Картина мира

Книга: Картина мира
Назад: Чужак на пороге
Дальше: 1896–1900

1939

Я вожусь с лоскутным одеялом, сидя в кухне ярким июльским полуднем, квадратики ткани, подушечка для булавок и ножницы – на столе рядом, и тут до меня долетает рокот автомобильного мотора. Выглянув в окно, смотрящее на бухту, вижу, как на поле в сотне ярдов от дома сворачивает фургон. Мотор глушат, пассажирская дверца распахивается, выходит Бетси Джеймз, смеется, что-то кричит. Мы не виделись с прошлого лета. На ней белая кофточка с лямкой-хомутом, полотняные шорты, на шее – красная косынка. Я смотрю, как Бетси приближается к дому, и изумляюсь, до чего иначе она выглядит. Милое округлое лицо исхудало, вытянулось; каштановые волосы отросли до самых плеч, глаза темные, сияют. Красный мазок губной помады. Вспоминаю ее девятилетней, когда она впервые пришла в гости, как сидела позади меня на крыльце, маленькие, проворные пальчики заплетали мне волосы. И вот уж ей семнадцать – и она вдруг женщина.
– Здрасьте, Кристина, – говорит она у сетчатой двери, запыхавшись. – Давно не виделись!
– Заходи, – отзываюсь я со своего кресла. – Ничего, если я вставать не буду?
– Конечно, ничего. – Она заходит в дом, и в комнате вдруг пахнет розами. (Когда это Бетси начала душиться?) Подскакивает к моем креслу, обнимает меня за плечи. – Мы приехали несколько дней назад. Как же я рада, что мы снова здесь.
– Судя по тебе, так и есть.
Она улыбается, на щеках – всплески румянца.
– Как у вас с Алом дела?
– Ой, ну ты сама знаешь. В порядке. Как всегда.
– Как всегда – это хорошо, да?
Улыбаюсь. Разумеется. “Как всегда” – это хорошо.
– А что вы делаете?
– Да мелочь. Детское одеяльце. Лора опять беременна.
– Какая вы щедрая тетушка. – Она протягивает руку, берет квадратик ткани – кусочек ситца, розовые цветы с зелеными листьями на буром фоне. – Узнаю эту ткань.
– Разрезала старое платье.
– Помню его. Белые пуговки, юбка в пол, да?
Вспоминаю, как мама привезла баттериковские выкройки, переливчатые пуговицы и ситец. Вспоминаю, как Уолтон впервые увидел меня в этом платье. “Я тобою заворожен”.
– Давно дело было.
– Ну хорошо же, что старому платью подарят новую жизнь. – Она бережно укладывает квадратик обратно на стол, перебирает остальные: белый муслин, темно-синий хлопок, шамбре, слегка замаранное чернилами. – Ух ты, сколько клочков и кусочков! Настоящую семейную реликвию создаете.
– Ну не знаю, – говорю я. – Просто обрезки, да и всё.
– Курочка по зернышку… – Она смеется и выглядывает в окно. – Совсем забыла! Заскочила за чашкой воды, если вы не против.
– Садись, дам тебе стакан.
– Ой, это не мне. – Она показывает на фургон в поле. – Мой друг хочет написать ваш дом, но ему вода для этого нужна.
Прищурившись, смотрю на автомобиль. На крыше сидит юноша, глядит в небо. У него здоровенный блокнот в одной руке, а в другой вроде бы карандаш.
– Это сын Эн-Си Уайета, – говорит Бетси театральным шепотом, будто кто-то может подслушать.
– Чей?
– Вы же знаете Эн-Си Уайета. Знаменитого иллюстратора? “Остров сокровищ”?
А, “Остров сокровищ”.
– Ал обожал ту книгу. Кажется, она у нас еще есть где-то.
– Думаю, у любого мальчика в Америке она где-то есть. Короче, его сын – тоже художник. Мы с ним сегодня познакомились.
– Вы с ним сегодня познакомились, а ты уже разъезжаешь с ним на его машине?
– Да, он… не знаю. Кажется, ему можно доверять.
– Твои родители не против?
– Они не знают. – Робко улыбается. – Он появился в доме нынче утром, искал моего отца, но родители уехали кататься под парусом. Я открыла дверь. Ну и вот.
– Такое иногда случается, – говорю я. – Он откуда?
– Из Пенсильвании. У его семьи тут летний дом, в Порт-Клайде.
– Ты, похоже, ужас сколько про него знаешь, – говорю я, вскидывая бровь.
Она вскидывает бровь в ответ.
– Собираюсь узнать еще больше.
Бетси забирает чашку с водой и возвращается к фургону. По тому, как она идет – плечи расправлены, подбородок вперед, – понятно, что она знает: он за ней наблюдает. И ей это нравится. Вручает юноше чашку и забирается к нему на крышу фургона.
– Кто это был? – У черного хода стоит мой брат Ал, вытирает руки о ветошь. Никогда я не могу учуять его появление: тихий, как лис.
– Бетси. И какой-то юнец. Пишет картину с нашего дома, по ее словам.
– С чего бы это?
Я пожимаю плечами.
– Люди, они странные.
– Это уж точно.
Ал устраивается в кресле-качалке, достает трубку и табак. Принимается набивать да прикуривать, мы оба шпионим за Бетси и юнцом – подглядываем в окно, однако стараемся делать вид, что ничего такого не делаем.
Чуть погодя юноша слезает с крыши, кладет блокнот на капот автомобиля. Подает Бетси руку, та съезжает сверху прямо к нему в объятья. Даже с такого расстояния я чувствую жар меж ними. Они стоят рядом, разговаривают с минуту, а затем Бетси тянет его за руку, следом за собой… о господи, она тащит его в дом. У меня мгновенная паника: пол не метен, платье у меня испачкано, волосы нечесаны. У Ала комбинезон заляпан грязью. Давно я не тревожилась, что меня увидят глаза чужака. Впрочем, пока парочка идет к дому, я замечаю, что юноша смотрит на Бетси, и понимаю, что волноваться не о чем. Он видит лишь ее одну.
Вот уж он у сетчатой двери, на пороге. Стройный, улыбчивый, весь трепещет пылом, занимает собой весь дверной проем.
– Какой чудесный дом, – бормочет он, открывая дверь, вытягивает шею, чтобы оглядеть комнату. – Свет здесь невероятный.
– Кристина, Алвэро, это Эндрю, – говорит Бетси, входя следом за ним.
Он склоняет голову.
– Надеюсь, это ничего, что я вламываюсь без приглашения. Бетси божилась, что ничего.
– Мы тут не церемонимся, – говорит мой брат. – Я Ал.
– Я с такими людьми душа в душу. И зовите меня Энди, прошу вас.
– Ну а я – Кристина, – говорю я.
– Я зову ее Кристи, но больше никто, – добавляет Ал.
– Значит, Кристина, – говорит Энди, вглядываясь в меня. В этом взгляде я не чую никакого суждения, лишь некое антропологическое любопытство. И все же от его пристального внимания краснею.
Поспешно обращаюсь к Алу:
– Помнишь ту книгу, “Остров сокровищ”? Бетси говорит, это его отец рисовал для нее картинки.
– Правда? – Лицо у Ала светлеет. – Такие картинки никак не забыть. Я ту книгу читал, может, раз десять. Кто его знает, только эту книгу и дочитал-то вообще, наверное, если подумать. Хотел быть пиратом.
Энди расплывается в улыбке. Зубы у него крупные, белые, как у кинозвезды.
– Я тоже. До сих пор, на самом деле.
У Бетси в руках – громадный альбом. Гордая, как новоиспеченная мать, подносит его мне.
– Посмотрите, что у Энди получилось, Кристина, – за такое короткое время.
Бумага все еще сырая. Смелыми мазками Энди свел дом к белому ящику с двумя щипцами, обращенными к морю. Поля вокруг – зеленые и желтые, там и сям щетинятся остриями травы. Почти черные ели, лиловая ширь гор, водянистые облака. Хотя эту акварель рисовали быстро – есть в мазках движение, словно на них дует ветер, – мальчик явно понимает, что делает. Окна – лишь намек, но возникает странное чувство, что в них что-то видно. Дом словно врос в землю.
– Это всего лишь набросок, – говорит Энди, подходя ближе ко мне. – Я еще доработаю.
– С виду – приятное место для житья, – говорю я. Дом гнездится укромно, уютно – сказочная версия того, в котором на самом деле живем мы с Алом, единственный намек на упадок – пятна синего и бурого.
Энди смеется.
– Это вы мне расскажите. – Ведет двумя пальцами по бумаге, поясняет: – Такие чистые линии. Есть в этом доме что-то… Вы давно здесь живете?
Киваю.
– Я чую. Что в этом доме битком историй. Я б лет сто его писал, как пить дать, и не надоело бы нисколько.
– О, надоело бы, – сказал Ал.
Мы все смеемся.
Энди хлопает в ладоши.
– Слушайте, знаете что? У меня сегодня день рождения.
– Правда? – говорит Бетси. – А ты мне не сказал.
Он обнимает ее и притягивает к себе.
– Не сказал? У меня такое чувство, будто ты уже и так все обо мне знаешь.
– Пока нет.
– Сколько вам лет? – спрашиваю я.
– Двадцать два.
– Двадцать два! А Бетси всего семнадцать.
– Зрелые семнадцать, – выпаливает Бетси, к щекам приливает краска.
Энди вроде бы забавляется.
– Ну, мне не очень есть дело до возраста. Или до зрелости.
– Как собираетесь праздновать? – спрашиваю я.
Он вскидывает бровь на Бетси.
– Я бы сказал, что праздную прямо сейчас.
* * *
Бетси не появляется несколько недель – и вдруг влетает в кухню и едва ли не пляшет.
– Кристина, мы помолвлены, – задохнувшись, выпаливает она, хватая меня за руку.
– Помолвлены?!
Кивает.
– Представляете?
Ты такая юная, собираюсь было сказать, слишком это поспешно, вы едва знакомы…
А затем задумываюсь о своей жизни. О долгих годах, об ожидании, которое ни к чему не привело. Я видела, каково им вдвоем. Видела искру между ними. “У меня такое чувство, будто ты уже и так все обо мне знаешь”.
– Конечно представляю, – отвечаю я.
Через десять месяцев прилетает открытка. Бетси и Энди поженились. Когда они приезжают на следующее лето в Мэн, я вручаю Бетси свадебный подарок: две наволочки, которые я сделала сама и вышила цветами. Четыре дня провозилась с французскими узелками, чтобы получились маргаритки и крошечные петельки-листочки: мои руки, негнущиеся, узловатые, уже не слушаются, как прежде.
Бетси пристально разглядывает вышивку и прижимает наволочки к груди.
– Я буду их беречь. Они безупречны.
Улыбаюсь. Они не безупречны. Линии неровные, лепестки цветов – острые, чрезмерно крупные, на хлопке чуть заметны следы распущенных швов.
Бетси всегда была добра.
Показывает мне фотографии их свадебной церемонии в глубинке штата Нью-Йорк: Энди – в смокинге, Бетси – в белом, в волосах – гардении, оба сияют счастьем. Ей думалось, рассказывает она, что после пятидневного медового месяца они отправятся на машине в Канаду, на свадьбу к близкому другу, но Энди сказал, что ему нужно вернуться к работе.
– Он мне говорил еще до свадьбы, что так оно и будет, – сообщает Бетси. – Но я до последнего не верила.
– Ты, значит, одна поехала?
Качает головой.
– Осталась с ним. Я знала, на что шла. Работа – это всё.
* * *
Из кухонного окна я вижу Энди, он бредет по полю к дому, выбрасывает одну ногу вперед, а вторую приволакивает, походка неровная. Странно, что я сразу этого не заметила. Вот уж он в дверях, в забрызганных краской сапогах, рукава белой хлопчатобумажной рубашки закатаны до локтей, под мышкой – блокнот для набросков. Он стучит – два раза, уверенно – и тянет на себя сетчатую дверь.
– У Бетси кое-какие дела. Ничего, если я тут побуду?
Пытаюсь держаться невозмутимо, но сердце у меня колотится. Не помню, когда последний раз была один на один с мужчиной, если не считать Ала.
– Да пожалуйста.
Он заходит внутрь.
Он выше и ладнее, чем я запомнила, темно-песочные волосы, пронзительные голубые глаза. Есть что-то лошадиное в том, как он потряхивает головой и переминается с ноги на ногу. Дрожкий гул сердца.
В Ракушечной комнате он проводит рукой по каминной полке, стирает пыль. Берет мамин треснутый белый чайник, крутит в руках. Укладывает в чашечку ладони бабушкин наутилус помпилиус, листает тонкие, как паутинка, страницы ее старой черной Библии. Десятилетиями никто не открывал рундук моего несчастного утопшего дяди Алвэро: крышка скрипит, когда Энди ее поднимает. Достает обрамленный ракушками портрет Авраама Линкольна, вглядывается в него, кладет на место.
– В этом доме ощущается прошлое, – говорит Энди. – Слои поколений. Напоминает мне о “Доме о семи щипцах”: “Столько всяческого людского опыта состоялось здесь, что сами балки будто сочились – словно бы влагой сердца”.
Знакомые строки. Помню, читала этот роман в школе, давным-давно.
– Мы вообще-то с Нэтэниэлом Хоторном родня, – говорю я ему.
– Интересно. А, да… Хэторн. – Подходя к окну, он показывает на поле. – Я видел надгробия, там, на кладбище. Хоторн пожил в Мэне, насколько я понимаю?
– Этого я не знаю, – признаюсь я. – Наши предки приехали из Массачусетса. Почти двести лет назад. Трое мужчин, посреди зимы.
– А откуда в Массачусетсе?
– Из Сэлема.
– А чего переехали?
– Моя бабушка говорила, пытались сбежать от позора – из-за связи с их родственником, Джоном Хэторном. Он был главным судьей в деле ведьм. Добравшись до Мэна, они отбросили концевую “e” в фамилии.
– Чтобы скрыть связь?
Я пожимаю плечами.
– Судя по всему.
– Теперь я вспоминаю, – говорит он. – Нэтэниэл Хоторн тоже уехал их Сэлема – и тоже сменил написание фамилии. Но многие его сюжеты – переделки истории его семьи. Вашей семейной истории, видимо. Нравственные аллегории про людей, стремившихся искоренить злодейство в других и никак не видевших его в себе.
– Вообще-то, – говорю я ему, – есть легенда, что одна осужденная ведьма, стоя на эшафоте и ожидая петли, пробормотала проклятие: “Пусть Бог покарает семейство Джона Хэторна”.
– Так ваша семья проклята! – восклицает он с восторгом.
– Может быть. Кто знает? Моя бабушка говаривала, что те Хэторны притащили сэлемских ведьм за собой. Дверь между кухней и сараем никогда не закрывала, чтоб ведьмы не задерживались.
Оглядывая Ракушечную, он произносит:
– А вы что думаете? Правда это?
– Я ни одной ведьмы не видела, – отвечаю. – Но двери держу открытыми.
* * *
С течением лет некоторые байки из истории семьи пускают корни. Эти байки передают из поколения в поколение, и у них накапливаются плоть и смыслы. Нужно учиться просеивать их, отделять факты от выдумок, вероятное от недостоверного.
И вот что я поняла: иногда самые невероятные байки – подлинны.
Назад: Чужак на пороге
Дальше: 1896–1900
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий