, не так чисто, как Пономарев, однако очень хорошо и технично для своего возраста и уровня. Лиза стояла абсолютно неподвижно и лишь один раз тихо сказала:
– Жжет…
Данила сразу же перестроил рамку, и Шура поморщился: на какое-то время темно-синий поток энергии стал колючим, оцарапал ладони и горло.
Почему ему было настолько плохо тогда? Чье поведение он послушно отражал – неужели одноклассницы Лерки, что сидела с ним за одной партой, которую тогда бросила мама, и у нее случались нервные припадки прямо на уроках – тогда за ней приходила бабушка и забирала ее домой, а Шура провожал зареванную, шмыгающую носом девчушку до раздевалки и помогал ей надеть старенькое пальтишко, и бабушка смотрела на него внимательно и понимающе. Да, наверно, Лерка…
Шура стоял и смотрел, как Лизу опутывает золотистая пряжа, которую протягивал через него Данила. У них получится, должно получиться – Лиза снова станет собой, Лиза снова будет…
Данила не удержал рамку, и поток искривился. Шура смог кое-как его выправить, но на ногах не устоял, и упал на колени в молодую траву. Где-то вдали остался круг, Данила, Лиза, пребывавшая в чем-то вроде транса – Шура не видел и не слышал.
В стране мертвых тоже была весна. Шура обнаружил себя на лужайке в маленьком тихом березнячке. Все кругом было залито теплым и ласковым солнцем, и Шура вдруг подумал: не так уж это и плохо – быть здесь. Он огляделся и обнаружил чуть поодаль брата Лизы – тот сидел на поваленном стволе дерева в компании…
Шура нервно сглотнул. Рядом с братом Лизы расположился его двойник – кучерявый юноша в серой футболке с неразличимым от множества стирок рисунком, черных джинсах и стоптанных кроссовках. Шура узнал эту одежду – он всегда так ходил гулять с соседской собакой, когда еще учился в школе. Неужели у вещей тоже есть страна мертвых? Двойник вытянул ноги и запрокинул голову, подставив лицо солнечным лучам – на окаменевшего от изумления Шуру он даже не взглянул.
– Не обращайте внимания, Артур, – подал голос брат Лизы. – Это мой приятель, Черников. Хороший, в принципе, парень, но с ним случилась беда не так давно.
– Мелочи, – откликнулся двойник, и его голос оказался совершенно незнакомым, это не был голос Александра Черникова. – Наткнулся на наркоманов в парке.
– Нам обоим с этим повезло, – сказал брат Лизы. – Наткнулись на наркоманов, нас наткнули. Не обращайте внимания, Артур, я сам не знаю, с чего это он сегодня такой говорливый.
Шура молчал – онемевший и беспомощный, он просто не знал, что теперь делать и как быть. Его прошлое сидело неподалеку – все то, чего он лишился при запечатлении и чего еще не осознал до конца. Он мог бы подойти – к самому себе? – и постараться понять, что все-таки произошло, и кто именно остался жить, а кто погиб на берегу пруда однажды вечером. Он мог бы… но двойник вдруг встал и побрел своей дорогой – через несколько мгновений он скрылся за деревьями.
– Он гуляет сам по себе, – прокомментировал брат Лизы. – Однажды его просто заберут звугги.
У Шуры по спине пробежал холодок. Брат Лизы смотрел на него пристально, однако равнодушно, словно его интересовал не Шура, а что-то другое.
– Что вы хотите делать с Лизой? – спросил он. – Этот мальчик… что он задумал?
Шура помотал головой, пытаясь сосредоточиться, и вдруг увидел, что брата Лизы зовут Кириллом, что он был самым настоящим некромантом – магом, способным управлять мертвыми – и что именно поэтому его и убили, подослав обколотого подростка, вооруженного заточкой, в больницу, когда Кирилл, врач-терапевт, был на дежурстве. Таково было решение группы магов, в которую, по счастью, не входил Гамрян – а вот Пономарев, похоже, входил. Точно, входил.
Кирилл едва заметно кивнул, словно соглашался с полученной Шурой информацией.
– Так что же задумал целитель? – продолжал он. – Нарастить новую ауру и укрепить каркас? Или запаять щель? Чем вы там сейчас занимаетесь?
– Все правильно, – кивнул Шура. – Наращиваем и укрепляем.
– Хорошо, – Кирилл обернулся и некоторое время смотрел в ту сторону, куда удалился Шурин двойник, прислушиваясь к чему-то, что не слышал Шура. – Только будьте готовы к тому, что вас ищут, и времени вам отпущено очень мало.
– Понятно, – промолвил Шура. Кирилл встал и, сунув руки в карманы видавших виды брюк, добавил:
– А Эльдара убивать не стоило, Артур. Он, конечно, был псих, и я от этого их брака тоже не в восторге, но убивать не стоило. Он не успел вам навредить. – Кирилл вынул из кармана большую серебряную монету на шнурке, покрутил в пальцах и спрятал обратно. – Если встретитесь с ним здесь, то попробуйте притвориться этим малахольным Черниковым. Хотя какой из вас, на фиг, Черников.
Он вздохнул и побрел туда, куда отправился двойник.
* * *
Вечер выдался теплым, но каким-то по-осеннему прозрачным. Шура ушел прогуляться, оставив спящую после ритуала Лизу на попечение Данилы, который мучился от головной боли и мечтал об анальгине. Говорить с ним не хотелось – вообще не хотелось говорить, делать что-то. Он ушел к озеру и сел на прогретые за день мостки. Запах воды, теплого дерева, растущей травы слегка кружил голову, словно хороший коктейль; Шура смотрел, как сползает за лес солнце, как среди темных стволов начинает клубиться туман – нехороший, неправильный какой-то туман, который, впрочем, не мог пробиться за черту, установленную когда-то старым колдуном. В доме зажегся свет. Отсюда, с мостков, Шура видел тихую золотую искру, и ему было легко и немного грустно.
«Чью грусть ты отражаешь?» – спросил внутренний голос и не получил ответа на свой вопрос. Шура смотрел на лес, на воду, слушал, как бродит вокруг весна, чувствовал, насколько одинок – невероятно, космически одинок. Где-то совсем рядом были люди, его женщина («Твоя ли?» – не замедлил встрять внутренний голос), его друг («Друг ли?») – а ему казалось, что вернулся в вечер в парке почти что год назад, когда принял решение, и все изменилось окончательно и бесповоротно. Где-то бесновался Пономарев, пытаясь отыскать свою драгоценную пропажу, где-то Ваня и Мадина искали Лизу по всем знакомым, где-то ждал похорон Эльдар – вчера, только вчера он был жив, а сегодня… Шура смотрел в воду, но видел только клубящийся водоворот чернил, черные паутинные нити, которые извивались перед ним, заслоняя зрение и сбивая дыхание. Тихий огонек дома, тепло идущей весны, спокойствие вечера – все это осталось позади, а в мире Шуры остались только чернильное облако и запах гари.
Впрочем, выход из этой ситуации как раз был, и Шура удивился, как не додумался до него раньше. Конечно, это было гадко, больно и мерзко, но это лучший вариант из всех возможных – снова стать собой, понимая, что Лиза и Данила справятся и без него. В конце концов, кем он стал? Стоит ли о нем жалеть вообще?
Он поднял голову, с усилием оторвав взгляд от воды, и увидел Эльдара. Тот стоял совсем рядом, и Шура, пожалуй, осекся бы, называя его мертвецом – абсолютно живой, со знакомым нервным блеском в глазах, наглый, красивый и энергичный, именно такой, каким Шура увидел его впервые.
– Здравствуйте, Сашенька, – ласково промолвил Эльдар.
– Здравствуйте, – ответил Шура.
– Плохо вам? – осведомился Эльдар и на мгновение преобразился: Шура понял, что муж Лизы действительно мертв: коротенькая тень у его ног съежилась и исчезла.
– Плохо, – кивнул Шура.
Эльдар вздохнул и сел рядом – старое иссохшее дерево мостков даже не скрипнуло.
– Бедный мальчик, – сказал он. – Я не держу на вас зла, мой хороший.
– Спасибо, – сказал Шура.
Эльдар усмехнулся и похлопал его по руке – ладонь мертвеца оказалась сухой и прохладной.
– А все потому, что мама не научила вас одной простой вещи: никогда нельзя принимать решения сходу, тем более, такие важные решения. Например, убить трех магов и знахаря. Или вернуться из мертвых к женщине, которая вас узнала сразу же. Или пройти запечатление.
– Он сказал, – Шура закусил губу, пытаясь удержать слезы. – Он сказал, что я смогу помочь Лизе.
– Да знаю я, что он сказал, – ухмыльнулся Эльдар. – На что еще можно поймать такого прекраснодушного мальчика – конечно, на россказни о счастье для всех и практически даром и байки о чести и долге. Это, князь, голубчик, старые бредни, а нынче свет поумнел, и все это вздор. Зачем надо было принимать скоропалительные решения по такому сложному и трудному вопросу? Не посоветовавшись, не узнав себя лучше, книг не почитав, в конце концов?
– Он сказал, что я смогу помочь Лизе, – повторил Шура.
Эльдар кивнул.
– Помог?
Шура повел плечом.
– Не знаю… Правда, не знаю.
Помолчали. Солнце окончательно уползло за зубчатую кромку леса, и туман среди деревьев приобрел нехороший зеленоватый оттенок. Эльдар проследил за взглядом Шуры и произнес:
– Здесь такое бывает, Саша. Не бойся.
– Я и не боюсь, – пробормотал Шура; казалось, туман ощупывает границу прохладными влажными лапками, и из леса доносятся разочарованные стоны его невидимых обитателей.
– Сейчас я все обдумал, – сказал Шура. Эльдар смотрел на него мягко и испытующе. – Мне понятно, что ситуацию можно изменить только одним способом, и это будет правильно. Лиза… Ну, она справится, Данила ей поможет, ей многие помогут – Гамрян, Ванька. И у нее больше не будет проблем из-за меня, никаких. – Он нахмурился, понимая, что незачем все же рассказывать об этом мертвецу, которого он сам и убил. – В общем, я принял решение, – отрезал Шура и уставился на воду – там уже отражался месяц и первые звезды.
– А ты уверен, что это решение не приняли за тебя? – поинтересовался Эльдар. – Что это именно твои мысли и выводы?
– Чьи же еще-то? – удивился Шура.
Эльдар усмехнулся и встал – мостки под его ногами не дрогнули.
– Тебе виднее, конечно, – сказал он. Сквозь его тело Шура теперь мог видеть озеро и холмы. – Но прежде, чем действовать, подумай еще об одной вещи: почему я решил простить тебя?
– Подумаю, – пообещал Шура.
Эльдар кивнул ему и спрыгнул с мостков на воду.
– Умничка, – проговорил он и пошел по воде на середину озера. Шура смотрел ему вслед: Эльдар становился тоньше и прозрачней, пока не растворился окончательно. Над озерной гладью поднялась легкая струйка пара, и со стороны леса донесся вопль: так, должно быть, кричат души грешников в аду на сковородах.
Для меня ада не будет, устало подумал Шура. И рая тоже. Corpus sine spiritum cadaver est, так что надо просто вернуть все вещи в исходное положение.
Он устроился на мостках поудобнее, протянул руку и сорвал молодую зеленую травинку, росшую у самого берега. Она упоительно пахла жизнью, каждая ее клеточка призывала: жить, жить, жить! – и на какое-то мгновение Шура услышал этот гордый, сладостный зов. Потом он произнес несколько слов из выданного Пономаревым арсенала, и травинка умерла в его пальцах, но зато приобрела ледяную остроту и твердость лезвия. Шура помедлил и коротким резким взмахом располосовал правое запястье.
Кровь выступила неохотно, словно его тело не желало умирать и боролось за жизнь. Жизнь, жизнь! – пела мертвая травинка в пальцах; Шура поморщился и прочертил на запястье еще три полосы, а затем лег на мостки и опустил руку к воде.
Кровь падала лениво, как густой тягучий сироп.
Что такое спин? Ты показывал на прошлом занятии, а меня не было.
Шура смотрел в небо – звезды были крупными и лохматыми, будто белые осенние цветы. Они казались возбуждающе пряными на вкус и пахли зеленым чаем.
Шур, ну я же ведьма…
…и любить тебя опасно…
Но тем не менее…
…я попробую. Даже если ты против, я все равно попробую.
Он слышал эхо от падения капель в воду – тихое, печальное эхо.
Головой надо думать. А не грешным делом.
Лиза… Кого я отражаю сейчас? Ваню?
Головой надо думать…
– Бедный глупый мальчик, – на лоб Шуры легла рука мертвеца. – Ну подумай сам: ты не убийца. Ты орудие убийства. Тебе приказали убрать меня – и ты убрал. Тебе приказали замести следы – и ты замел. А теперь тебе велели умереть, потому что ты осмелился ослушаться – и вот ты послушно умираешь…
И Шуру словно окатило ведром холодной воды – так, что он сразу вобрал в себя весь окружающий мир: и огражденный от внешних воздействий и проникновений уголок старого колдуна, и хищный туман в лесу, и Эльдара рядом, и ползающих неподалеку звуггов, и Лизу в доме, и себя, и боль в распоротой руке, и возможность на краткий миг, на доли секунды – всё? уже всё… – чувствовать и понимать самому.
Тогда Шура вскочил и заковылял прочь от озера. Пару раз он спотыкался и падал, когда боль становилась совсем уже невыносимой, но все равно поднимался и двигался дальше, и ночь кричала: жить, жить, жить! – и пахла травой и его кровью.
Данила сидел на крыльце; красивый фонарик освещал страницы книги, лежавшей у него на коленях. Шура вывалился из темноты, как партизан из леса, и от неожиданности Данила даже ойкнул.
– Саш, ты чего такой, ты где был, – начал он и тут увидел его разрезанную кровоточащую руку и осекся. Глаза Данилы стали большими и круглыми, словно у девчонки, увидевшей мышь.
– Пластырь дай, – сказал Шура, уставившись в землю и понимая, что не сможет сейчас посмотреть Даниле в лицо. – Я порезался.
Данила не шевелился, глядя на Шуру испуганно и непонимающе.
– Порезался я, – устало повторил он. – Порезался.
* * *
Проснувшись утром, Шура некоторое время не мог понять, где находится, и почему вместо уже привычного запаха дома старого колдуна он чувствует аромат своей мажорной квартиры. Потом он открыл глаза и вспомнил, что вчера вечером они вернулись в Турьевск, и что все закончилось хорошо.
– Смотри, – сказал Данила. – Смотри, что она делает.
Лиза сидела на траве, держа сложенную лодочкой ладонь перед собой – над ладонью парила пустая сигаретная пачка. Повинуясь взгляду Лизы, она то поднималась выше, то опускалась, и воздух вокруг нее сиял золотым.
– Получается! – прошептал Данила и сжал Шурину руку. – Сань, у нас получается!
Шура встал с кровати и отправился в душ. Стоя под тугими струйками горячей воды, он думал о том, что история почти завершена.
– Я не совсем та, кем была.
Лиза смотрела на озеро, и теплый ветер перебирал ее волосы, огненно-рыжие в свете заходящего солнца. Шура стоял рядом и понимал: он не может сейчас дотронуться до нее, он не может.
– Все будет хорошо, – только и сказал он.
Лиза обернулась к нему и сжала его правое запястье – мягко, по-дружески.
– Спасибо тебе.
Из еды в холодильнике обнаружилась пачка китайской лапши и банка зеленого горошка. Шура хмыкнул: первым делом сходить в магазин и купить чего-нибудь съестного. А потом… Что потом? Его миссия закончена, и что делать дальше – кто знает? Двигаться, дышать, как-то жить – с какой целью?
– Это возможно, Саша.
Они с Данилой сидели на кухне и вроде бы пили чай, хотя чашки стояли на столе нетронутыми. Лиза находилась в комнате с книгой из коллекции покойного хозяина дома и вряд ли слышала их разговор.
– У вас с Лизой очень глубокая эмоциональная связь, – продолжал между тем Данила. – Больше, чем любовь. Даже не знаю, как назвать. Такое сильное духовное родство.
– Ну? – Шура таки отпил чай и отставил чашку на подоконник.
– Она вполне может разорвать твое запечатление с Пономаревым, – Данила тоже отодвинул чашку, освобождая на столе место для манипуляций. – Вас соединяет множество энергетических нитей, так вот, по-моему, она способна их разорвать. Все сразу. Я не говорю, что будет легко. Но ты сам подумай – это же лучше, чем жить так, как ты живешь.
Что ему теперь делать? Пойти погулять? Съездить к Лизе? Чем ему заниматься теперь, когда самое главное дело завершено? Несмотря на диплом, он неуч, а состряпанный Пономаревым класс А в танцах сейчас абсолютно не важен. Да, наверное, стоит признать: жизнь Александра Черникова закончилась прошлым летом, а жизнь Артура Ключевского не имеет смысла.
– Откуда такая хандра? – спросил Шура вслух, взвешивая на ладони банку с кукурузой. Банка, разумеется, не подала признаков жизни, зато внезапно разразился звонком сотовый. «Пономарев», – прочел Шура надпись на экране и нажал клавишу ответа.
– Как съездил? – осведомился Пономарев, не удосуживаясь поприветствовать своего даэрану.
– Нормально, – пробормотал Шура. Пономарев ухмыльнулся, и Шура вдруг увидел его так явственно, как если бы ведущий сидел прямо перед ним: спокойного, гладко выбритого, в дорогом костюме и с любимой сигарой в пальцах. – Нормально съездил.
– Молодец, – ответил Пономарев. – Завтракай и выезжай ко мне в двенадцать. Есть работа.
* * *
На точку они выехали в час дня. Шура смотрел в окно и молчал, Пономарев демонстративно не заговаривал с ним, слушая радио. Шура думал о том, что будет говорить, когда ведущий спросит у него напрямую, где тот был и чем занимался.
– Я его боюсь, – признался Шура. – Честно, боюсь.
– Это понятно, – кивнул Данила. – И вполне нормально, так что не стесняйся. Насколько я понял, он просто монстр гремучий. Самого Оборотня завалил.
– Моими руками, – напомнил Шура.
– Ну так ведь завалил, – сказал Данила.
Точка встречи располагалась на лугу в сорока километрах от Турьевска. Пономарев выбрался из машины и сладко потянулся. Полез в карман за портсигаром. Шура сидел, не решаясь пошевелиться – что-то подсказывало ему, что ничем хорошим этот заказ не кончится. Но что-то еще в нем, что было сильнее страха и возможной боли, мягко и настойчиво твердило: так надо, так надо.
– Шура…
Ее кожа пахла зеленым чаем – запах смешивался с ароматом свежей весенней травы, и Шура понимал, что земля уходит из-под ног. В вишневом саду исходил томными трелями соловей, и каждый вдох был как нота.
– Лиза…
– Что сидим, Артур? – услышал он голос Пономарева с незнакомыми доселе нотками. – Выходи, клиент идет.
Шура вышел из машины, встал рядом с Пономаревым и только потом обернулся в ту сторону, откуда шел клиент. Это была молодая женщина в длинном желтом платье с алыми цветами, ветер беззастенчиво трепал ее рыжие волосы. Она отпустила такси примерно в полукилометре отсюда и теперь брела, наслаждаясь теплом и солнцем, брела к своей смерти. На мгновение Шура перестал дышать.
– Всё, Артур, – услышал он голос Пономарева. – Когда я скажу, начнешь передавать энергию. Чем быстрее закончим, тем лучше.
Тем временем Лиза подошла совсем близко.
– Добрый день, – коротко кивнула она Пономареву. – О чем вы хотели поговорить?
Пономарев улыбнулся ей светло и широко – но почему-то Шуру обдало январским холодом от этой улыбки. Лиза, не верь ему, не слушай его, – хотел сказать Шура, но голос куда-то исчез, сгинул. Казалось, ясный день поздней весны заволакивает тучами, и воздух становится горьким.
– Все о том же, Елизавета Анатольевна, – ласково промолвил он. – Не кажется ли вам, что вы лезете немного не в свое дело?
Лиза пожала плечами.
– Это в чем же?
– Хотя бы в том, что забираете неизвестно куда моего помощника и компаньона, – ответил Пономарев.
Губы Лизы искривились в презрительной усмешке.
– Вашему помощнику и компаньону грозил европейский трибунал за убийство моего мужа, – проронила она холодно и впервые за время встречи посмотрела на Шуру – и он не понял ее взгляда. – Так что я вам оказала услугу, можно сказать.
– Мы скажем по-другому, – произнес Пономарев и взял Шуру за плечо. – Вы, Елизавета Поплавская, использовали сильнейший магический артефакт, не принадлежащий вам по праву, для восстановления своих способностей и не известили о том его непосредственного владельца («Он говорит обо мне? – подумал Шура. – Обо мне, и так, будто я вещь»), что приравнивается к прямому браконьерству на основании меморандума Кромвеля. Соответственно, я, как владелец этого артефакта, имею право на…
– Нет, – выдохнула Лиза, и Шура понял: она не ожидала подобного развития событий. – Если вы хотите казнить меня, то ничего не получится. Максимум, что возможно – дуэль. Но без него, – и она указала на Шуру.
Рука Пономарева на плече сжалась.
«Неужели она не понимает, – подумал Шура, – что ей не выстоять?»
Пономарев не пойдет на дуэль, ему не нужен честный поединок за право владения «сильнейшим магическим артефактом» – ему нужна только ее гибель, потому что он давным-давно понял, какова может быть его потеря.
Лиза, уходи… Уходи, глупая, ты еще успеешь…
Голос Пономарева он услышал из такой непостижимой дали, что не сразу понял – что ведущий обращается к нему, и воля его парализована сиянием давно знакомого ему кнута.
– Давай, Артур. Точка на два пальца влево от ее виска.
Лиза не шевельнулась. Беги же! Беги! – заходился от крика внутренний голос – Лиза не двигалась, не строила защиты, вообще ничего не делала. Шура смотрел на нее и не мог, не мог…
Это все из-за нее, Артур, говорил Пономарев. Именно из-за нее ты стал тем, кто ты есть сейчас – убийцей, смертельным оружием, на тебя охотятся, и жизнь твоя висит на волоске из-за этой женщины. Если бы не она, ты был бы обычным студентом и ни с какой стороны не влез бы в эту магическую кашу, никогда. Это она.
Гнев, обида и ярость. Пономарев не мог ему врать, Пономарев говорил чистую правду, и Шура ему верил – а как было не верить? Лиза стояла перед ним, восстановленная ведьма, однажды ворвавшаяся в его тихую жизнь и разрушившая ее легко, походя. Это она сделала его таким, только она… вот только тот мальчишка, который однажды показывал Лизе, что такое спин, никак не мог признать очевидное.
– Ни волоска… – прошептал Шура и сам не понял, что сказал. Боль и горечь запечатленного даэраны стучали в его висках, срывая дыхание, вот только… Девушка в репперских портках танцует вальс, неумело, но старательно. Девушка в восточном наряде улыбается ему в приват-рум дорогого клуба. Эта самая девушка, из-за которой время сейчас остановилось.
– Артур, это она, – сказал Пономарев вслух. – Это она во всем виновата.
– Да, я знаю, – ответил Артур, – она… Именно она…
– Нет, – произнес Шура. – Ни за что. Не буду.
Пономарев ударил его по спине своим серебристым кнутом, и Шура едва удержал вскрик.
– Это ведь тоже из-за нее, – сочувствующе промолвил Пономарев. – Послушай, разве ты не устал от этого?
– Очень, – ответил Артур и шагнул к Лизе. Она не шевельнулась, хотя вполне могла бы сейчас выстроить защиту и не пропустить к себе даэрану, хотя, разумеется, защиты хватило бы ненадолго. Ненависть, ненависть, ненависть, он сейчас ненавидел ее. Эти длинные, растрепанные ветром волосы, эти спокойные зеленые глаза, эти острые игольчатые ресницы и родинку на левой ключице – нет!
Рамка, которую моделировал Пономарев сложными ломкими движениями, разрушилась, и Шуре не было нужды в том, чтобы обернуться и посмотреть. Он отлично знал – Пономарев в недоумении.
– Что? Что ты сказал, сопляк?
– Нет, – повторил Шура, и ему сразу стало как-то легче, хотя на плечи сразу же словно навалили огромный мешок камней – неподчинение ведущему по-прежнему каралось. – Нет, я не буду.
– Будешь, Артур, – почти ласково сказал Пономарев, и тут же посторонняя сила вскинула Шурины руки и развела в стороны, формируя жест для нанесения удара. Кончики пальцев начало колоть – Пономарев аккумулировал энергию, чтобы швырнуть в Лизу. Ну почему же она сама ничего не делает, вот просто стоит и смотрит на него…
– Fngar niam haunnat sin methor… – проговорил Пономарев, и Шура тут же услышал голос Данилы:
– Отойдите от нее, оба!
Даэрана и ведущий обернулись. На обочине стоял битый Лизин спорткар, а в нескольких метрах от точки встречи – Данила и Ваня, причем у Вани в руках был пистолет – маленький, дамский, под стать владельцу. Ведь и не заметили, как они подобрались. А в машине еще и Мадина, уже вызывает скорую помощь…
– Сказано вам – отойдите! – повторил Данила. – Оба, быстро!
Тут время дрогнуло и понеслось с невероятной быстротой, а Пономарев сделал свою главную ошибку.
– Пошел вон, – небрежно проронил он и махнул рукой. Данилу вскинуло в воздух и отбросило в сторону; он упал на землю и застыл в скрюченной, неестественной позе, не шевелясь. Лиза тихо вскрикнула, а Шура почувствовал, что чужая воля не так уж и сильно на него давит – Пономарев отвлекся на незваных гостей, и выстраиваемая им рамка развалилась окончательно.
Ваня посмотрел в сторону Данилы, и Шура увидел, как у Воробья затряслись губы. Он отчаянно трусил, он был смелым только в команде, но, несмотря на эту трусость, не отступал.
– Ну? – спросил Пономарев. – Тебе тоже не терпится?
– Ванька, беги, – прошептала Лиза, но Воробей не услышал ее шепота и тонким, срывающимся, каким-то совершенно детским голоском вскрикнул:
– Руки опусти, ты!
Пономарев на этом моменте малость оторопел. В его практике еще не бывало случая, чтобы на него орал какой-то сопляк-недоросток с полными штанами неприятных предчувствий.
– Давай вали отсюда, – почти ласково посоветовал Пономарев. Ваня покосился на Данилу – а Данила умирал, Шура явственно видел, как от лежащего в траве тела растекается серебристыми ручейками энергия жизни – и неожиданным тоном маршала Жукова на плацу рявкнул:
– Руки, кому говорю!
Пономарев усмехнулся и сказал Шуре:
– Видишь, это тоже по ее вине, – а затем замахнулся на Ваню своим кнутом.
И Ваня выстрелил. Не тратя слов на очередное предупреждение, он просто нажал на курок – точно и однозначно с перепугу.
Шура не понял, что происходит, и почему время застыло снова. Кнут вывалился из безвольно разжавшейся руки Пономарева, а сам он замер с натурально отпавшей от изумления челюстью. Ваня смотрел на пистолет с подлинным ужасом, словно не понимал, как эта штука попала к нему и что он только что сотворил. Где-то далеко-далеко вскрикнула Лиза, а Шура только и успел подумать, что сегодня явно не его день и рухнул в траву, чувствуя во рту кровь.
Боль была такой, что на мгновение весь мир исчез, затянутый алым, сжался в пульсирующую точку невыразимого словами мучения. Но потом багровая пелена разошлась, и Шура увидел легкомысленное летнее небо, распахнутый купол синего зонта с нарисованными кучеряшками облаков.
На него нахлынул покой, подобного которому Шура не испытывал раньше, и это чувство было настолько красивым, настолько завершенным, настолько его собственным, что ему захотелось плакать от облегчения. Артур Ключевский исчез, он снова был собой, спокойным и беззаботным пареньком, танцующим румбу на оттаявшем весеннем асфальте… Где-то Ваня трясся в истерике, содрогаясь от рыданий, где-то Пономарев выстраивал дрожащими руками новую рамку, силясь спасти бесценное существо, умирающее перед ним – все это было неважно, кроме…
– Лиза… – прохрипел Шура. Имя вздулось на его губах кровавым пузырем, лопнуло, протекло алой лаковой струйкой по подбородку, но Шура не заметил этого, он не чувствовал теперь боли в простреленном легком, повторяя ее имя, словно молитву: – Лиза…
– Я здесь, Шура, – услышал он ее голос, и на его лоб и щеку, одна за другой, упали две теплые капли. – Я здесь.
Его накрыло снова: абсолютный и чистый покой, хотя Ваня, Пономарев, Лиза – все они испытывали подлинный водоворот эмоций, но теперь Шура мог отделить чужое от своего окончательно: он был озером, чью ровную гладь не тревожили волны, и это было так хорошо, что он заплакал снова, но не понял, что плачет.
Со стороны города донеслось завывание сирены. Ехала скорая.

notes

Назад: Глава 2
Дальше: Примечания
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий