Выстрелы на пустоши

Глава 18. Освобожденная под залог

Караван утратил свою упорядоченность, и Мартин возвращается в Риверсенд, не имея в поле зрения ни одной машины. Впрочем, он не один, в попутчики напросился Джек Гофинг, следователь из АСБР. Оба молчат, уйдя в собственные мысли. Мартин заехал в банк за чеком. Тот – в кармане рубашки, одновременно легковесный, как перышко, и тяжелый от обязательств. Мартин знает, что где-то впереди Мэнди Блонд, ради которой он взял деньги, пересекает равнину на заднем сиденье патрульного автомобиля – все еще в наручниках, все еще пленница. Монтифор и Лучич также едут впереди, планируя следующий шаг. Интересно, думает Мартин, Робби Хаус-Джонс тоже часть этого маленького конвоя или проложил дистанцию между собой и сиднейским начальством?
Пусть Мартин и тянется в хвосте за полицией, зато опередил бывших коллег. Те пока в Беллингтоне, еще заняты репортажами. Легко представить, что там сейчас творится: Дуг Танклтон безостановочно говорит в глаз объектива, и фургон со спутниковой тарелкой передает его наблюдения на всю Австралию; репортеры с радио взахлеб описывают, как Мэнди Блонд под бурю фотовспышек покинула полицейский участок; газетчики, вовсю используя блага полноценного беллингтонского Интернета, отсылают материал. Здесь и честные новостные репортажи о скудных фактах, и красочные статьи о драматичных событиях дня, и личные мнения со смелыми теориями о том, как все это понимать. Однако, назависимо от стиля подачи и типа СМИ, в центре всех без исключения репортажей, притягивая интерес нации, – один и тот же, с небольшими вариациями, образ – по-неземному красивая молодая мать с поразительными зелеными глазами, закованная в наручники. Вскоре журналисты закончат и тоже устремятся через цифровую пустыню в Риверсенд, чтобы доложить о новой главе городской саги, этой истории об убийстве, религии и запретной любви – истории, что внезапно заняла главное место в летних новостях и теперь вращается вокруг фотогеничной пары: покойного Байрона Свифта и Мандалай Блонд, обвиненной в попытке помешать правосудию. На полпути к Риверсенду мимо Мартина проносится первый газетчик, выжимая из двигателя по меньшей мере сто шестьдесят километров в час: какой-то фотограф, что быстро отослал снимки прямо у полицейского участка и теперь нещадно гонит машину из проката, чтобы обойти конкурентов и занять выгодную позицию, с которой снимет следующий эпизод. Машина уносится вдаль, дрожит и искривляется в мареве и наконец исчезает полностью.
Мартин пытается сосредоточиться на вождении, однако сосредотачиваться почти не на чем: дорога ровная, прямая и пустая – асфальтированная полоса, что, словно линия долготы на карте, рассекает пополам спокойный, равнодушный ландшафт.
«Во что я ввязался?» – спрашивает себя Мартин. Пятнадцать тысяч долларов – немалая сумма для журналиста, особенно если ему заткнули рот, запретив освещать самую громкую историю в Австралии. Но не в деньгах дело: вряд ли Мэнди сбежит из-под залога, и все же ее дальнейшие поступки – тайна, покрытая мраком. Как и поступки в прошлом. Он пришел ей на помощь, как подлинный рыцарь. Или нет? Может, им двигала не галантность, а жажда примирения? Или эгоистичные интересы? Мэнди окажется перед ним в долгу и, несомненно, простит, снова станет разговаривать. Это позволит разобраться с делом Харли Снауча, уговорить ее на тест ДНК и избежать иска за клевету, которым пригрозил старик. Попытка одурачить самого себя – не это ли истинный мотив? Так или иначе, в умах общественности они теперь неразрывно связаны. На Мэнди бирка уже повешена: она теперь «Мандалай Блонд, подозреваемая», точно так же как он «Мартин Скарсден, дискредитированный экс-журналист». И он застрял здесь, застрял в Риверсенде, их судьбы связаны… да еще и пятнадцать тысяч долларов. К тому же мировой судья запретил писать хоть слово о ней, ее дневнике и обвинении. Чем все это закончится, одному Богу известно, но первый шаг ясен: нужно вызволить Мэнди и помириться. Память подсовывает образ: Мэнди стоит посреди кухни, одетая только в свободную футболку, и протягивает ему кофе.
Мартин качает головой, отгоняя воспоминание.
Его взгляд устремляется к горизонту, дрожащему и нечеткому в свете беспощадного солнца. Казалось бы, оно должно изгнать все тени, однако лишь размыло границы мира так, что небо неотличимо от земли и само существование горизонта вызывает сомнения. Кто убил автостопщиц? Почему обезумел Байрон Свифт? О чем говорилось на страницах, вырванных Мэнди из дневника?
За окном блеклый пейзаж, вдали тает дорога, немилосердно печет солнце.
– Мартин, мне нужна твоя помощь, – внезапно нарушает тишину Джек Гофинг.
– Я уже догадался.
– Я хочу поговорить с Мандалай Блонд с глазу на глаз, без полиции.
– Так вот почему ты меня обхаживаешь? Чтобы добраться до нее?
– Честно говоря, по большей части да.
Мартина смешит искренность ответа.
– Ясно. Дай-ка подумать. А мне что с этого?
– Вероятно, ничего. Но для нее наш разговор может многое значить. Никак не пойму: зачем ей было отдавать дневник и подставляться? Не исключено, что я сумею снять обвинение.
– Как и адвокат.
– Ты отказываешься помогать?
– Да нет, конечно. Но скажи, как ты узнал, что Свифт на самом деле был Флинтом? И что ты здесь делаешь?
Гофинг отмалчивается. Для него такое поведение характерно. Вечно медлит с ответом, словно обдумывая последствия. Наконец он все же его дает. Голос звучит серьезно.
– Так и быть, поделюсь чем могу. Это не для прессы. Пока не время. Не исключено, что оно вообще не настанет.
– Как скажешь.
Гоффиг замолкает, в очередной раз взвешивая варианты, после чего со вздохом сдается.
– Все началось больше года назад. Разведывательная операция, в смысле. Подробности тебе ни к чему. По ходу дела всплыли два слова… мы даже не знали, имена или названия: одно – Свифт, второе – Риверсенд. И то, и другое нам ничего не говорило. Затем в штаб-квартиру АСБР явился Харли Снауч и разоблачил Байрона Свифта, опознал в нем Джулиана Флинта.
Мартин поворачивается к Гофингу и недоверчиво смотрит на него, причем так долго, что машина едва не выезжает на обочину прямой, как линейка, дороги.
– Повтори еще раз.
– Ты не ослышался. Именно Снауч сообщил нам, кто на самом деле Свифт.
– Все равно не понимаю. Как такое вообще возможно?
– Снауч приехал в Канберру год назад и ко всем, кто соглашался слушать, приставал с историей о том, что священник в его городке – какой-то самозванец-снайпер. Понятное дело, никто не воспринимал его всерьез. Ни копы, ни газетчики, ни мы. Никто. В конце концов он дошел до меня, и то лишь потому, что упомянул те два слова, Свифта и Риверсенд. Скажу честно: я посчитал, что он фантазер и тут просто совпадение, но проверить был обязан. Снауч говорил на удивление убедительно, и все звучало очень правдоподобно. Старик сказал, что Свифт любит пострелять, что он бывший военный. Что у него есть шрам, похожий на пулевой, и армейские татуировки.
Я выслушал его, а потом отправил домой, однако на всякий случай попросил аналитика проверить имя. И вуаля! Она нашла сведения о смерти Байрона Свифта в Камбодже. Наконец хоть какой-то прогресс. Я снова обратился к Снаучу, благо он все еще был в Канберре. Показал ему альбомы с фотографиями бывших бойцов спецназа. Он тут же опознал Джулиана Флинта. Это имя мне ничего не говорило, но как только попало в систему, пошли тревожные звоночки. Флинт обвинялся в военных преступлениях, сбежал из-под стражи и, видимо, убивал, пока скрывался в Ираке.
– Ну и ну! Так почему вы его не арестовали? Свифта, то есть.
– Не успели. Пятница, конец рабочего дня. В воскресенье утром собрали экстренное совещание, привлекли разных специалистов. И прямо во время него пришла новость: Свифт застрелил людей возле церкви и погиб от пули местного констебля. Мы опоздали.
– Вот невезуха. А Снауч еще был в Канберре?
– Да. Так что с убийством туристок он вне подозрений. Снауч провел в Канберре целую неделю, разговаривал с полицией, с нами. Алиби лучше не придумаешь.
– Мне он сообщил, что был в Мельбурне. Лежал в больнице с пневмонией.
– Вот как? Очень убедительно.
– Ну а вам он что говорил? Почему так стремился разоблачить Флинта?
– Сказал, что беспокоится о падчерице.
– Мэнди?
– Точно. Старик не хотел, чтобы она водилась с этим малым. Подозревал, что Свифт не тот, за кого себя выдает, и тревожился за нее.
Мартин раздумывает. Безусловно, некая доля правды тут есть.
– А как насчет самого Снауча? Вы его проверили?
– Да, несколько загадочный человек. Много времени провел за границей, но ничего такого.
– Выяснили, откуда у него на руках отметины? Выглядят как тюремные татуировки.
– Нет, тут у нас ничего. Снауч не сидел в тюрьме, однозначно.
– Так что никакого изнасилования и сексуальных домогательств?
– Нет, мы бы такое не пропустили.
Снова повисает тишина, оба уходят в себя, а за окном все так же стелется равнина.
«Снауч с самого начала знал, что Свифт – это Флинт, но мне предпочел не рассказывать, – размышляет Мартин. – Спрашивается, почему? Ведь старик хотел принизить Свифта в глазах Мэнди. Не раздумывая, повторил обвинения в педофилии, так почему бы не открыть правду о Флинте? Потому что Гофинг поймет, откуда у меня информация, и придет за ним? Или дело в том, как восприняла бы это Мэнди? Узнай она, что Снауч сдал Свифта еще до смерти последнего, могла счесть старика ответственным за кровавую бойню, и на любых надеждах на примирение пришлось бы поставить крест. Так? Что у Снауча на уме?»
– Послушай, Джек, перед самой смертью Байрон Свифт сказал Робби Хаус-Джонсу, что Харли Снауч все знает. Может, Свифту как-то стало известно, что Снауч про него пронюхал?
– Вот это меня и беспокоит. А руководство АСБР – еще больше. Ничего конкретного, только неотступное подозрение, что произошла утечка. Как-то же Свифт выяснил, что Снауч его опознал. Мы относимся к таким подозрениям очень серьезно.
– Это могло подтолкнуть его к убийствам.
– Верно. Слушай, Мартин, тебе пока нельзя об этом писать. Подожди. Когда время придет, если оно придет вообще, информация вся твоя. Эксклюзив. Даю слово.
Мартин лишь улыбается: слово отъявленного лжеца.
– Спасибо, Джек… кстати, у меня кое-что для тебя есть.
– Что?
Мартин рассказывает агенту АСБР о таинственном номере телефона, полученном от владелицы «Черного пса», и своих подозрениях, что его оставил Херб Уокер, притворившись его редактором. Возможно, с этого номера Свифт и позвонил из Сент-Джеймса за несколько минут до стрельбы.
– Записка у тебя при себе?
– В пиджаке. Подержи руль.
Гофинг берется за руль правой рукой. Нога Мартина по-прежнему на педали газа, машина продолжает нестись вперед. Повернувшись к заднему сиденью, Мартин вынимает из пиджака листок с номером от Фелисити Кирби и, вручив его Гофингу, возвращается к управлению машиной. Вдали уже вырисовываются верхушки риверсендских зернохранилищ, парящие в мареве над равниной.
– Можешь узнать, кому принадлежит номер? – спрашивает Мартин.
– Конечно, проще простого.
Сбросив скорость, Мартин проезжает заброшенную автозаправку и «Черного пса» и, свернув на Хей-роуд, направляется прямиком в полицейский участок. Перед входом только один фотограф, тот самый маньяк, что обогнал их на пути из Беллингтона. Щелкнув пару кадров, он весело машет Мартину. Если к тому времени, как Мартин с Мэнди выйдут из участка, этот фотограф так и останется здесь единственным, у него появится даже больший повод для веселья: денежный снимок будет его и только его.
Внутри участка почти никаких признаков жизни, лишь приглушенные голоса где-то сзади. Мартин нажимает звонок на стойке, и Лучич, напарник Монтифора, высовывает голову из дверного проема.
– Прости, приятель. Мы не можем отпустить ее под залог. Для этого нам нужен констебль. Не знаю, правда, хватит ли у него храбрости здесь появиться. – Злорадно улыбнувшись, Лучич исчезает прежде, чем Мартин успевает ответить.
Сочувственно пожав плечами, Гофинг с телефонным номером уходит к своей машине. Мартин плюхается на скамью, где два дня назад ожидал Херба Уокера. Все как и тогда. Те же буклеты на тех же местах в том же держателе: призыв вступать в добровольческую дружину, правила пожарной безопасности, инструкция, как получить водительские права. Словно мир не двинулся дальше, а обречен нарезать круги. Риверсенд, как злой двойник Бригадуна, существует вне основного потока времени. Ничего не меняется. Даже собственные нестареющие руки.
Входит Робби Хаус-Джонс.
– Привет, Мартин!
– Привет, Робби!
– Вносишь залог за Мэнди?
– Верно.
– Я на минутку. Посмотрю, что можно сделать.
Молодой полицейский с совершенно невозмутимым видом исчезает в конце участка.
Возвращается он только через час. С ним Мэнди и симпатичная молодая женщина-констебль из Беллингтона, уже виденная здесь два дня назад. Час в ожидании сразу оказывается позабыт от лучезарной улыбки, с которой Мэнди благодарно смотрит на своего спасителя из-за стойки.
– Прости, Мартин, надо было кое-что уладить, – объясняет Робби. – Вам обоим придется подписать несколько бланков, в основном обязательства соблюдать условия судьи. Мартин, у тебя есть деньги?
Мартин передает чек. Робби расписывается на квитанции. Все документы оформлены, и женщина-полицейский – ее зовут Гриви – наконец снимает наручники.
– Ты свободна.
Прежде чем выйти из-за стойки, Мэнди берет Робби за руку и, приподнявшись на цыпочки, по-сестрински целует его в щеку.
– Спасибо, Робби, что похлопотал за меня. Я этого не забуду.
Робби, чуть покраснев, кивает, серьезное лицо смягчается.
– Готова? – спрашивает Мартин.
Мэнди Блонд тоже кивает, и они рука об руку выходят в метель фотовспышек и бурю репортерских криков. Денежный снимок, все верно, но отнюдь не эксклюзив.
Фотографы и кинооператоры следуют за ними с назойливостью комаров – мимо банка, мимо бронзового солдата, что несет вечную стражу, мимо закрытой пивной. Мартин с Мэнди едва ли обменялись хоть словом. В этом безумном бегстве среди роя камер Мартин не способен думать ни о чем, кроме банальностей. Только возле универмага газетчики и телевидение оставляют их в покое, насытившись изображениями «основной подозреваемой» и «дискредитированного экс-журналиста». В универмаге за прилавком – никого.
– Фрэн? – кричит Мэнди. – Фрэн? Ты здесь?
Мартин следует за Мэнди по проходам к подсобке, где владелица, скорее всего, нянчит малыша Лиама.
– Фрэн?
Появляется Фрэн Ландерс. На ней резиновые перчатки, шапочка для душа и фартук. Похоже, что-то убирала.
– Мэнди? – Она выглядит удивленной. – Слава богу, ты вышла. Все хорошо?
– Пришла забрать Лиама. Где он?
– Джейми отвез его назад в «Оазис». Сказал, что ты вернулась.
– О! Здорово. Спасибо. Значит, увижусь с ним там.
– Когда это было? – спрашивает Мартин.
– Час назад или около того, – говорит Фрэн. – Джейми увидел, как возвращаются полицейские машины. Мы услышали по радио, что тебя отпускают под залог.
– Хорошо. Как он? – спрашивает Мэнди.
– Лиам? Прекрасно. Твой малыш такой игривый!
– Еще раз спасибо, Фрэн. Я перед тобой в долгу.
Мэнди и Мартин шагают к книжному магазину. Мэнди не терпится воссоединиться с Лиамом. Решив, что Джейми уже в доме, они подходят к зданию сзади, закоулками.
– Знаешь, Мэнди, – прерывает молчание Мартин, – судья запретил мне писать на эту тему, но очень хотелось бы знать, в чем дело.
– Конечно, Мартин, – отвечает она с естественной и невинной улыбкой. – Я расскажу все, что знаю, но кое-что должно остаться между нами.
Они подходят к заднему торцу здания, однако внутри никого.
– Возможно, Джейми с Лиамом дожидаются нас спереди, – говорит Мэнди.
Они проходят по узкой боковой улочке, Мэнди отпирает ворота.
Вот и Хей-роуд. По-прежнему никого.
– Черт! – Мэнди выглядит несколько раздраженной. – Где они? Может, отправились в парк?
– Я пойду с тобой. – Мартин собирается продолжить, но слова тонут в шуме.
Низко над городом зависает вертолет «Девятого канала», за которым вплотную следует вертушка Эй-би-си, а затем оба улетают заправляться в Беллингтон либо Суон-Хилл. Угадать заголовки вечерних новостей – не большого ума дело.
И тут на глаза попадается самодельная табличка, лист формата А4, прикрепленный скотчем к фонарному столбу: «Разыскивается мистер Кот. Нашедшему вознаграждение». Мартин застывает как вкопанный.
– Черт!
– Что такое?
– Черт!
Он срывается с места, бежит что есть сил, несется назад к перекрестку, мчит, пытаясь себя уверить, что его опасения не могут быть правдой. Мимо слепого и бесполезного часового, охраняющего свой полузабытый миф, по переулку к черному входу в пивную. Здесь Мартин останавливается отдышаться, хотя пробежал не больше пятидесяти метров. На адской жаре пот катится с него градом. Мэнди – позади, последовала из любопытства. Она моложе и, скорее всего, в лучшей форме, однако оба застывают, ошеломленные жестокой правдой: внизу деревянной лестницы, наполовину скрытая машиной со спущенными шинами, стоит без присмотра пустая детская коляска.
При виде нее Мэнди хочет позвать сына по имени, но Мартин, лихорадочно замахав руками, севшим голосом шепчет:
– Беги за Робби. Скажи, пусть поспешит. Скажи, чтобы взял оружие.
Мэнди на мгновение потрясенно застывает, затем, поняв, что к чему, срывается с места, пролетает ворота и вскоре скрывается из виду.
– Ну, давай! – тихо говорит Мартин, собираясь с духом.
Стоило бы подождать, он знает, что стоило бы – Робби всего в нескольких минутах пути, но пустая коляска бросает вызов, обвиняет, приказывает.
Ноги трогаются с места сами. Мимо коляски, к лестнице. Шаг за шагом все выше. Чувства обострены, волосы на затылке встали дыбом, напоминая антенны радаров, руки скользят по обжигающе горячим клочьям зеленой краски на перилах, будто стирая улики. Внезапно под ногой скрипит ступенька… или это мольба маленького мальчика? Мартин прибавляет шаг, добирается до площадки наверху, видит отверстие, выбитое в оконном стекле. Дверь закрыта, но не заперта. С испепеляющего солнца он погружается в сумрак и идет, стараясь избегать стеклянных осколков на полу. Перед тем как свернуть в основной коридор, приостанавливается, давая глазам привыкнуть к темноте. Никаких необычных звуков, ничего неуместного, однако Мартин чует нутром: что-то здесь не так. А вот и оно: крик, придушенный крик. Не близко, но и не так уж далеко.
В памяти всплывает прошлый визит в пивную. Лиам или в гостиной с ее пустыми жестянками из-под пива и переполненными пепельницами, или в комнате мертвого кота.
Мартин снова прибавляет шаг. Вперед, в основной коридор, мгновение, чтобы сориентироваться, потом за угол направо и, крадучись, вдоль фасада… Что это? Он застывает на месте. Кто-то поет. Колыбельная? О боже! Ноги готовы превратиться в желе, однако он призывает остатки храбрости и решительно продолжает путь по коридору.
Когда же кончатся эти двадцать пять метров? За несколько коротких секунд или через полжизни? Трудно сказать. Он минует лестницу, ведущую вниз, в пивную, видит латунные прутья на ковровой дорожке, отмечает водянистый английский свет на картине лисьей охоты, жмурится от ослепительного австралийского света, что льется сквозь французские двери на веранду. А вот и остальное: роскошная, но пыльная люстра над лестницей; старинный шкаф с чуть отслоившимся шпоном; горный пейзаж – голубые хребты и кучевое облако в форме наковальни, готовое разразиться летней бурей. Чем-то запахло. Пыль, кровь, нафталин и табачный дым. И страх. Тот самый запах, который он терпел три дня, три ночи и целую вечность в багажнике старого желтого «мерседеса», брошенного где-то в секторе Газа. Этот запах последовал за ним через океан и разыскал внутри заброшенного отеля в Риверайне.
Однако запах Мартина не останавливает. Ничто его не остановит. Он идет сквозь запах, бредет сквозь него, как через толщу воды, с усилием проталкивает тело. Пение указывает путь – в комнату мертвого кота.
Войдя, Мартин ступает тихо, хотя и не пытается прятаться. Джейми Ландерс сидит в кресле у окна, обнаженный ниже пояса и, заметив его, прекращает петь. В руке у парня нож. Длинный нож, кончик влажно блестит красным. Лиам – на кровати. Рука и противоположная ей нога привязаны к столбикам кровати, во рту – кляп, глаза круглые от ужаса, все лицо в слезах и слюне. Он обнажен, крошечное тельце в разводах крови, натекшей из пореза на груди.
– А, репортеришко, это ты. Я все думал, кого принесла нелегкая.
– Джейми, прекрати. Ты должен его отпустить.
– Не сцы, писака. Я быстро. Их же надолго не хватает, сам знаешь. По крайней мере, маленьких. Но ты, старина, протянешь дольше. Обещаю. Много дольше.
Мартин осторожно приближается, широко раскинув руки, будто каким-то образом способен отразить колющий удар. Робби, вероятно, уже в пути. Должен быть в пути.
Джейми встает, на лице – улыбка.
– Хочешь посмотреть, как я его убиваю? Как гаснет свет жизни в его глазах? Зрелище еще то.
Мартин застывает, леденея, и вдруг слева проносится что-то размытое и бело-голубое и ударяет Джейми Ландерса в грудь с такой силой, стремительностью и бесстрашием, что тот попросту не успевает пустить в ход клинок. Мэнди Блонд. Она швыряет юнца на стену, вышибает из него дух, вырывает нож.
– Мэнди, нет… – Голос Мартина похож на далекую, бестелесную мольбу из какой-то другой вселенной. Но без толку. Она не слушает.
Глянув на бьющегося в путах, заплаканного сынишку, она устремляет взгляд прямо в глаза безумца. Тот больше не улыбается, запах страха теперь наполняет его и только его ноздри. Медленно, не торопясь, Мэнди проводит кончиком ножа по шее Джейми, оставляя на коже кровавый след.
– Я зарежу тебя прямо здесь и сейчас, – шепчет она, однако нерешительно застывает, когда парень, сдаваясь, поднимает руки.
В дверь с пистолетом на изготовку врывается Робби Хаус-Джонс.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий