Выстрелы на пустоши

Глава 15. Самоубийство

Мартин сидит на лавке возле универмага, недоверчиво уставившись на «Эйдж». Пятая страница. Его материал на пятой странице! Даже статья «Геральд сан» на первой, а у них и не статья вовсе, а просто ассорти из протухших фактов и свежих теорий, то есть преподнесенные под видом правды домыслы о том, что немок перед смертью изнасиловали и пытали. Он перечитывает свою работу, ища изъяны, по вине которых ее изгнали на внутренние страницы, и ничего не находит. На заглавной – сборище второсортных историй. Основная статья посвящена мельбурнской недвижимости, далее идет фоторепортаж о телезвезде, бросившей жену и детей, чтобы присоединиться к религиозному культу. Мартину вспоминается разговор с Максом Фуллером. Макс уверял в своем доверии, но он редактор в «Сидней морнинг геральд», а его коллега в «Эйдж» не связан соображениями личной лояльности.
Под ложечкой начинает неприятно посасывать. Что-то не так.
Вернувшись в «Черного пса», он наконец дозванивается редактору.
– А, Мартин. С добрым утром!
– Пятая страница? Что, правда?
– То в «Эйдж». Что с них, бесхребетников, возьмешь. В «Геральд» ты на третьей.
– И это должно меня утешить? Вчера вечером моя история гремела по всем телеканалам и в «Сан» ее дали на главную страницу.
– Не начинай, Мартин. Мне пришлось побороться, чтобы твой материал вообще пустили в номер.
– Что? Но почему, Макс? Что случилось?
– Честно говоря, сам не знаю. Вынужден огорчить: эта история больше не твоя. Тебя решили вернуть в Сидней. Недели, мол, вполне достаточно, а то еще перетрудится. Тебя заменит Дефо, а «Эйдж» посылает собственного репортера, Морти Лэнга.
Эти слова словно удар под дых. Мартин ошеломлен. Перед глазами мелькает картинка: конец карьере, разлетелась вдребезги, как упавший бокал. И следом за ней вторая: вот он за письменным столом в дальнем уголке редакции, сломленный человек. Его охватывает злость.
– Что значит «они»? Почему бы прямо не сказать «мы»? Это ты отбираешь у меня историю, ты посылаешь мне на замену Дефо. По крайней мере, решение точно твое.
– Нет, Мартин, все не так…
– Прекрасно. Значит, дашь им отпор. Скажешь, что эта история моя.
– Мартин, выслушай… я тоже оказался не у дел. Со мной не церемонились, заменяют на другого. Сегодня мой последний день здесь.
Еще один удар под дых.
– Что? Почему?
– Без понятия. Я в редакторском кресле уже семь лет. Большинство протягивает вдвое меньше. Тиражи падают, поступления от рекламы – тоже. Время обновления.
– Не мели чепухи, Макс. Тиражи и рекламные поступления вечно падают. Не позволяй так с собой поступить. У меня не было редактора лучше.
– Спасибо, Мартин. Очень мило с твоей стороны. Только все уже решено. Меня вытурили. Не волнуйся: у меня полный парашют. То же жалование, внештатный обозреватель. Здесь и за границей. Я, можно сказать, рад.
– Черт, Макс! Такая потеря.
– Спасибо. О тебе тоже позаботятся. Начальство понимает, что газета перед тобой в долгу после Газы. К тому же ты один из наших лучших авторов. Подумывают посадить за передовицы и обращаться, если понадобится переписать за кем-то статью, плюс роль наставника. И немного репортажей, если и когда будешь к ним готов. Ты не пропадешь.

 

После телефонного звонка Мартин сидит у себя в мотеле «Черный пес». Гостиничные номера, можно сказать, стали его жизнью. Отличные номера в отличных отелях: «Пьер» в Нью-Йорке, «Гранд» в Риме, «Американская колония» в Иерусалиме. И дерьмовые номера в дерьмовых отелях: бразильская хибара с земляным полом, бордель в камбоджийском захолустье, совершенно безликая гостиница для бизнесменов, расположенная в Гааге, где он прожил три недели. И теперь здесь, последний гостиничный номер, настоящая собачья конура: шумный кондиционер, лубочная репродукция с изображением эвкалиптов и настолько скверная вода, что у Всемирной организации здравоохранения от нее началась бы истерика. После всего – адреналина, амбиций, слов, миллионов слов – он заканчивает вот этим: номером шесть в мотеле «Черный пес».
Мартин смотрит на свои руки, которые пожимали президенты и правители, пираты и попрошайки. Его руки творили магию на десятках клавиатур, печатая истории, одновременно обыденные и значительные, а теперь скоро опустятся или будут вынуждены шлифовать второсортные слова и мысли или вообще какие-нибудь офисные докладные записки. Заурядные руки, каких много.
Звонит телефон. Нетерпеливый, вечно куда-то спешащий мир, который не имеет ни капли уважения к его горю, напоминает о себе.
– Мартин Скарсден! Привет, старина. Это Дарси Дефо. Ты повсюду. Я и слова в газете получить не могу. Просто хотел сказать…
– Дарси, минутку! – Мартин не вешает трубку, а осторожно кладет ее на кровать и проходит в ванную. Пора принять душ. Он открывает кран, раздевается и встает под сомнительную риверсендскую воду.

 

Мартина тянет пойти в «Оазис», чтобы облегчить душу, рассказав Мэнди о своих бедах, и обрести утешение. В этом умирающем городке она – его единственный друг: любовница и, хочется надеяться, наперсница. И все же что-то не дает отправиться к ней; он сидит в парке, обдумывая возможные варианты. Из головы не выходит угроза Снауча. Нужно как-то убедить Мэнди пройти анализ на ДНК, иначе старик подаст в суд. В случае ее отказа о репортерской карьере можно забыть, не останется никакой надежды на возвращение. Снауч сотрет его в порошок, а «Геральд» будет стоять в стороне. Газета могла бы снять с себя часть вины, показав, что отобрала у него историю при первых намеках на неточность в репортажах. Демонстрируя честность, она изобразит Мартина недобросовестным репортером, жадным до славы и небрежным с фактами, и покажет, что подвергла его взысканию еще до угрозы судебного преследования. Видимо, по этой причине сюда так быстро и послали на замену Дарси и Монти. Дорогие адвокаты боссов могут не разбираться в журналистике, зато поднаторели в поисках козлов отпущения и выгораживании клиентов.
Надо уговорить Мэнди пройти тест на ДНК, давя на то, что результат не имеет значения, поскольку в любом случае она раз и навсегда избавится от Снауча. Хотя результат, разумеется, важен. Снауч уверен в исходе, иначе зачем бы ему ставить на кон так много? Наверняка он действительно не ее отец. А если так, разве Мэнди не должна знать правду, сколь бы мучительной та ни была? Рассказывать правду… не это ли его журналистский долг, то, чему он посвятил всю свою взрослую жизнь? Продираться сквозь нагромождения жалкой лжи, очернительскую пропаганду пиарщиков и легковесные измышления, чтобы дать публике правду, даже неприятную и болезненную. Разве он сможет жить с чистой совестью, если не расскажет Мэнди о предложении Снауча?
Но если она пройдет тест и невиновность Снауча подтвердится, что тогда? Мать безвозвратно падет в ее глазах, жизнь лишится краеугольного камня. Как там Мэнди говорила? Что Байрон Свифт и ее мать – единственные порядочные люди, которых она знала. Свифт в итоге оказался психопатом-убийцей, и вот теперь Мартин Скарсден скажет ей, что ее мать была патологической лгуньей, женщиной, не только сочинившей небылицу, чтобы защитить свою репутацию, но и попутно разрушившей жизнь мужчины, которому некогда клялась в любви. Вправе ли он так поступать? Пойти в книжный – своеобразный храм, посвященный Кэтрин Блонд, и вывалить все это на Мэнди?
Мартин смотрит на свои руки, скучные, бесполезные руки, и не знает, как поступить.
Не в силах больше сидеть, не в силах больше выносить компанию себя самого, он уходит из парка, однако мысли о Мэнди увязываются следом. Возможно, он окажет ей услугу. Снауч исчезнет, и миф о ее матери вместе с ним. Конечно, вначале будет больно, зато придет свобода… от прошлого и от обязательств по отношению к Риверсенду. Мэнди заберет Лиама и начнет где-нибудь новую жизнь. В конце концов, ей всего двадцать девять. Мартин ей не нужен, Мэнди не захочет иметь с ним дела: пособник Снауча, сорокалетний писака, неудачник на закате карьеры. Но если придерживаться беспощадной честности, может, Мэнди как раз ее оценит?
Что он, Мартин, представлял собой в двадцать девять? Самоуверенный, непробиваемый, красивый разбиватель сердец. Уже старший корреспондент, палочка-выручалочка Макса на случай, если требовалось поехать в горячую точку, прыгнуть с парашютом, соблазнить местных женщин и, написав байку, вернуться в офис героем-победителем. Он жил полной жизнью, жил, как в сказке, и свысока смотрел на тех, кто строит более заурядную карьеру, более серо проводит свои дни. Вне сомнения, он был высокомерным, ни в грош не ставил мнение коллег, этих трудяг и офисных интриганов. Возможно, теперь пришло время расплаты.
Вспоминается Скотти, школьный ровесник, умнейший малый с копной светлых волос и часто мелькавшей улыбкой. Скотти хотел пойти по отцовским стопам и стать дантистом, нахваливал хорошие деньги и безопасность, которые предлагает эта сфера. Мартин к нему тогда относился с презрением на грани жалости. Теперь, приближаясь к сорока одному, он задумывается о Скотти и его судьбе. Конечно, у того сейчас большой дом в зеленом пригороде, красавица-жена, двое детишек, которые учатся в частных школах. Бунгало на пляже, лыжные курорты, внушительный портфель акций и – уже – планы отойти от дел.
Мэнди… такая молодая, такая красивая, такая ранимая. Чем он думал, когда начал с ней спать? Знает ведь, что снова уедет, бросит ее, как обычно. Максов репортер-парашютист на своем последнем задании, появился и исчез, как спецназовец. Ну и засранец!
Все, решено. Нужно собрать пожитки и выписаться из «Черного пса». Не хотелось бы оказаться там, когда приедет Дефо. Но и попрощаться с Мэнди надо. Нехорошо выскальзывать из города, будто вор в ночи. Что ей сказать? Прости, что оказался таким предсказуемым немолодым распутником, и спасибо за секс? Или… ты стала много для меня значить, поехали в Сидней, позволь забрать тебя с Лиамом в квартирку-студию в Сарри-Хиллс?.. Боже, что ей сказать? Что ей сказать насчет Харли Снауча?
Мартин бредет вдоль шоссе, все еще размышляя, что делать, с какого бока лучше подойти к Мэнди, и тут подъезжает Робби Хаус-Джонс. Вместо того чтобы, как водится, припарковаться задом к тротуару, он останавливается параллельно ему и, не глуша двигатель, высовывается из окна.
– Мартин, как хорошо, что я тебя нашел! – Его серьезный баритон не оставляет сомнений в срочности дела.
– Что случилось?
– Херб Уокер покончил с собой.
Мартин застывает на месте, разинув рот.
– Утопился в реке за Беллингтоном.
– Самоубийство? Уверен?
– Он оставил записку. Я сейчас еду туда.
– Можно мне с тобой?
– Нет, Мартин. Поверь, тебе лучше держаться подальше.
– Почему? Что такое?
– В предсмертной записке ты, можно сказать, обвинен в его смерти. Согласно твоей статье, Уокер проигнорировал наводку о телах в запруде. Он утверждает, что всегда исполнял свой долг.
Мартин потрясенно молчит.
Уокер мертв. Обвинил в своей смерти его. Боже! А он-то думал, что хуже некуда. И утро только началось!
– Ладно, Мартин, мне пора. На твоем месте я бы куда-нибудь смылся. Никто теперь не захочет с тобой знаться.
Все еще не приходя в себя, Мартин лишь молча смотрит, как Робби заводит полицейскую машину и едет в сторону Беллингтона.

 

Вернувшись в мотель, Мартин звонит Беттани Гласс из Сиднея. Та отвечает на вызов жизнерадостным «Беттани» – значит, до нее новость пока не дошла.
– Беттани, это Мартин.
– О, Мартин, мне так жаль! Не верится, что тебя отстранили. Говнюки, и вместо мозгов у них говно! Ты ничем не заслужил критики за наш репортаж.
– Беттани, критики будет еще больше. Тебе, вероятно, тоже достанется.
– Что случилось?
– Херб Уокер, сержант из Беллингтона. Он покончил с собой.
– Что? Как?
– Утопился в Мюррее, неподалеку от Беллингтона. Похоже, Уокер оставил предсмертную записку, мол, мы его своей статьей на это толкнули… когда заявили, что он проигнорировал наводку о телах в запруде.
– В нашей статье были только факты. Уокер никогда их не отрицал.
– Да, но он был не дурак. Наверняка догадался, откуда ветер дует: начальство бросило его на съедение волкам, сделало козлом отпущения. Конец карьере.
– Мы тут ни при чем.
– Не в том дело, Беттани. В своем расследовании мы оставили конкурентов далеко позади. Теперь они получили шанс взять реванш и вцепятся нам в глотку. И на защиту руководства, похоже, рассчитывать не приходится, согласна?
– Твою мать! И что нам теперь делать?
– Ну, перво-наперво надо сказать Максу, или его замене, что нас вот-вот смешают с дерьмом.
– На его место назначили Терри Пресвелл.
– Отлично. Терри настоящая скала. Предупреди ее как можно быстрее. Спроси, кого она хочет приставить к этой истории.
– Терри на совещании.
– Не важно. Выдерни ее оттуда. Она должна знать.
– Ты прав.
– Отзвонись, как только что-нибудь выяснишь. Я в «Черном псе».
– Ну и ну, Мартин. Все настроение испортил.
– Ладно, держись там. Ты не сделала ничего плохого. Просто добыла первоклассный материал, и мы дали его в номер. Держи голову выше, тебе не за что извиняться.
– Спасибо, Мартин. Ты тоже не вешай нос, ладно?
– Конечно. Отзвонись, как что-нибудь узнаешь.
– Обязательно. Удачи!
Проходит сорок пять минут, Мартин за это время так и не пошевелился, и вдруг противный телефонный звонок возвращает его оттуда, где блуждали его мысли.
– Мартин? Это Беттани. Прости, что так с тобой поступаю, но в полдень копы устраивают пресс-конференцию. Беллингтон, у полицейского участка. Дарси сможет туда добраться только к вечеру. Мы хотим, чтобы ты освещал событие. Извини.
– Черт, час от часу не легче. Ладно, помогу, чем смогу. – Мартин старается говорить беззаботно, хотя у самого на душе кошки скребут.
– Молодец! С меня выпивка, как вернешься. И не одна порция.
– Спасибо. Боюсь, мне она понадобится. Я позвоню тебе из Беллингтона.
Мартину вспоминается собственный совет Беттани: «Держи голову выше, тебе не за что извиняться». Очень дельный совет! Пожалуй, выписываться из мотеля рано.
Он решает полностью зарядить телефон и ноутбук. В Беллингтоне есть сотовая связь, по пути мобильник можно будет еще подкормить. Приезжать заранее незачем.
Включив ноутбук, Мартин открывает незавершенный очерк: Риверсенд, год спустя. Пробегает взглядом по тексту и вскоре уже печатает вовсю. История затягивает, поглощает, как это уже бывало множество раз, и личные невзгоды временно отходят на второй план.

 

По пути к Беллингтону Мартин раздумывает о самоубийстве Уокера, мысленно проигрывая последний разговор с сержантом во дворе полицейского участка в Риверсенде. Уокер был агрессивен и зол, а не подавлен или рассеян. Ничто в его поведении не указывало на то, что он решил покончить с собой. Наоборот, Уокер горел желанием все-таки раскопать, кто же такой Байрон Свифт. Впрочем, это еще ничего не значит. За то время, пока они не виделись, запросто могло что-то произойти. Возможно, руководство наложило на сержанта какое-нибудь дисциплинарное взыскание, понизило в чине или публично отчитало за нерасследованную наводку. Уокер был гордым человеком, единовластным хозяином на своем участке. Что, если он не вынес мысли о неминуемом унижении, пусть даже в умах жителей Беллингтона оно выглядело бы куда менее значительным, чем в его собственном? Кто знает, какие мрачные мысли осаждали сержанта предрассветными часами, когда его разум кружил по темным коридорам, не видя выхода?
Мартина самого нередко преследовали подобные призраки. Сразу после Газы едва удавалось заснуть даже с помощью лекарств. Являлись демоны, и он с ними боролся, но слишком часто чувствовал, что проигрывает и овчинка не стоит выделки. Зря он тогда рассказал о них психотерапевту, потом вся «Геральд» смотрела на него, как на ненормального. Однако он неделями спускался по спирали все ниже, а потом выкарабкивался обратно. Неужели Уокер за считаные часы дошел от непокорности и злости до отчаяния и безнадежности? Возможно ли это? Вероятно, были другие, неизвестные обстоятельства, и Уокер, не видя иного выхода, выбрал самый простой, сделав его еще проще тем, что обвинил «Геральд». Не исключено.
Навстречу проносится машина, и Мартин тут же сосредотачивается на вождении. Плоская земля за окном окрашена в монохромные оттенки цвета кости, выгорела на солнце за годы засухи. Ничто вокруг не движется. Вдоль обочины тянется свежий урожай трупов – сбитое за ночь зверье. Горизонт мерцает в мареве, небо будто вплавилось в нечеткие границы земли. На миг возвращается вольная иллюзия, которой он забавлялся с неделю назад: машина стоит, а движется сама земля, вращаясь под ним со скоростью сто двадцать километров в час.
Встряхнув головой, Мартин усиленно вглядывается вдаль. Внезапно мелькает тревожная мысль: что, если бы к берегу Мюррея прибило его собственное тело? Найди труп какой-нибудь любитель утреннего бега или незадачливый рыбак, предсмертная записка не понадобилась бы: посттравматический стресс после Газы, ряд неточных статей, гнет вины за гибель Уокера, унизительное отстранение от репортерской работы. Коронер не станет думать дважды, а полиция – вообще. Самоубийство. Беттани с Максом на пару соорудят короткий некролог, Дарси помянет цветистой речью, а бедный Робби Хаус-Джонс будет гадать, кто следующий.
Несмотря на зной, по спине Мартина пробегает холодок.
Наконец в зыбкой дали появляются первые полосы зелени. Беллингтон. Какое облегчение покинуть эту голую равнину, чуть ли не радостно, что приехал, и не важно, с чем придется иметь дело.
Возле крепкого здания из красного кирпича, построенного специально под полицейский участок, собрались с десяток репортеров. Съемочные группы, облюбовав места, установили в тени штативы, на земле под солнцем белеют карточки, показывая полиции, куда лучше встать. При виде Мартина обычная добродушная пикировка стихает. Старине Джиму Такери, журналисту из новостного агентства, хватает вежливости на неловкое приветствие, остальные не хотят знаться с Мартином. Репортерша из «Геральд сан», качая головой, дивится его глупости. Дуг Танклтон притворяется, что не замечает, но фото- и видеокамеры без зазрения совести поворачиваются к опальному коллеге. «Держи голову выше, тебе не за что извиняться», – напоминает себе Мартин.
Вскоре появляется полиция: Монтифор, Лучич и Робби. Заметив Мартина позади толпы газетчиков и телевизионщиков, молодой констебль хмурится. Монтифор, шаркая, подходит к своему месту и спрашивает, ведется ли съемка. В этот миг на плечо Мартину опускается рука. Гофинг, агент АСБР. Он кивает с мрачной улыбкой, однако ничего не говорит. Как его понимать? Жест поддержки?
– Доброе утро, дамы и господа! – Под взглядом телекамер Монтифор зажат и формален. – Насколько я понимаю, премьер и министр внутренних дел вскоре проведут в Сиднее пресс-конференцию, поэтому сделаю только краткое заявление. Никаких ответов на вопросы. Буду придерживаться фактов. Сегодня утром приблизительно в шесть часов двадцать минут местный житель заметил нечто, похожее на труп. Произошло это на отмелях реки Мюррей приблизительно в пяти километрах к северо-западу от Беллингтона, то есть ниже по течению. Мы уже можем объявить, что это труп сержанта Герберта Уокера из полиции Нового Южного Уэльса. Никаких свидетельств насильственной смерти не обнаружено.
Сержант Уокер прослужил в полиции Беллингтонского округа больше двадцати лет, и его смерть – большая утрата как для жителей города и окрестностей, так и для всей полиции Нового Южного Уэльса. Герберт Уокер был очень хорошим полицейским и – это не преувеличение – настоящим слугой здешних людей. Мне выпала честь бок о бок работать с ним в последние дни его жизни. Сержант Уокер был профессионалом высокого класса и преданно служил закону, порядку и жителям своего участка.
Тут Монтифор, который до того смотрел прямо в объективы, косится в сторону Мартина.
– Херб Уокер отдавал всего себя, служа землякам во время великой нужды. Грустно, что с ним так поступили. – Полицейский переводит взгляд на камеры. – Спасибо. Пока все. Хорошего всем утра!
На мгновение повисает тишина. Глаза камер провожают полицейских в участок. Но вот снятые со штативов камеры уже уставились в лицо Мартину. Он застигнут врасплох, объективы распахнуты, будто голодные рты, а зычный голос Дуга Танклтона грохочет:
– Мартин Скарсден, как вы восприняли весть о смерти сержанта Херба Уокера?
Одна камера оснащена подсветкой, и Мартин невольно морщится, когда оператор ее включает.
– Я очень сожалею о смерти Уокера. Он был отличным полицейским.
– Вы извинитесь перед его семьей?
– Извиняться? За что?
– Вы травили этого человека, довели его до самоубийства и даже не извинитесь перед его убитой горем вдовой?
– Мне жаль, что он умер. Конечно, извинюсь.
– Вы признаете, что бесчестно себя вели?
Все ясно, думает Мартин. Танклтон уже решил, под каким соусом подаст новость, и будет давить до тех пор, пока не добьется чего-то вроде признания вины. Фиг ему!
– Мы не сделали ничего плохого. В нашем репортаже были только факты. Я не виноват в смерти Херба Уокера.
– Премьер-министр Нового Южного Уэльса говорит, что вы журналист самого скверного толка, моральный калека, готовый продать душу за броский заголовок на первой полосе.
– Что ж, в таком случае зачем вообще брать у меня интервью? Дерьмовый паразит и лицемер!
Эх, зря не сдержался, понятно даже без самодовольной ухмылочки Танклтона. Черт! Вопросы больше не нужны. Танклтон своего добился.
После этого Мартина оставляют в покое. Спустившись к реке, он садится на скамью в тени тополей. Жара такая, что люди предпочитают не покидать дом. И слава богу! Надо позвонить Беттани, он знает, что надо, но не может заставить себя набрать номер. Когда мобильный начинает звонить, избавляя от необходимости проявлять инициативу, это почти облегчение.
– Мартин?
Голос Беттани звучит приглушенно, неуверенно, озабоченно.
– Привет, Беттани!
– Как ты там?
– Лучше не придумаешь.
– Я только что видела съемочный материла из Беллингтона.
– Да, не самый мой удачный ход.
– Похоже, ты называешь Херба Уокера паразитом и лицемером. Скажи мне, что ты этого не делал.
– Что? Откуда ты взяла? Я никогда такого не говорил, наоборот, назвал его отличным полицейским.
– Тогда кто паразит и лицемер?
– Дуг Танклтон, засранец с «Десятого канала».
На том конце провода раздается вздох облегчения и довольно вымученный смешок.
– Что ж, это ты удачно подметил.
– Беттани, держись в сторонке, ладно? Я собираюсь стать жертвенным агнцем. Ни к чему и тебе пропадать. У тебя есть все, что нужно? Цитаты какие-нибудь требуются?
– Не требуются, у меня есть расшифрованная стенограмма из полиции. Никогда еще мой заказ так быстро не выполняли. Но тебе стоило бы послать аудиозапись разговора с Танклтоном, если есть. Мы используем ее для твоей защиты.
– Спасибо, Беттани. Приятно было с тобой работать.
Нажав отбой, Мартин устремляет взгляд на реку. И зачем он согласился на поездку в Беллингтон? Вон, стенограмма уже есть. Зачем «Геральд» понадобилось его присутствие, ведь официально он отстранен? Какого черта? Он пока не готов зачислить себя в переписчики стенограмм.
Снова телефон. На этот раз Макс.
– Черт, Макс! У них что, кишка тонка позвонить мне?
– Похоже, так. Как ты там, сражаешься?
– Сам не знаю. Видел конференцию у дверей участка?
– Ее все видели. «Скай Ньюс» крутит и крутит запись благодаря любезности «Десятого канала». Подозреваю, на самом деле ты не называл того копа паразитом и лицемером.
– Нет, конечно же. Я так охарактеризовал Танклтона, придурка с «Десятого».
– Что ж, наши телевизионные собратья преподносят твои слова иначе. К счастью, Такери из ААП изложил все объективно, и теперь его примеру следуют ребята с Эй-би-си. Решили продемонстрировать свое моральное превосходство, обвинив «Десятый» в раздувании сенсации.
– Значит, у меня еще есть надежда.
– Увы, нет.
– В смысле?
– Собственно, поэтому я звоню. Тебя турнули. Я тут ни при чем, просто посланник. Тебе выплатят компенсацию, с этого момента ты безработный. Извини, Мартин… если бы ты знал, как мне жаль.
На мгновение Мартин теряет дар речи. Снова его обретя, он первым делом пытается утешить давнего товарища и наставника:
– Ну и горстка бесхребетных ублюдков, Макс. Такое не прощают. Я им этого не забуду. И не прощу.
– Спасибо, Мартин, но обо мне волноваться не стоит. Думай лучше о себе. Позвони, как вернешься в Сидней. Выпьем, обсудим варианты. Есть кое-какие идеи.
– Спасибо, Макс. Ты настоящий друг.
– Мартин?
– Да?
– Не делай глупостей, ладно? Не лезь на рожон.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий