Выстрелы на пустоши

Глава 27. Мост

Мартина будит противный трезвон допотопного телефона. Пытаться снова задремать бесполезно: человек на том конце линии попросту не позволит. Вон как обрывает провода.
Не выдержав, Мартин снимает трубку.
– Мартин Скарсден слушает.
– Мартин, это Веллингтон Смит. Как вы? Надеюсь, не разбудил?
– Нет, конечно, нет.
Он бросает взгляд на часы. Без пятнадцати семь.
Из какой газеты этот Веллингтон Смит?
– Мартин, я тут подумал о вашей истории… Она классная! Настоящая бомба! Хочу, чтобы вы написали статью для журнала в качестве затравки, и это не все. Я бы не прочь получить и книгу. На ней вы сделаете себе карьеру. Станете легендой.
– Ясно, – за неимением лучшего отвечает Мартин. Впрочем, он мог бы вообще ничего не говорить. Вот уже целых десять минут Смит не смолкает, обещая золотые горы и прочие блага: спасение, признание, статус, премии, славу, телевизионные права и поклонников. Короче, все. Смит говорит так быстро, так эмоционально, что, кажется, будто он не переводит дыхание, словно музыкант, тянущий ноту на диджериду. Наконец наступает пауза, достаточно долгая, чтобы Мартин успел, поблагодарив, закончить разговор. Сейчас бы плясать от радости, быть благодарным за предложение, но он не чувствует ничего подобного. Попытка вернуться в царство Морфея заканчивается неудачей. Сна ни в одном глазу. В нос бьет запах собственного потного, прокопченного тела.
С неохотой выбравшись из кровати, Мартин идет в душ. Напор еще слабее обычного; похоже, все запасы воды ушли на борьбу с огнем.
Мартин покидает мотель. Город еще не оправился после вчерашнего. На Хей-роуд – хаос. Вокруг валяются обломки веранды. Напротив гостиницы «Коммерсант» стоит на страже пожарная машина. Возле нее дежурит парочка местных, с запозданием надевшая люминесцентную оранжевую униформу.
«Привет!» – бросают они Мартину, когда тот подходит осмотреть разрушения.
Эррол и его люди отлично справились с задачей: пострадал только отель. Нижняя часть почти нетронута, хотя дым и вода наверняка привели все внутри в негодность. А вот второй этаж – совершенно другое дело. На углу близ перекрестка обрушилась крыша и упала веранда, часть наружной стены ввалилась. Окна – словно черные пустые глазницы. От жилища Эйвери Фостера осталось немногое. Стекла в рамах полопались, веранда почти полностью исчезла, только маленький кусочек крыши висит на задней стене. Хотя над у́глями еще вьются струйки серого дыма, опасности нового возгорания нет. Однако ремонтировать гостиницу бесполезно, придется сносить.
Универсам закрыт. Ну еще бы! Откроется ли он хоть когда-нибудь после того, как Джейми Ландерса арестовали?
Мартин возвращается к Т-образному перекрестку. Никаких признаков жизни в «Оазисе», никого в винном салуне, и вообще кругом ни души. Четверг, но для уцелевших магазинов еще слишком рано. По крайней мере, автозаправка на шоссе торгует, можно купить газеты и слабое подобие кофе. «Нескафе» в порядке самообслуживания. Мартин забрасывает в белый пластиковый стаканчик ложку гранул, и те гремят в нем, пока он заливает их водой из электрочайника и молоком из двухлитровой канистры. На вкус – так же, как он себя чувствует: посредственно.
Мартин садится на белый пластиковый стул за таким же белым пластиковым столом – дешевая уличная мебель, вынесенная на лето во двор. Как и следовало ожидать, Риверсенд снова в центре внимания: на главной странице красуется фотография Джейми Ландерса, сделанная Кэрри О’Брайен длиннофокусным объективом, когда парня возили на Пустошь на место преступления. Вверху заголовок – «Голубоглазый психопат». Мартин читает работу Дарси взглядом профи: новостной репортаж поставляет лишь голые факты, а эмоции – прочувствованная статья. Обе истории написаны хорошо, но все словно произошло много лет назад, а не вчера. С тех пор Риверсенд успел пережить многое, возникли новые вопросы.
Мартин поднимает взгляд от газеты, как будто ожидает увидеть ответ прячущимся на заправке.
Вместо ответа находит Дуга Танклтона.
– Привет, Мартин! – ввалившись в дверь, здоровается тот. – Вот уж не ожидал. Как дела?
– Сам знаешь. Я теперь дискредитированный.
– Э-э?
– Неважно.
– А, понял. Слушай, Мартин, насчет того репортажа… я хочу извиниться. Ты ведь понимаешь, что произошло в Беллингтоне. Я не сам, начальница надавила.
– Ясно.
– Энджи Хестер. Похоже, вы знакомы.
– Энджи? – переспрашивает Мартин.
Перед глазами всплывает образ темноглазой женщины, воспоминание о кратком свидании.
– Не знаю, чем ты ей насолил. Режиссер новостей рвет и мечет. Говорит, чтобы восстановить нашу репутацию понадобится целая вечность. Энджи уже турнули.
Мартин чувствует укол вины. Хуже всего то, что он даже не помнит, чем заслужил неприязнь этой женщины.
– А что насчет тебя? – спрашивает он у Танклтона.
– А я пошел на поводу. Придется теперь какое-то время посыпать голову пеплом, но выживу. Просто хотел извиниться.
Вид у Танклтона и впрямь покаянный. Неожиданно для себя Мартин проявляет что-то вроде сочувствия.
– Я видел выпуск об Убийственной блондинке. Тебя тоже начальство выгнало?
– Скажем так: в этом году прибавки к жалованию не предвидится.
Оба сидят в тишине. Вероятно, для Танклтона так вот молчать не совсем привычно, думает Мартин. И точно. Телерепортер встает, снова кивает в знак извинения, после чего уходит.
Через мгновение он возвращается.
– Наверное, тебе будет интересно взглянуть. Свежак.
Он вручает Мартину последние выпуски мельбурнских газет, «Эйдж» и «Геральд Сан». Первая страница «Эйдж» полностью занята еще одной фотографией, сделанной Кэрри О’Брайен, когда люди Ванденбрака вытащили Робби Хаус-Джонса из пылающей гостиницы «Коммерсант». Все трое лишь силуэты на фоне огня, приближенного при помощи объектива. Поза Робби чем-то навевает сравнение с распятым Христом, руки заброшены на плечи копов, ноги подкосились. Заголовок нанесен на сам снимок: «Спасение героя из мертвого городка». Свободного места – только под первые абзацы статьи, написанной Дарси.
«Констебль Роберт Хаус-Джонс, герой из Риверсенда, едва не погиб в огне. На многострадальный городок в Риверайне обрушилась очередная беда, и молодой офицер полиции, который год назад спас бесчисленные жизни, застрелив убийцу в сутане Байрона Свифта, снова подверг себя опасности, бросившись в горящий отель выручать тех, кто случайно оказался внутри. Когда пламя распространилось, Хаус-Джонс заблудился в дыму, что заволок эту местную достопримечательность со столетней историей. Вытащили его из здания коллеги.
Предположительно, пожар возник из-за неисправной проводки, либо был намеренно устроен вандалами. Пламя двигалось по зданию с поразительной скоростью, заперев Хаус-Джонса в огненной ловушке. Всего за сутки до этих драматических событий констебль в последнюю минуту спас жизнь мальчику, которого, по сведениям наших источников, пытался зарезать Джеймс Арнольд Ландерс, обвиняемый в убийстве немок».
Продолжение истории – внутри, но Мартин не дает себе труда перевернуть страницу. Дарси, должно быть, из кожи вон лез, чтобы статья сегодня попала в печать, и все равно допустил ошибку. В отеле «Коммерсант» некого было спасать. И пожар начался не из-за проводки, потому что электроэнергию отелю отключили еще много месяцев назад, и не из-за вандалов, ведь Аллен Ньюкирк мертв, Джейми Ландерс под надзором властей, и само здание обнесено сигнальной лентой.
Мартин вспоминает лицо Робби, его руки. Вспоминает, что рассказал молодому полицейскому о нетронутом жилье Фостера. Интересно, о чем думал Робби до этого? Что вдова Фостера вывезла все записи? Не такое уж неразумное предположение, если она знала, чем занимался ее бывший супруг. Если Робби Хаус-Джонс знал, чем занимался ее бывший супруг. Если знал…
Черт, Робби! Вот придурок!

 

Снова в «Черном псе». Джек Гофинг сидит у входа в свой номер, попыхивая сигаретой. При встрече они молча кивают друг другу. Мартин с кривой улыбкой вручает агенту газеты.
– Так значит, Хаус-Джонс герой? – спрашивает тот.
– Похоже на то.
– Ты рассказывал констеблю, что мы нашли?
– Да. Вчера, после разговора с Джейми Ландерсом, я достаточно рассказал.
– Собираешься опубликовать правду?
– Думаешь, стоит? Один малый хочет, чтобы я написал книгу. Обещает немалые деньги и скорое искупление грехов.
– Заманчивое предложение.
– Да. Энтузиазм из меня так и хлещет.
Ироничный ответ вызывает у Гофинга улыбку. Мартин интересуется, будет ли он чай, заваривает в номере по чашке и выносит наружу.
– Знаешь, где теперь Робби?
– В Мельбурне. За такими сильными ожогами нужен специальный уход.
– Ему предъявят обвинение?
Гофинг небрежно пожимает плечами.
– Монтифор уехал – повез Ландерса в Сидней. Ребята из убойного получили своего преступника. Им нет никакого дела до Робби. Да и такой пустячок, как геройство, со счетов сбрасывать не стоит. Героев в полиции не так уж много.
– А что думает Ванденбрак?
– Он – другая история. Вероятно, еще не разобрался, что к чему, но со временем поймет. Если Робби знал о наркотиках, если брал на лапу, если утаил от Херба Уокера информацию, тогда Ванденбрак ему спуску не даст. Можешь, кстати, спросить у него самого. Он сейчас в участке, скоро вернется. Ванденбрак хочет, чтобы ты был в курсе дела.
– Я? Почему?
– На Жнецов вот-вот устроят облаву. Начнется перед рассветом. Там, сям, повсюду. Аделаида, Мельбурн, Канберра и половина городов между ними. Пока идут последние приготовления, привлекаются большие люди. К обеду от героического ореола Робби ничего не останется. Журналисты уже получили наводку, ваш брат роет вовсю.
– Зачем тогда Ванденбраку понадобился разговор со мной?
– Сам толком не знаю. Это не его шоу. Ванденбрак – старший, но руководство не на нем. По-моему, он хочет узнать, почему погиб Уокер.
– Чувствует себя виноватым?
– Я бы на его месте чувствовал.
Мартин, прихлебывая чай, сидит рядом с Гофингом и смотрит в небо. Конечно, где-то существуют облака. Где-то идет дождь, где-то даже ливень. Происходят потопы и оползни, дуют ураганы и муссоны. Где-то больше воды, чем можно себе представить, больше воды, чем нужно. Где-то, но не здесь. Здесь ни облачка, ни капли. Засуха не может продолжаться вечно, и он это знает, все это знают, просто уже верится с трудом.
Прибыв, Клаус Ванденбрак заводит их в номер к Гофингу и закрывает дверь, отравляя атмосферу мрачным видом. Мартину трудно представить Ванденбрака и Уокера лучшими друзьями. Уокер всегда смеялся и шлепал себя по пузу, а следователь из Австралийской комиссии по преступности никогда не улыбается, всегда на волосок от ярости.
– Порядок. Облавы идут успешно. Мы взяли почти всех, кого хотели, и доказательства уже выглядят весомо. Осталось утрясти кое-какие моменты здесь. Так что, Мартин, я хочу знать все. И не вздумай водить меня за нос – в порошок сотру. Зато поможешь мне – помогу тебе.
– Чем? – с напускной небрежностью спрашивает Мартин.
– У меня есть записи телефонных разговоров из церкви… в день трагедии.
– У вас есть записи? – Мартин не колеблется. – Что вы хотите знать?
– О травке. И о том гараже в буше, где ее выращивали. Расскажи все, что знаешь.
– Мне казалось, у вас есть помощник, Джейсон Мур?
Ванденбрак замолкает. Похоже, считая до десяти.
– Верно. Слушай внимательно. Джейсон Мур нынче в программе по защите свидетелей. Показания парня помогут упечь за решетку много сволочей. Не упоминай его ни за что на свете. Никогда. Ни в печати, ни в баре, даже со своей любимой. Он для тебя все равно что не существует. – Выдержав эффектную паузу, Ванденбрак продолжает: – Но мне очень нужно проверить его слова, так что выкладывай.
– Ясно. Вот как я это вижу. Джейсон выращивал пару кустиков. В окрестностях городка многие высаживают коноплю. С приходом засухи стало меньше воды, меньше денег, и он начал воду подворовывать. По соседству есть одна большая усадьба, «Истоки» называется… точнее, была до пожара на прошлой неделе. Запруду там питает подземный источник. Она не пересыхает даже в сильную засуху вроде нынешней. Джейсон воровал оттуда воду для своих растений. Это – та самая запруда, в которой нашли трупы немок, но тут просто совпадение. Улавливаете?
Ванденбрак кивает.
– Отлично, тогда вернемся к Джейсону. Несколько лет назад умер хозяин «Истоков», Эрик Снауч. Усадьба стояла пустой. Его сын Харли под вымышленным именем Терренс Майкл Макгилл отбывал срок в Западной Австралии, так что появилась возможность красть еще больше воды. Причем безнаказанно. Полный беспредел.
Ванденбрак поднимает ладонь, давая Мартину знак остановиться.
– Это правда? – спрашивает он Гофинга. – Харли Снауч действительно под вымышленным именем сидел в тюрьме?
Гофинг кивает.
– Угу.
– Ну и кретины в здешней полиции, – качает головой Ванденбрак. – Ладно, продолжай.
– Наверное, травки все равно было не так много. Затем появился Байрон Свифт и на пару с владельцем пивной, неким Эйвери Фостером, профинансировал Джейсона. Тот стал выращивать для них марихуану в большом гараже с гидропоникой и поставлять Жнецам. Какие-то деньги капали ему, какие-то Харли Снаучу, когда тот вернулся и объявил себя владельцем «Истоков». Однако основной доход уходил за рубеж, одному афганскому приюту для сирот.
Ванденбрак, который все это время кивал, ставя галочки напротив пунктов в мысленном опроснике, вновь поворачивается к Гофингу.
– Джек? Это правда?
– Ну да. Помнишь, я рассказывал по пути из Беллингтона? Свифт жил под чужим именем. Его настоящее – Джулиан Флинт, он разыскивался за военные преступления. Судя по тому, что мы с Мартином нашли, Флинт знал Фостера еще с Афганистана. Они посылали деньги тому приюту.
– Как вы это выяснили?
– Обыскали жилище Фостера. То, что над пивной в «Коммерсанте».
– На втором этаже? Где случился пожар?
– Точно. Мы побывали там позапрошлой ночью.
– Правда? – Ванденбрак на мгновение задумывается о том, что из этого следует, и еще через мгновение складывает два плюс два. – Кто-нибудь из вас рассказывал Хаус-Джонсу о той квартире?
Мартин молчит в нерешительности, но у Гофинга сомнений нет.
– Да, констебль знал.
Для Мартина следователь из Сиднея сейчас, как бомба с горящим фитилем. Ванденбрак пытается сохранить самообладание, багровеет от злости, вскакивает на ноги, мечется по комнате; взрыв неминуем, уже обретает звук, наполняя воздух бранью. И вдруг – ба-бах! – удар кулаком в тонкую гипсокартонную стену мотеля, и рука уходит в нее по самый локоть.
– Черт! – восклицает Ванденбрак, вкладывая в это слово всю накопленную ярость.
Мартин и Джек обмениваются взглядами. Ванденбрак извлекает руку из стены, стряхивает белые хлопья штукатурки и поворачивается к ним обоим, уже обуздав свой норов.
– Вы находили в той квартире свидетельства, что Хаус-Джонс был причастен к наркопромыслу?
– Нет, – отвечает Гофинг. – Ничего такого.
Баюкая руку, Ванденбрак делает глубокий вдох.
– Мои люди рисковали жизнью, чтобы его вытащить… – Он задумывается, его ярость постепенно затухает. В конце концов, более или менее успокоившись, Ванденбрак возвращается в кресло и в последний раз качает головой, скорее печально, чем гневно. – Полагаете, констебль пытался покончить с собой? Забрать доказательства в могилу?
Такая мысль Мартину в голову не приходила. Он обменивается еще одни взглядом с Гофингом.
– Простите. Не знаю.
– Ясно. Продолжай, Мартин. Мы говорили о наркопромысле.
– Да, конечно. Похоже, все шло гладко до тех пор, пока год назад Свифт не застрелил пятерых и не погиб сам от руки Робби Хаус-Джонса. Свифт, или, точнее, Флинт, раньше был спецназовцем – такого особо не запугаешь. Как только его не стало, Жнецы увидели возможность все прибрать и выдавили Эйвери Фостера из дела. Он еще получал какие-то деньги, но, вероятно, не так уж много. Жнецы забирали львиную долю.
– Ясно, вы оба видели жилище Фостера. Джек, там что-нибудь указывало на то, что он намерен покончить с собой?
– Нет, мы ничего такого не заметили. Напротив, все выглядело так, словно он просто вышел прогуляться. Ни предсмертной записки, ничего. На столе еще стояли остатки ужина.
– Думаете, его убили Жнецы? – спрашивает Мартин.
– Не знаю, – отвечает Ванденбрак. – Но мы определенно займемся этим вопросом. Кто вообще выдвинул версию о самоубийстве? Констебль Хаус-Джонс?
Гофинг бросает взгляд на Мартина.
– По-моему, да.
– Ясно. Что еще расскажешь о наркопромысле?
– Немногое. Кажется, уже почти все выложил.
– Прекрасно. – Ванденбрак откидывается на спинку кресла и впервые перестает злиться. – Вот пара моментов тебе на заметку. Для начала, как я уже говорил, Херб Уокер не покончил с собой. Его убили Жнецы после того, как застали у Джейсона. Когда придет время, тебе нужно будет рассказать правду. Во-вторых, та статья, которую ты написал для «Сидней геральд»… что он якобы проигнорировал наводку про трупы в запруде. Херба она взбесила. Ох, как взбесила! И знаешь почему?
Мартин с покаянным видом кивает.
– Угу, Джейми Ландерс вчера рассказал. Это они с Ньюкирком позвонили «Блюстителям порядка», но, по его словам, о запруде ничего не было. Только о том, что девушки погибли и трупы где-то на Пустоши. А это сотни квадратных километров.
– Вот-вот. И даже несмотря на обширную зону поисков, Херб не отмахнулся от предупреждения. Не такой он был человек. Пустошь расположена к северо-востоку от Риверсенда, Беллингтон – в сорока минутах к югу от него. Херб попросил проверить наводку констебля Хаус-Джонса.
– Сержант Уокер вам об этом сказал?
– Да, сказал. В день своей гибели. В тот самый день, когда я дал ему телефонный номер, по которому звонил Свифт.
– Номер Эйвери Фостера?
– Точно. Так что, Мартин, когда снова вытащишь эту историю на свет, я хочу, чтобы ты дал все, как было. Херб Уокер не самоубийца, и он не пренебрегал долгом.
– Конечно, – смиренно соглашается Мартин. – Это меньшее, что я могу сделать. Но знаете, Беттани Гласс, моей коллеге, сказали, что в той наводке недвусмысленно говорилось: тела – в запруде. Так что не мы сделали из вашего друга козла отпущения.
На этот раз от Ванденбрака никакой вспышки гнева, только стальной взгляд.
– Кто был ее источником?
– Беттани получила информацию через полицейский отдел по связям с общественностью. От кого-то высокопоставленного.
– О господи! – возмущенно и вместе с тем недоверчиво качает головой Ванденбрак. – Херба сначала подставили, а потом, когда он через день-другой был найден мертвым, стали возвеличивать, называя героем. – Он снова начинает закипать, напоминая бомбу за миг до взрыва. – Чтоб меня! Ладно, Мартин, позаботься о том, чтобы это появилось в печати.
– Обещаю.
– Заметано. А теперь сделка. Джек не так давно немножко облажался… ну, когда в Канберре позволил Снаучу себя одурачить. Я об этом промолчу. Остальным знать не обязательно.
Мартин бросает взгляд на Гофинга. Агент АСБР, побелев, ошарашенно смотрит на Ванденбрака.
– Ты в курсе?
– Догадка. После того как прослушал перехваченные разговоры, я проверил метаданные касательно фостеровского телефона. Совсем как ты. Тот звонок Фостеру из Рассел-Хилл был от Снауча.
– Кто еще догадался?
– Насколько знаю, никто. С чего бы? Всего несколько человек в курсе, что именно Снауч навел АСБР на Свифта и опознал в нем Джулиана Флинта. К тому же все эти люди думают, что Снауч действовал из альтруизма. Если они не слышали те перехваченные разговоры из церкви Святого Иакова, у них совершенно нет причин подозревать, что на самом деле старик хотел устранить Свифта и заполучить в бизнесе с травкой бо́льшую долю.
– Им двигало не это, – встревает Мартин и запоздало спохватывается. Черт! Надо же было так сыграть полицейскому на руку, по сути дела подтвердить, что Снауч действительно обвел Гофинга вокруг пальца.
Вон и Джек посмотрел волком.
На губах Ванденбрака мелькает улыбка, лишенная теплоты.
– Я собираюсь проиграть тебе пленку из церкви, – сообщает он, повернувшись к Мартину, – и, если хочешь, вероятно, скормлю какую-то информацию о Жнецах. Взамен мне нужны гарантии. Пусть на меня никто не ссылается и никто не знает, что я дал Хербу тот злополучный номер и что Комиссия по преступности влезла в базу данных «Телстра». Понятно?
Мартин молчит, Гофинг молчит, однако Мартин видит по лицу агента АСБР, что они оба подумали об одном и том же: Ванденбрак спасает собственную шкуру.
– Зачем Комиссии понадобилось влезать в базу? – спрашивает Мартин.
Очередная вспышка гнева и очередная пауза, чтобы с ней совладать.
– Затем, что у нас полным ходом шла большая секретная операция, в которую была вложена многолетняя работа сотен следователей. Мы не хотели, чтобы все пошло насмарку из-за какого-то спятившего священника с винтовкой. Если бы ребята из убойного о чем-то пронюхали, знала бы вся полиция, а там и все, кому не лень. А это сорвало бы нам операцию.
Мартин видит возможность закинуть удочку.
– Защита операции, наверное, казалась очень важной. Ваш приятель Херб Уокер посадил Байрона Свифта за решетку, когда поступила та жалоба о сексуальных домогательствах, но кто-то в Сиднее приказал его выпустить. Не вы ли?
Ванденбрак снова вскакивает на ноги. Фитиль у бомбы все короче, еще чуть-чуть, и рванет.
– Нет, черт возьми! – шипит он сквозь зубы, с трудом держа себя в руках. – Тогда вмешался кто-то из группы экспертов. Если когда-нибудь выясню, кто именно, не сносить ему головы. Ну, хочешь послушать пленку или нет?
– Разумеется, хочу, – отвечает Мартин, снова ошеломленный взрывным темпераментом Ванденбрака.
– Значит, заключаем сделку?
Мартин поворачивается к Гофингу, агент АСБР смотрит себе под ноги. Ванденбрак сейчас хозяин положения.
– Да, заключаем, – кивает Мартин.
– Хорошо.
Ванденбрак вытаскивает сотовый.
– Я не могу дать тебе копию записи, так что слушай внимательно.
Звук зуммера, потрескивание в ответ на вызов.
– Эйвери, это Байрон. Попадалово полное. Придется взять Мэнди с собой.
– Спокойнее, Байрон, спокойнее.
– Не могу. Она едет со мной, ясно?
– Послушай, мы уже обсуждали, и ты согласился. В чем дело?
– Крейг Ландерс. Это был он.
– Тот малый из универсама? Что значит «он»?
– Он и его шайка. Помнишь, я тебе рассказывал, как наткнулся в Пустоши на сцену преступления?.. Кровь, женское белье. Наверное, Крейг со своими дружками оставили. Не Жнецы.
– Что? С чего ты решил?
– Его жена предупредила, что они хотят моей крови. Прибежала сюда в панике, называла их зверьми. А потом появляется он – Крейг – будто в доказательство. Приходит прямо в церковь. Сказал, что знает о моем отъезде. Что, как только я исчезну, он вплотную займется Мэнди, своей женой и прочими, кто ему приглянулся. Я не могу оставить ее здесь. Видел бы ты, на что я наткнулся в Пустоши. У Крейга не все дома. Они звери, а Мэнди ждет ребенка.
– Ребенка? От тебя, что ли?
– Да, от меня. От кого же еще.
– Ты охренел, Джулиан? Хорош священник!
– Так я могу забрать ее с собой или нет?
– Да, забирай. Огради ее от опасности. Но не забывай, кто ты и что на кону. Я ради тебя свою голову в петлю сунул, ты же знаешь.
– Я всего лишь хочу, чтобы ей и ребенку ничего не угрожало. После они сами по себе. Им ни к чему знать обо мне что-то еще.
– Ладно. Тогда поезжайте.
– Уеду. После службы.
Треск в трубке. Конец записи.
Мартин поворачивается к Гофингу. Агент АСБР возвращает его взгляд.
Что тут скажешь?
– Ладно, вот вторая запись, через несколько минут. Помните, в промежутке между ними Фостеру позвонили из Рассел-Хилл. У нас есть метаданные, но мы прослушивали только церковные телефон, так что записи нет.
Гофинг кивает, вспоминая, как сел в лужу.
– То был Снауч. Он позвонил Фостеру.
– Верно. А здесь разговор Фостера со Свифтом.
Звук зуммера.
– Святой Иаков.
– Байрон, это Эйвери. Нам крышка.
– В смысле?
– Мне только что позвонил Харли Снауч. Он знает, кто ты такой, что ты сделал.
– Снауч? Вот урод! Чего ему надо? Еще денег?
– Ничего. Он уже рассказал копам и АСБР. Тебя вот-вот возьмут.
– Что? Зачем ему это?
– Какая разница? Уезжай. Уезжай немедленно. Забудь о девушке. Забудь о службе в церкви. Просто беги. Забирай свои пушки и беги.
– Не могу. Я не могу ее оставить. Ландерс животное.
– Твою мать, Джулиан, ты не можешь ей помочь, больше не можешь. Убирайся нахрен из города. И живо. Оставь Ландерса мне.
Треск статики, а затем тишина.

 

Все жарче, хотя времени только половина десятого и солнце еще далеко от зенита. Ветерок с юга принес небольшое облегчение, но Мартина не обманешь. Температура уже за тридцать, и это не предел. Возможно, он и акклиматизировался к сухой жаре, но к сорока градусам не акклиматизируешься.
Группка местных стоит напротив гостиницы и, бормоча, с неверием на лицах показывает на нее пальцами. Заметив Люка Макинтайра в компании пары ровесников, Мартин машет ему.
Подкатывается внедорожник – последняя модель «БМВ» с номерными знаками штата Виктория – и, наплевав на таблички с предупреждениями, передом паркуется на обочине. Выходит хорошо одетая пара, в руках мужчины – массивная камера. Он начинает фотографировать, а жена тем временем делает телефоном селфи.
Бог ты мой, думает Мартин, туристов еще не хватало. Понащелкать селфи на фоне смерти, а потом развлекать гостей байками на званом обеде.
Местные смотрят на них косо и вскоре разбредаются по горстке магазинов, уже начавших работу.
Внутри «Оазиса» – снова туристы, заказывают у прилавка кофе и спрашивают дорогу к церкви. Мэнди молчаливо орудует за кофеваркой, брови нахмурены, губы поджаты. Зачем ей вообще работать, ведь она получила в наследство «Истоки»?
При виде Мартина у Мэнди на губах мелькает сдержанная улыбка, однако взгляд все равно остается встревоженным. Не дожидаясь просьбы, она готовит ему кофе.
Мартин усаживается за столик и, чтобы развлечься самому и развлечь Лиама, просовывает руку между прутьев манежа и собирает из разноцветных кубиков башни, которые мальчик смахивает, фыркая от смеха. Такая простая радость. Наконец незваные гости уходят, и они остаются одни, только втроем.
– Мартин, в чем дело? Случилось что-нибудь еще?
Мартин восхищенно поднимает брови. Вот так проницательность! Мэнди уже хорошо научилась читать его настроение. Сказать то, что он собирается, непросто и, наверное, пытаться как-то смягчить правду бесполезно.
– Я узнал, кем был Байрон Свифт, Мэнди… кем он был на самом деле.
Она ошеломленно замирает, затем подходит к двери, запирается и переворачивает табличку на сторону с надписью «Закрыто». Вернувшись к кофеварке, начинает делать себе кофе, чтобы хоть чем-то занять руки.
– Значит, твоя статья правдива? – наконец отвечает Мэнди. – Байрон служил в Афганистане? Был солдатом?
– Да, на самом деле его звали Джулианом Флинтом.
– Джулиан? – повторяет она, и снова, словно оценивая звучание: – Джулиан… Джулиан Флинт.
– Мэнди, это скверная история.
– Давай, чего уж там.
И он рассказывает. Начинает с хорошего: солдат элитного подразделения, прирожденный лидер; затем следует плохое: плен у талибов, психологическая травма; и, наконец, неприглядное – выход из повиновения, убийства, клеймо военного преступника. Бегство из-под стражи.
Мэнди, окаменев, не встревает. Лишь дрожание губ выдает ее чувства.
– Байрон был убийцей? – спрашивает она и тут же отвечает на собственный вопрос: – Байрон всегда был убийцей.
Мартин хочет подойти к ней, утешить, но пока рано.
– Мэнди, еще не все. Эйвери Фостер, владелец пивной… он знал Флинта с афганских времен. Был тогда капелланом. Вероятно, Фостер помог ему тайно вернуться и пристроил здесь священником.
Мэнди садится там, где стояла, позабыв про кофеварку. Безупречные черты подернуты болью, словно водная гладь рябью.
– Значит, притворство? Он только изображал священника? Ушам своим не верю. Байрон был слишком… не знаю… слишком хорош в этой роли.
– Нет, он действительно был священником. Его рукоположили в сан… под вымышленным именем, но рукоположили. Вряд ли Флинт притворялся. Они с Фостером посылали деньги в Афганистан одному сиротскому приюту. Вероятно, пытались таким образом замолить грехи, искупить вину.
Мэнди моргает, уже став намного спокойнее.
– Ты обо всем напишешь?
– Да. – Мартин кивает. – Если не я, то кто-нибудь другой. Власти все знают. В ходе следствия информация по-любому всплывет. Может, даже раньше.
– Мартин, я доверяла ему. Любила его. – Мэнди смотрит прямо в глаза. – Может, Байрон убил тех людей из-за меня? Потому что Крейг и его друзья узнали, кто он на самом деле? Что он плохой?
– Нет, Мэнди. Те пятеро не догадывались, что на самом деле его зовут Джулиан Флинт.
– Тогда почему?
– Я близок к разгадке. Вроде почти нащупал, но нужна помощь.
– Как я могу помочь?
– Своим дневником.
– О, Мартин!
Такое чувство, что Мэнди вот-вот осядет на пол, будто под весом тяжелого груза. Она больше не хочет встречаться взглядом, потупилась и вскоре отворачивается к Лиаму, который, лежа на спине, играет с кубиками и что-то лепечет под нос.
Мартин, встав, подходит к ней, приседает на корточки и берет ее за руки. Наконец она поднимает глаза.
– По дневнику видно, что ту ночь, когда похитили немок, Байрон провел здесь, со мной. Нужно было сказать полицейским правду, чтобы не думали, будто девушек убил он. Я ведь знала, что это не так, настоящий убийца где-то рядом и может отобрать чью-то жизнь снова. Требовалось их просветить.
Мартин стискивает ее руку.
– Мэнди, ты все сделала правильно. Совершенно правильно. Копы ошибались, а ты нет. Тех девушек убил Джейми Ландерс. – Помолчав, он с напором продолжает: – Зачем тебе понадобилось вырывать страницы? От чего ты пыталась защитить Байрона?
– Байрона? – Она выглядит чуть удивленной. – Я защищала не его. Он погиб. Ему это уже не причинило бы вреда.
– Тогда кого?
– Робби.
– Робби Хаус-Джонса?
– Да.
Мартину вспоминается юный констебль, его покрасневшие руки и лицо, черное от копоти.
– Почему, Мэнди? Что такое страшное было у тебя в дневнике?
Она закрывает глаза, прикусив губу, собирается с духом.
– Робби преклонялся перед Байроном, словно перед каким-то божеством. Был от него без ума, может, даже любил. Мы с Байроном еще шутили на эту тему. Если бы в полиции такое прочли, их нелепый мирок обошелся бы с парнем безжалостно.
– Твоя правда. Но ведь это не все? Возможно, желание его защитить – достаточный повод вырвать страницы, только этого слишком мало для того, чтобы рисковать арестом, тюрьмой и разлукой с Лиамом. Наверняка есть что-то еще.
– Байрон кое-что рассказал. – Мэнди глядит на Мартина в упор. – Не о том, что он Джулиан Флинт, ничего такого, и ни слова о службе в Афганистане… другое. Про людей, которые выращивают наркотики на Пустоши и сбывают мотобанде. Он этим людям помогал, выступал посредником, чтобы байкеры их не ограбили. Когда мы последний раз виделись перед той роковой службой в церкви, Байрон сообщил, что уезжает, но не может меня забрать и в случае чего мне следует искать помощи у Робби. Он сказал, что Робби в курсе его дел. Робби покрывал Байрона. Вот что я вырвала.
– Ты выгораживала Робби?
– Он не виноват, Мартин. Парень любил Байрона, верил ему. И защищал его, причем бесплатно. Это была не коррупция, а любовь.
– Кто еще знал?
– Думаю, в подробностях вообще никто, даже Робби. Зато все были в курсе, что у Байрона есть деньги. На футбольную команду, на детско-юношеский центр, на помощь нуждающимся семьям. А также пожарным, боулинг-клубу. Мы все повязаны – засуха не кончалась, жить становилось труднее, – мы не задавали вопросов.
Внезапно Мэнди встает, он уже не держит ее за руки, а обняв, притягивает к себе. Нужно сказать ей, что Байрон был не только посредником. А заодно и о Харли Снауче, пусть пройдет тест на ДНК. Но все это подождет.

 

День жарок. День горяч. День скучен. Утренний ветерок умер, и солнце висит над Риверсендом, как топор палача. Едва отперев двери, все опять закрылось – на неделю, а может, навсегда. Банк, комиссионка, художественная галерея, контора риелтора, парикмахерская. Заколоченный и анонимный винный салун вернулся в единоличное владение своих призраков. Над руинами пивной еще вьются струйки дыма, и по улицам, как шакалы, рыскают журналисты. Неизменно неподвижный солдат на перекрестке понуро созерцает со своего пьедестала то же самое мгновение тишины, что и бо́льшую часть века. Рядом с пивной – нетронутый огнем, но до сих пор закрытый универсам, воду в бутылках не купишь.
За десять дней город стал почти родным, кажется, что изучил тут каждое здание, каждую мелочь, знаешь всех жителей если не лично, то в лицо. А еще теперь Мартин проведал их грязную тайну. Он знает город, город знает его, пора бы домой. Ничто здесь больше не держит. Веллингтон Смит ждет, предлагает деньги, воодушевленно сыплет обещаниями.
В итоге Мартин с Мэнди поссорились. Какой-то миг, сжимая ее в объятиях, он надеялся на большее и верил, что держит в руках свое счастливое будущее. А потом все испортил. Как выяснилось, он не до конца понимал, через что ей пришлось пройти: утрата любимой матери, обман Свифта, предательство Снауча. Кто бы мог подумать, что правда так сильно ее заденет? Теперь Мэнди знает, что священник ей не доверял, не открылся, кто он на самом деле, хоть и изображал любовь. Хоть и сделал ей ребенка. Свифт обманывал ее точно так же, как и всех остальных. Так что Мэнди не успокоило предположение, что его предсмертный поступок – убийство пятерых человек – на самом деле был попыткой ее защитить, просто направленной не на тех лиц. Она вскипела, досталось обоим – и Свифту, и Мартину. Как смеет этот священник, этот жестокий человек с жестоким прошлым, убивать в ее защиту! Она что, не смогла бы защитить себя сама от хищнических поползновений Крейга Ландерса и ему подобных? Не Ландерс ее обрюхатил, а Свифт!
Затем, словно для того чтобы усугубить гнев и отчаяние Мэнди, Мартин раскрыл ей правду о ее отце, Харли Снауче, и тем самым разбил надежды, которые она подспудно питала всю жизнь. За тридцать лет с тех пор, как он изнасиловал ее мать, никакого раскаяния. Вообще! Хотел кознями расположить к себе, притвориться сводным братом, а сам думал обмануть, интриговал, выискивая способ украсть наследство у нее и у Лиама, собственного внука. Тогда Мэнди разрыдалась, горюя обо всем, что потеряла и чего никогда не имела. Оплакивала себя, оплакивала своего сына и его будущее, ведь однажды Лиам узнает правду об отце и деде. И, желая утешить, Мартин предложил ей себя, подразумевая тем самым, что он не такой, честный и не обманет. На мгновение Мэнди поверила, и он тоже поверил в то, что лучше их. Веры хватило ровно настолько, чтобы прекратить рыдать, лечь с ним в постель и расплакаться слезами иного рода.
А затем иллюзия разлетелась вдребезги из-за его потребности рассказать миру о том, что на самом деле произошло в ее родном городе. Лежа с Мэнди бок о бок и планируя их побег, их будущее, Мартин поделился новостью о Веллингтоне Смите, пообещавшем помочь спасти профессиональную репутацию, и о книге, которую решил написать, чтобы исправить неточности и открыть всей Австралии правду, разоблачив ложь Риверсенда. Он преподнес это как удивительную возможность, которая позволит им переехать куда угодно, и жить, где заблагорассудится.
«У тебя есть состояние, а я бы писал книгу, пока мы строим новую жизнь».
Мэнди напряглась и умолкла. Следовало бы насторожиться уже тогда, однако он продолжал болтать, ничего не замечая.
В тот момент Мэнди увидела его без прикрас, увидела журналиста, ставящего свое призвание превыше всего остального, жреца истины, безразличного к тем, кому та может причинить боль. Наконец Мэнди заговорила, тихим, осторожным голосом. Спросила спокойно и требовательно, собирается ли он писать обо всем без исключения, выложив все, что знает. Не просто обвинить Байрона Свифта и Харли Снауча в их прегрешениях, но и выставить в неприглядном свете людей, которые помогали в работе над материалом: Робби Хаус-Джонса, Фрэн Ландерс, Эррола Райдинга. И ее саму. Весь их городок. Они что, все расходный материал, который непременно нужно принести в жертву на алтарь журналистики?
«Это моя работа», – был его ответ.
Тогда Мэнди взорвалась, а он не остался в долгу и сказал, что не ей судить: сама им манипулировала, чтобы раскопал уродливое прошлое Свифта, да еще и темнила все время, утаивая сведения о наркопромысле и причастности к нему Робби. Мартин обвинил ее во лжи и нечестной игре, она его – в эгоизме и наплевательском отношении к людям. Вспыхнула ссора, расплакался ребенок, и Мартина вышвырнули.
Он доходит до конца Темза-стрит, магазины и тень заканчиваются, дальше – спуск в низину, где жара становится удушающей. Мартин движется по Хей-роуд к старому деревянному мосту, не обращая внимания на температуру. Можно подумать, ему сейчас до нее есть дело. Наконец он останавливается и берется за поручни. Раскаленная древесина обжигает ладони. Речное русло такое же сухое и растрескавшееся, холодильник стоит на том же месте, предлагая иллюзию пива.
Десять дней назад, впервые пересекая этот мост, он считал, будто приехал в Риверсенд оправиться от психологической травмы, оставить личных демонов позади, свыкнуться с тем, что сороковой день рождения пришлось встретить запертым в багажнике старого «мерседеса» посреди сектора Газа. Макс Фулер послал его на это задание, надеясь, что Мартин снова станет прежним, вновь оказавшись в седле и освещая историю не из головного офиса. Сейчас на мосту приходит понимание, что возврата к прошлому нет, и он больше никогда не будет тем человеком.
Помнится, Гераклит говорил, что нельзя войти в одну реку дважды. Русло этой реки пересохло. Интересно, в отношении безводных рек изречение справедливо? Даже консультируясь с психиатром, Мартин так и не разрешил загадку, почему пребывание в том багажнике оставило в душе столь глубокую рану. Дело в накопленном стрессе, объясняли врачи, в том, что он видел и слышал слишком много, а событие в Газе просто стало последней каплей. В конце концов, он был свидетелем куда худшего: заключенные, расстрелянные из пулемета на глазах у своих семей; матери, голосящие от горя над телами младенцев, погибших в лагерях беженцев; пустые глаза выживших после потери родных и близких во время этнической чистки. Что в сравнении с этим какие-то несколько дней в багажнике?
Теперь он понимает, в чем дело. Осознал прошлой ночью, когда следил за Дарси Дефо. Неподвижно и невозмутимо тот стоял на фоне пожара и записывал впечатления, с равнодушием наблюдая за реакцией других – даже глазом не моргнул, когда Робби Хаус-Джонса еле живым вытащили из «Коммерсанта». В тот день Мартин увидел в Дефо себя. До событий в Газе он и сам был таким же безучастным наблюдателем. Разъездной репортер Макса Фулера путешествовал налегке: не привносил в материал ничего личного и ни крупицы себя не оставлял, уезжая. История всегда происходила с кем-то другим, его задачей было лишь ее засвидетельствовать, чтобы рассказать публике.
Газа все изменила. Он сам стал историей, та произошла с ним. Личная вовлеченность, никакой увольнительной от Бога, никакого права остаться в стороне от событий, от жизни. Вне зависимости от его желания, он стал непосредственным участником. События больше не касались кого-то другого. Чужие горе, опустошенность, радость в какой-то мере оседали в нем, становились частью его. Неужели раньше получалось воспринимать их иначе?
Стоя сейчас на мосту, он понимает, что прежний Мартин Скарсден исчез, исчез навсегда. За какую-то неделю до своего сорок первого дня рождения стал другим человеком, нравится это ему или нет. Увы, слишком поздно. Мэнди больше не желает его видеть. Всю жизнь он был одиночкой и все еще одинок. Наверное, таким навсегда и останется, разъездным журналистом в погоне за деньгами, только ему уже больно, он больше не равнодушен. Впервые стал в истории действующим лицом и теперь в ней придется оставить значительную часть себя. Что это? Слезинка? Сколько помнит, он с восьми лет никогда не плакал: ни взрослым, ни в юношеские годы, ни на одном из заданий, хотя порой приходилось описывать поистине душераздирающие события. Бывали времена, когда рыдали все вокруг, и лишь у него глаза оставались сухими. Интересно, почему?
Слезинка, скатившись по щеке, падает в пересохшее русло. Что толку, с горькой улыбкой думает он.
Мартин бредет в город по дороге, что спускается с высокого берега реки. Им владеет нерешительность, но игнорировать невыносимую жару дальше невозможно.
На Темза-стрит его внимание привлекает красный фургон вдалеке, припаркованный возле церкви Святого Иакова.
Мартин идет к церкви, толком не представляя, что будет делать. Здание выглядит безлико и равнодушно, как всегда. Давно привычное к палящему солнцу, оно отстраненно взирает поверх своего невысокого крыльца. Сегодня двойные двери нараспашку. Возможно, их взломали туристы. Внутри прохладнее и темнее, зевак нет, лишь фигура у алтаря, коленопреклоненная в молитве. Владелица красной машины… Фрэн Ландерс.
Мартин тихо ждет у входа, пока она закончит.
– О, это ты, Мартин. Я гадала, вернешься ли.
– Привет, Фрэн. Как твои дела?
– Не очень. По правде говоря, ужасно. Ты что-то хочешь?
– Вчера я разговаривал с Джейми в камере перед тем, как его забрали. Он о тебе беспокоится. Просил передать, что сожалеет о боли, которую невольно причинил. Уверен, парень говорил искренне.
Фрэн не выдерживает. Она оседает на ближайшую скамью и, повесив голову, почти беззвучно начинает плакать.
Мартин садится рядом.
– Фрэн, я подумываю кое-что написать. Объяснить, что случилось на самом деле.
– И ты решил поговорить со мной? – Скорее утверждение, а не вопрос.
– Да.
Фрэн смиренно кивает.
В здании есть что-то спокойное – эдакое тихое убежище от жары и палящего солнца снаружи.
Мартин включает в телефоне приложение-диктофон. Подождав, пока Фрэн возьмет себя в руки, он начинает:
– Фрэн, ты говорила, что в день трагедии пришла в церковь. И предупредила Байрона Свифта о расправе, которой ему грозил твой муж со своими друзьями.
– Да, я сказала, что у них ружья, и посоветовала бежать. А он и так уезжал сразу после службы и велел ждать его в Негритянской лагуне.
Мартин замолкает, подбирая ответ.
– Нет, Фрэн, неправда. Свифт сказал вам с Мэнди Блонд одно и то же: что вынужден ехать один. Мы знаем об этом со слов Мэнди, а также из записи телефонных разговоров из церкви. Он планировал вас обеих бросить. Скажешь, я не прав?
– Байрон любил нас. Заботился о нас.
– Верю, что так и было. Скорее всего, он хотел взять тебя с собой. Только ведь не обещал? Наоборот, сказал, что это невозможно.
Фрэн долго сидит в оцепенении, потом кивает.
– Да. Инициатива исходила от меня. – Ее голос упал почти до шепота. – Я сказала, что буду ждать его в лагуне. Надеялась, что он придет. Байрон не обещал, но я все равно надеялась.
– Так ты туда ходила? Джейми сказал, что видел тебя дома.
– И то, и другое. Я пошла домой, а оттуда – в Негритянскую лагуну. Вдруг он бы появился. Да и просто чтобы побыть там.
– А когда вернулась домой, встретила Крейга?
Фрэн поднимает на Мартина полные боли глаза, но снова опускает их, должно быть, заметив в его взгляде решимость.
– Все это уже не важно. Крейг мертв. Байрон мертв. Джейми, считай, тоже мертв. Какая теперь разница?
– Ну, раз никакой, тогда расскажи. О чем вы с Крейгом говорили?
– Я сообщила, что Байрон уезжает. Ни к чему припирать его к стене, ни к чему пускать в ход оружие, прибегать к жестокости. Он уезжает. Но Крейг все равно отправился к церкви.
– Однако оружие с собой не взял, как и его приятели.
– Джейми был дома и каким-то образом успокоил Крейга.
– Знаю. Джейми рассказал. Он признался Крейгу, что Свифт никогда его не домогался и Херб Уокер подозревает священника зря. Мол, если бы к ним с Алленом пристал какой-нибудь педофил, ему бы не поздоровилось.
– Вот оно как? Ясно.
– Джейми говорил, перед уходом в церковь Крейг тебе что-то сказал. И ты расплакалась.
У Фрэн снова такой вид, будто она вот-вот разрыдается.
– Крейг жаждал мести.
– Мести?
– Он ненавидел Байрона. Знал, что мы любовники и с ним я счастлива. Ты и представить себе не можешь, как это злило Крейга, как его глодало мое счастье. Он жаждал мести.
– А Байрон избил его, унизил.
– Ты в курсе?
– Да, и знаю почему. Байрон предупредил Крейга, чтобы кончал тебя колошматить. Тебя и Джейми.
У Фрэн вырывается удивительно сильный всхлип. Он идет откуда-то из глубины, сотрясая грудь, как будто высвобождается что-то давно подавляемое.
– Фрэн? Что Крейг собирался делать?
Она вскидывает взгляд.
– Потрепать ему нервы.
– В смысле?
– Хотел выплеснуть яд, уколоть. Знал, что Байрон был порядочным и заботливым. Собирался сказать… хотел и меня уколоть побольнее… – Фрэн всхлипывает снова, сотрясаясь всем телом.
– И что же Крейг собирался сказать?
– Что как только Байрон уедет, я снова окажусь во власти мужа, стану его собственностью, его игрушкой. Он будет делать со мной, что пожелает, обращаться, как захочет. Как с собакой. И не только со мной. С Мэнди тоже. С любой, с кем Байрон встречался. Вот почему я пошла в Негритянскую лагуну. После того разговора я решила покончить с собой, если Байрон не явится.
– Господи, Фрэн.
– Только я этого не сделала. Не смогла оставить Джейми с ним одного. Крейг был настоящим чудовищем. – Новый всхлип, после которого ее тело еще какое-то время содрогается под наплывом чувств. – Знаешь, Мартин, я рада, что он умер. Рада, что Байрон его пристрелил. Праздную это каждый день. Прихожу сюда и возношу хвалу. Мне жаль других, Альфа, Тома и прочих, правда, жаль, но не его.
Мартин колеблется, не зная, стоит ли напирать, рискуя еще больше огорчить эту хрупкую женщину. Но, похоже, выбора нет, правду выяснить нужно, и он продолжает, настойчивый и непоколебимый, несмотря на внутреннее сопротивление.
– Фрэн, у полиции есть запись телефонного разговора Байрона с Эйвери Фостером. После твоего ухода Байрон позвонил ему из церкви Святого Иакова, а потом почти сразу начал стрелять. Понимаешь?
По глазам видно, что она понимает. В них читается подтверждение, а еще мука и тревога.
– Байрон сказал Фостеру, что Крейг животное… не только он, его дружки-охотники тоже. Не твои ли слова он повторил? Не ты ли говорила ему, когда просила встретиться с тобой в Негритянской лагуне, спасти тебя от Крейга? Ты так отчаянно хотела от него бежать, так хотела, чтобы Байрон тебя спас, что заодно обвинила и друзей мужа в жестокости, хотя не имела никаких доказательств?
Фрэн молчит, однако все ясно и без слов. Затем ее покидают остатки самоконтроля, и она разражается безудержными всхлипами – больше не в силах встречаться с Мартином взглядом, больше не находя в церкви убежища для себя.
Осудить ее или утешить? Не зная, что выбрать, Мартин делает и то и другое: в душе осуждает, утешает на словах. В конце концов, эта женщина так долго и много страдала, не в силах вырваться из постылого брака с жестоким мужем. Вместе с тем ее ложь от отчаяния, обвинившая не только Крейга, но и его приятелей, стала последней каплей, толкнувшей и без того неуравновешенного Байрона Свифта на убийства. Как после этого Фрэн простить? И в то же время как не простить?

 

Позднее Мартин стоит под палящим солнцем на тех же ступенях, что и священник в то роковое утро. Вон там внизу тогда толпились прихожане Свифта, а вон там, в тени деревьев, где сейчас припаркован красный фургон Фрэн Ландерс, стояла машина, где сидели Джерри Торлини и Аллен Ньюкирк – Торлини погиб, а парень, дрожа и сжавшись от страха, сидел рядом. А вон оттуда, с высокого берега реки, Люк Макинтайр наблюдал за кровавой бойней. Кажется, наконец-то становится понятно, почему Свифт так поступил, думает Мартин. Сейчас на церковных ступенях он пытается поставить себя на место священника, увидеть мир его глазами в те последние мгновения жизни.
Свифт приехал в церковь провести службу, после чего забрал бы свое оружие и навсегда покинул здешние места. Незадолго до этого Уокер, которого ввели в заблуждение Джейми Ландерс и Аллен Ньюкирк, незаслуженно обвинил преподобного в приставаниях к несовершеннолетним и бросил в камеру. Парни солгали, и все же их заявление не стоило сбрасывать со счетов. Беллингтонский сержант начал бы копаться в прошлом Свифта и, вероятно, разоблачил его личину. Также полицейский мог узнать о плантации травки на Пустоши, причастности Эйвери Фостера и том, что Робби закрывал на это глаза. К тому же по всем признакам кто-то совершил на Пустоши ужасное преступление. Свифту требовалось исчезнуть.
Так что перед церковью Свифт заехал к Мэнди попрощаться. Та сообщила, что ждет от него ребенка, и попросила забрать с собой, но он отказался. Ведь на самом деле Байрон Свифт был Джулианом Флинтом, военным преступником в бегах, и думал, что, забрав ее с собой, окажет ей плохую услугу. Свифт рассказал Мэнди о наркотиках, о Робби Хаус-Джонсе, однако так и не открыл правды о себе самом. Оно и понятно: одно дело выращивать марихуану, а другое – хладнокровно убивать женщин и детей.
От Мэнди Свифт отправился прямиком в церковь. Затем прибежала напуганная Фрэн Ландерс и предупредила, что муж с приятелями идет по его душу. Свифт лишь посмеялся. Что, Ландерс, этот жалкий трус, представляет для него угрозу? Он уже раз его избил и может избить снова. А если придет с оружием – в ризнице есть собственное. Свифт сказал Фрэн не волноваться, потому что он все равно покидает эти места, покидает в тот же день.
Так Фрэн впервые узнала о его неизбежном отъезде и взмолилась: а как же я? Ты оставляешь нас с Джейми на растерзание моему жестокому супругу. Возьми нас с собой!.. А когда ничего не вышло, она не ограничилась обвинениями в адрес Крейга – досталось и его друзьям. Свифт стоял на своем, отказываясь помочь, отказываясь встретиться с ней в Негритянской лагуне.
Затем утренний расклад поменялся снова. Фрэн пришла домой и попыталась успокоить мужа, сказав, что Свифт уезжает и нужды в жестокости нет. Потом и Джейми Ландерс убедил отца в беспочвенности обвинений в педофилии. Тут Крейг, жестокий супруг и отец, увидел возможность мелочно отомстить. Позвал для поддержки своих несведущих приятелей и отправился к церкви, чтобы свести счеты с человеком, который наставил ему рога, избил и унизил. Должно быть, Крейг Ландерс очень сильно ненавидел Байрона Свифта… и очень сильно его недооценил.
Крейг явился в церковь безоружным, вел себя внешне цивилизованно, пожал священнику руку, доброжелательно улыбался. А сам тем временем изливал яд. Что же он такое сказал, какие слова выбрал, что после них Свифт спятил? Если Фрэн права, Крейг угрожал сделать ее с Мэнди своими рабынями и всячески третировать. Этот городишко принадлежал ему. Помнится, Свифт по телефону сказал Фостеру: «Он и его шайка. Помнишь, я тебе рассказывал, как наткнулся в Пустоши на сцену преступления? Кровь, женское белье. Наверное, Крейг со своими дружками оставили. Не Жнецы». Здесь есть над чем задуматься. Ландерс не мог намекать на убийство немок, потому что ничего о нем не знал. Если бы охотники наткнулись на место преступления, они бы заявили в полицию. Однако Свифт такого навоображал, что уже не сомневался в вине Крейга. Олицетворение зла, воплощение дьявола, жестокий хищник, охотящийся на беззащитных женщин, порочный нечестивец во главе своры темных апостолов – вот каким тот ему виделся.
Поверив пустым угрозам, поверив бездоказательной клевете Фрэн на друзей Крейга и собственному воспаленному воображению, Свифт прошел в ризницу. Там он воспользовался телефоном, который провел для связи со Жнецами, и позвонил Эйвери Фостеру. Как же там в записи было? Свифт сказал своему наперснику, что должен забрать Мэнди с собой, спасая от когтей Ландерса. Фостер согласился. В тот миг Свифт еще собирался уехать, возможно, даже прихватил бы Фрэн или послал за ней позже.
Но пока он переодевался к последней службе, Харли Снауч, который преследовал собственные нечистые цели, не догадываясь о положении в церкви, позвонил Фостеру и сказал, что знает о прошлом Байрона Свифта. Фостер тут же предупредил приятеля, велев немедленно уезжать, уезжать без Мэнди.
Наверное, священник сидел в ризнице с распятием в руках и перебирал варианты. Все еще можно было бежать, однако полиция, узнав о Флинте, устроила бы охоту. Вряд ли бы удалось пробегать долго. Взять с собой Мэнди, беременную и ничего не знающую о его прошлом, он теперь не мог: в краткосрочной перспективе – риск для ее жизни, в долгосрочной – бросит на нее тень, навлечет неприятности. Но как он мог оставить Мэнди, своего ребенка и Фрэн в Риверсенде, где те стали бы легкой добычей Ландерса с приспешниками?
Свифт сидел в ризнице среди своих пушек, одетый в рясу священника, и понимал, что не может ни уехать, ни остаться. Так что вышел сюда, на крыльцо, где сейчас стоит сам Мартин, и методично расстрелял тех пятерых, одного за другим, делая Риверсенд безопасным, обеспечивая спокойное будущее Фрэн, Мэнди и своему нерожденному ребенку. Только Свифт ошибся, очень сильно ошибся. Ни один из убитых не был насильником или убийцей, кроме Аллена Ньюкирка, чью жизнь он пощадил. Ни один не совершил ничего предосудительного, если не считать Крейга Ландерса. И даже Ландерс, который поколачивал жену и сына, никак не заслуживал расстрела на месте. Да и неизвестно, выполнил бы он свои угрозы или нет. Как Мэнди недвусмысленно намекнула Мартину, то, что Ландерс бил жену в прошлом, еще не означало, что сама Мэнди стала бы терпеть такое обращение.
Возможно ли, что священник совершил гнусное, отвратительное преступление из благих, пусть и ошибочных побуждений? Все указывает именно на это. А потом что? Сидел со своей снайперкой там же, где сейчас стоит Мартин. Свифт убил пятерых, веря, что тем самым избавляет город от зла. Можно было бежать, но полиция поймала бы его достаточно быстро. Не пожалела бы ни людских, ни прочих ресурсов, чтобы изловить дважды массового убийцу. Мелькала ли у Свифта мысль покончить с собой? Возможно. Сунуть винтовку в рот, спустить курок. Так почему не сунул? Религиозные убеждения? Или побоялся, что те, кто дорог, все равно окажутся под ударом? Эйвери, Робби, Джейсон, все, кого он убедил помогать, все горожане, что получали доход от операций с наркотиками? Это он убил тех невинных в Афганистане, это он должен был искупать вину. Иначе полиция нашла бы тех людей и наказала их тоже, наказала за его преступления. И тут появился Робби, милый глуповатый Робби, и Свифт увидел выход. Раз уж умирать, то умирать достойно. Жертва, гибель за свои грехи. Разве для священнослужителя может быть смерть лучше? Убив его, Робби станет героем, недосягаемым для упреков. Никто не заподозрит, что он помогал, по сути, был соучастником в наркопромысле. Робби защитит Эйвери, а тот, в свою очередь, Джейсона и Шаззу. И вот Свифт нарочито медленно выстрелил в Робби, выстрелил и промазал, вынудив себя убить. Однако сначала предостерег: «Харли Снауч знает все». Мэнди предположила, что Робби любил Байрона. Видно, в конце Байрон распознал эту любовь и, как смог, постарался ее защитить.
Мартин сидит там же, где год назад сидел и погиб священник. Бетон горяч, как жаровня, печет даже сквозь брюки. Книга получится что надо. Веллингтон Смит будет в восторге. Четыре различных преступления, все они происходят в одном и том же измученном засухой городке и его окрестностях, все разные, хоть и взаимосвязаны, совершены из жадности и ненависти, вины и надежды: наркопромысел, отобранный байкерами, – инструмент искупления грехов; убийство немок – жестокость, порожденная другой жестокостью; кровавая бойня у церкви Святого Иакова – убийство невинных из благих побуждений; и Харли Снауч с его попытками жульническим путем смыть с себя позорное пятно насильника. Четыре преступления, и корни каждого либо в недавних злодеяниях, либо в тех, что имели место в отдаленном прошлом. Столько всего откопано… а радости от предвкушения работы над материалом – никакой.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий