Выстрелы на пустоши

Глава 13. Отель

Мартин у Мандалай Блонд, пытается писать, но работа не идет. Очередной ежедневный материал готов только наполовину, статья об отношении риверсендцев к убийце в сутане издевательски подмигивает с экрана. Растет злость, глубокая неприязнь к Байрону Свифту. Убийца, возможный педофил и, определенно, серийный эксплуататор психологически уязвимых женщин. Чем не легкая добыча для соблазнителя – Мандалай Блонд, застрявшая в Риверсенде у постели умирающей матери? Велел бедной Фрэн Ландерс ждать в Негритянской лагуне, а сам и не собирался брать ее с собой, беременной Мэнди не оставил даже надежды. И это только в Риверсенде. А сколько женщин пало его жертвами в Беллингтоне? Скольких он обрюхатил и бросил в других сельских городках? Ради какого грязного секрета ему понадобилась другая личина? Бежал от многочисленных исков о признании отцовства?.. Но что странно, даже сейчас эти жертвы его защищают. О Господи! Интересно, как Свифт оправдывался в собственных глазах? Хватало ли ему честности признаться в потребительском отношении к этим женщинам или он убеждал себя, что оказывает помощь и поддержку нуждающимся?
Да и сам Мартин, если задуматься, ничем не лучше: спит с Мэнди, а через час-другой отдаст на растерзание полиции. Ее дневник, тайная связь с преступником, ребенок… Неудивительно, что не выходит сосредоточиться. Простаивает срочный материал в номер, самая громкая сенсация в стране, а он не может выдавить из себя очередную строчку, пока не сообщил полиции о дневнике! Ну почему Мэнди, такая красивая и ранимая, обречена страдать от Байронов и Мартинов этого мира?
В конце концов, устав таращиться в монитор, он решает прошвырнуться.
Снаружи поджидает жара. Она больше не злит и не удивляет, став чем-то само собой разумеющимся, бременем существования, вполне им заслуженным. Прячась от солнца в тени магазинных навесов, Мартин идет к перекрестку, где стоит равнодушный к адскому зною бронзовый солдат. Рядом, никого не замечая, проплывают два седеющих байкера на утробно рычащих мотоциклах. По Сомерсет-стрит едет на запад машина: мимо солдата, мимо банка, а затем тормозит, и водитель задним ходом паркуется через дорогу от полицейского участка, присоединяясь к веренице других автомобилей. В тени дерева неподалеку сгрудились представители СМИ.
Мартин и сам подумывал туда сходить, разведать обстановку, но внезапно мелькает мысль свернуть направо и поесть в боулинг-клубе.
Поколебавшись, он не идет никуда, а вынимает почти бесполезный мобильник и фотографирует памятник героям Первой мировой. Затем оглядывается. Солдат на колонне обозначает центр Риверсенда. За спиной, на лучшем месте перекрестка, стоит отель «Коммерсант», свеженький, как в день своего закрытия. Через дорогу расположен «Бендиго банк», а наискосок – солидная постройка из красного кирпича, бывшее здание городского совета. Солдат повернут к нему лицом. На другом углу – галантерейный магазин Дженнигса, воскресным утром он не работает. В витринах одежда, скобяные товары, мелкие электроприборы, немного игрушек – все, кроме еды и скоропортящегося.
В голове возникает идея. Возможно, где-нибудь в очерке об Риверсенде найдется место для обзорного экскурса, в котором будет описан постепенный упадок города. Можно начать отсюда, с памятника погибшим солдатам и прогоревшего отеля с пивной, а затем, пройдясь по Хей-роуд мимо унылых магазинных витрин и закрытой парикмахерской, заглянуть в заброшенный винный салун с его пыльными призраками.
Мартин выходит из-под навеса у галантереи на палящее полуденное солнце. Господи, ну и жара! Щелкнув телефоном магазин, он мысленно отмечает рельефную надпись на оштукатуренном фасаде: «Галантерейный магазин Дженнингса, 1923 г.». Потрясающе! Надо будет вернуться сюда в рабочий день и взять интервью у последнего поколения семьи.
При взгляде на «Бендиго банк» Мартина озаряет схожая идея. Солидное строение с оштукатуренным фасадом и каменным портиком расцвечено фирменным красно-коричневым с золотом, но по буквам из кованого железа над входом прослеживаются истоки: когда-то здесь располагался «Коммерческий банк Австралии». Банк пока работает лишь потому, что местные открыли отделение под крышей «Бендиго». Большим банкам здесь больше не прибыльно.
Вот и еще пара фотографий – больше зерна на мельницу Мартина.
Теперь другая сторона Сомерсет-стрит, здание городского совета. Оно стоит немного в глубине на большом участке земли. На этот раз историю можно прочесть на мемориальной доске: «Здесь с 1922 по 1982 г. находился городской совет Риверсенда до слияния с Беллингтонским советом графства. Эта доска была торжественно открыта 12 июня 1991 года Эрролом Райдингом, последним мэром Риверсенда». Мартин криво усмехается и делает еще несколько фото. О нынешнем назначении здания говорится в табличке на двери: «Риверсендская художественная галерея и мастерская. Открыто по вторникам и четвергам с 9:00 до 13:00». Наверное, стены внутри увешаны картинами с изображениями эвкалиптов, полками с керамикой в коричневой глазури и ручной пряжей – и все это собирает пыль. В качестве реверанса муниципальному прошлому на стене возле входа до сих пор висит доска объявлений. Вот уведомление городского совета о введении драконовских ограничений на воду, самодельная листовка с рекламой мотеля «Черный пес», засиженная мухами записка некой Глэдис Крик, предлагающей услуги няни. Внизу бумажки – телефонный номер Глэдис, и он же повторен на отрывных полосках. Ни одной не взяли. Еще снимок.
Пропали домашние питомцы: колли по кличке Лэсси и кошак по кличке Мистер Кот, оба с фотографиями. Хозяин кота предлагает небольшое вознаграждение. Рядом объявления о продаже старых машин, приглашение на сельхозработы, записка о том, что местная футбольная команда, проигравшая финал, в марте возобновит тренировки на школьном стадионе.
Мартин возвращается на середину перекрестка и опять разглядывает бронзового солдата. Хорошая поза, не героическая. Солдат не смотрит вдаль, в светлое будущее. Наоборот, голова склонена, взгляд опущен долу – он скорбит по павшим товарищам.
Мартин отходит на несколько шагов и еще несколько раз щелкает телефоном памятник на фоне старой пивной.
Только он собирается спрятать сотовый, как на круговой террасе «Коммерсанта» что-то мелькает.
Мартин вглядывается через бинокль из пальцев, чтобы защитить глаза от слепящего солнца. Да, там какое-то движение. Вспышка цвета, кто-то в желто-черной клетчатой рубашке – мимолетное впечатление, что с террасы в здание вошел человек. В бывшей пивной кто-то есть.
Неужто Снауч переехал, решив наконец, что достоин бара для работяг? Усмехнувшись, Мартин переходит в тень террасы. Парадная дверь наверху заперта дважды: на обычный и навесной замок. Сверху – непременная табличка: «Отель «Коммерсант». Эйвери Фостер. Лицензия номер 225631». В окошке на двери висит красная табличка «Закрыто». Наверняка на обороте – зеленая надпись «Открыто».
Прогуливаясь возле бара, Мартин прижимается лицом к окнам и приглядывается. Видны столики и кресла у окна и табуреты у барной стойки. На полках за ней больше нет бутылок, но шеренги перевернутых стаканов до сих пор кое-где стоят. Если не считать пропажи бутылок, все выглядит так, будто заведение просто закрылось на выходные и в понедельник возобновит работу. Интересно, действительна ли еще лицензия Эйвери Фостера или он ее продал какой-нибудь пригородной пивнушке?
Мартин ловит себя на том, что отвлекся и тратит время, оттягивая поход в полицейский участок и неизбежное столкновение с Хербом Уокером. И все равно продолжает. Позади пивной есть служебный проезд, растянувшийся на целый квартал между Сомерсет и Темза-стрит, в нем вчера ненадолго припарковался Херб Уокер. Мартин идет по проезду, с обеих сторон обнесенному сеткой. А вот и тупик. Дорогу перегораживают дырчатые ворота из металлопрофиля, запертые на цепь с навесным замком. Они не дают машинам въехать на маленькую гравийную автостоянку за баром, достаточно вместительную для трех-четырех автомобилей. Просматривается низкое крыльцо без перил: разгрузочная платформа, к которой задом подкатывали машины. Чуть дальше – стопка деревянных поддонов, голубая краска на них потрескалась и осыпается. И автомобиль: одна шина спущена, другая – наполовину. Может, пивная внезапно закрылась? Владелец заболел, бросил машину? А вон там дверь в подвал и лестница в жилые комнаты на верхнем этаже.
Мартин перемахивает через ворота – благо, те всего по пояс. Он проделывает это как можно быстрее, чтобы свести до минимума контакт с раскаленным металлом. Затем поднимается по бетонным ступеням на разгрузочную платформу и обнаруживает, что дверь заперта. Ту, что в подвал, можно даже не дергать, навесной замок смотрится вполне внушительно. С платформы Мартин переходит к лестнице и начинает взбираться, проигнорировав знак «Только для постояльцев отеля». Зеленая краска на перилах вспучилась под натиском солнца, лучше к ним не прикасаться.
Лестница заканчивается небольшой площадкой перед дверью с окошком наверху. В нижнем левом углу стекла, неподалеку от ручки, зияет пробитая кулаком брешь. Дверь не заперта, открывается наружу. Внутри под ногами хрустит битое стекло. Лучше подождать, пусть глаза привыкнут к сумраку. Короткий коридор, метров через пять – пересечение со следующим. Пахнет затхлостью.
В главном коридоре вдоль стен тянутся двери в гостиничные номера, их оставили открытыми, изнутри льется солнечный свет. Слева через несколько шагов – запертая дверь с надписью золотой краской: «Только для персонала». На двери – три неприступных на вид замка. И впрямь только для своих. Похоже, апартаменты самого владельца.
В другом конце коридора, там, где он сворачивает под прямым углом, открытая дверь ведет в самую лучшую комнату гостиницы – угловую. Внутри двуспальная кровать, умывальник и письменный столик. А еще – стеклянная дверь, которая открывается на террасу. На голом матрасе кто-то спал. В ногах – сверток из одеял, на прикроватном столике ломится от окурков пепельница. На полу рядом с пустой бутылкой бурбона валяются порножурналы. Мартин поднимает один. Кто бы мог подумать, что они еще существуют в нашу цифровую эпоху! М-да, не мягкая эротика. Все грубо, механистично, бездушно. Прямой свет ничего не оставляет воображению. Может, журналы принес тот человек в клетчатой рубашке?
Покинув комнату, Мартин заворачивает за угол и продолжает обследовать коридор. Вниз сбегает лестница, застеленная ворсистой дорожкой с латунными прутьями. Видно только площадку справа, но, должно быть, оттуда ступени идут дальше, к парадным дверям отеля. Напротив лестницы – широкий выход на террасу. У одной стены – богато украшенный резьбой шкаф, на другой – буколическая репродукция, сцена лисьей охоты в Англии.
Мартин продолжает путь по главному коридору, минуя очередные открытые двери слева. Дверь справа распахивается в гостиную. Старый диван и покосившиеся кресла повернуты к современному телевизору с плоским экраном. Здесь тоже кто-то побывал. Снова переполненная пепельница, пустые жестянки из-под пива, грязные кофейные чашки.
В этом углу отеля пахнет куда хуже, не просто затхлостью. В конце коридора расположены общие ванные – одна для женщин и одна для мужчин. Мартин их пропускает. А вот и последняя комната, на сей раз закрытая. Чем ближе к ней, тем сильнее накатывает волнами запах – запах смерти. Желудок выворачивает от вони и страха перед тем, что ожидает внутри. Мартин задерживает дыхание и, собравшись с духом, входит.
Ну и смрад! Зажав пальцами нос, он с замиранием сердца поворачивается к постели, но та пуста. В чем же дело? На полу за ней валяется трупик кота, облепленный опарышами и мухами.
К горлу Мартина подкатывает рвота. Скорее всего, бедолага оказался заперт в номере и не смог выбраться.
Мартин возвращается к двери, но на пороге задумывается и через силу возвращается. Так и есть.
Кошачий хвост прибит к полу гвоздем.

 

Мартин ссутулился на скамье в полицейском участке Риверсенда. Любопытно, станет ли Уокер вообще разговаривать? Хорошенькая молодая женщина-констебль за стойкой, спросив имя, сходила к сержанту в кабинет и вернулась с сообщением, что тот пока занят, но если «сэр» готов подождать, примет его, когда представится возможность. Приходится сидеть, гадая, не решил ли Уокер промариновать его на этой скамье весь день. На деревянной стойке полно буклетов: призыв вступать в добровольческую дружину, правила пожарной безопасности, инструкция, как получить водительские права.
Через сорок минут из кабинета в конце участка выходит Джейсон, армейский ветеран, и направляется к выходу. Он настолько погружен в собственные мысли, что не замечает Мартина. Спустя минуту или две появляется Херб Уокер. Мартин вскакивает. Во взгляде Уокера сквозит пренебрежение.
– Надеюсь, засранец, ты пришел с чем-то хорошим.
– Спасибо, Херб, что согласился принять…
– Я вышел не к тебе, а покурить. Идем. – Толстяк-сержант выходит на стоянку позади участка и, достав сигарету и одноразовую пластиковую зажигалку, прикуривает. Втянув полные легкие табачного дыма, он с удовлетворением медленно его выдыхает и только после этого поворачивается к Мартину.
– Так-то лучше. А то дожили – на допросе даже нельзя дышать дымом в лицо всяким подонкам.
– Херб, я просто хочу, чтобы ты знал… я сам был не в курсе, только утром увидел ту статью…
Уокер останавливает его жестом.
– Чертовски надеюсь, что ты пришел сюда не извиняться…
– Нет, но сказать об этом все равно стоило.
– Вот как? А если бы знал, неужто убрал бы статью ради меня?
– Хотя бы предупредил и позаботился о том, чтобы статья вышла предельно объективной.
Полицейский делает еще одну долгую затяжку.
– Что это ты так отчаянно жаждешь мне помочь? Не тяни резину, у тебя времени, пока горит сигарета. Как только закончу, вернусь внутрь.
– Байрон Свифт не мог убить тех девушек. Или, по крайней мере, похитить.
Уокер скептично приподнимает брови.
– Любопытно. Откуда узнал?
Мартин рассказывает сержанту о записи в дневнике Мэнди и сообщает, что та хочет поговорить с полицией, но предпочла бы не светиться перед репортерами.
Внимательно выслушав, Уокер докуривает одной мощной затяжкой и растирает окурок каблуком.
– Значит, завтра ее история попадет в газеты?
– Да, нет смысла ее придерживать.
– Просишь разрешения на публикацию?
– Нет.
– Так и думал. Вы с ней вроде сейчас спите вместе?
– Какое отношение это имеет ко всему остальному?
– Практически никакого, – похабно улыбается Уокер.
– Херб?
– Да, Мартин?
– Ты выяснил, что я просил? Звонил ли Свифт из церкви перед трагедией?
Уокер разглядывает Мартина, словно решая – откровенничать или нет.
– Да. Два звонка. Один исходящий, второй входящий.
– Есть телефонные номера?
– Пока нет.
– Когда появятся, сообщишь?
– Возможно. Если понадобится твоя помощь. А если нет, что ж, высасывай из пальца. Пока ты и так получил больше, чем вмещалось в твое сигаретное время. Передай мисс Мандалай Блонд, что мы с ней свяжемся.
– Херб, пока ты не ушел… сегодняшняя статья, статья Беттани, та наводка от «Блюстителей порядка» о телах в запруде… что случилось?
– Отвали, Скарсден.

 

Только покинув участок, Мартин вспоминает, что не сказал Уокеру о мертвом коте. Он собирался – вдруг это имеет значение? По спине, несмотря на адскую жару, пробегает холодок. Что-то с этим городком не так – прокис на солнце, как молоко.
Через улицу Кэрри перебрасывается шутками с другими фотографами и телевизионщиками. Мартин направляется к ней.
– Салют! – увидев его, здоровается оператор Дуга Танклтона. – Что-нибудь новенькое? Будет заявление для прессы?
– Мне ничего не сказали. Где Дуг?
– Недавно тебя искал. Хочет еще одно интервью.
– Вот как? И где же он?
– А сам как думаешь? В клубе, вместе с остальными ленивыми журналюгами, которые не могут оторвать задницу от стула.
– Я передам, как ты его любишь.
Мартин с Кэрри отходят на несколько шагов, чтобы посовещаться наедине.
– Я уже перефоткала все, что только можно, – вздыхает она. – Если в ближайшее время ничего не случится либо ты не подкинешь идеи, ума не приложу, что делать. Как думаешь, мы увидим арест?
– Не знаю. Копы ни хрена не говорят. Но у нас с Беттани на завтра есть очередная хорошая байка, так что понадобятся снимки. Сфотографировала кого-нибудь из наших стражей порядка?
– Да, есть хорошие снимки. Сделала сегодня утром, когда копы сгрудились поговорить. Некоторые тычут друг в друга пальцами, будто спорят. На фоне – полицейские машины и ничего, кроме деревьев. Фото на любой случай жизни. Например, сцена преступления.
– Где ты их сделала?
– Перед боулинг-клубом. Вот, глянь. – Кэрри листает кадры на экране камеры, но даже в тени почти ничего не видно из-за яркого света.
– Выглядят отлично. О чем спорили?
– Без понятия. Я снимала длиннофокусным объективом, ничего не слышала. Скорее всего, обсуждали, что взять на завтрак. Как думаешь, сколько еще я тут буду нужна?
– Понятия не имею. В случае ареста задержанных захотят продемонстрировать перед камерами. Но кто знает, дойдет ли до этого? А что такое? Тебе нужно обратно в Мельбурн?
– Неплохо бы. Вчера ночью пришлось спать в машине.
При мысли о своем номере в мотеле Мартин ощущает укол вины.
– Черт. Хреново. Могла бы подселиться ко мне.
– Спасибо, Мартин. Не от тебя первого слышу такое предложение, – язвит она.
– Послушай, ребята с «Десятого канала» остановились в Беллингтоне, какое-то роскошное местечко. Почему бы тебе не поехать туда?
– Ты серьезно?
– Совершенно серьезно. Там и мобильники работают. Можно всегда позвонить, если что-то срочное.
– Уговорил.

 

Подъехав к боулинг-клубу, Мартин первым делом идет в «Сайгон» к Томми. Меню с мудреными названиями досконально исследовано еще на прошлой неделе, так что уже ясны если не любимые, то по крайней мере те блюда, которых лучше избегать. Сегодня он закажет куриный шницель с хрустящим картофелем, а на гарнир – обжаренный в масле шпинат. У Томми, потомка вьетнамских эмигрантов во втором поколении, настолько сильный австралийский акцент, что им можно резать стекло.
– Всегда рад услужить, приятель, – говорит он, вручая Мартину пластиковый диск, который засветится и начнет вибрировать, когда приготовится завтрак.
Расплатившись, Мартин перебирается в главный зал клуба.
За столиком неподалеку от бара сгрудилась небольшая группка журналистов. Кто-то пытается работать на ноутбуках, кляня фай-вай, который тут одно название, а другие расслабленно болтают между собой.
– Мартин Скарсден! Человек дня! Айда к нам! – Громогласный голос Дуга Танклтона полон дружелюбия.
Помахав телерепортеру, Мартин с улыбкой отказывается:
– Может, позднее.
Он подходит к барной стойке, за которой снова работает Эррол.
– Салют, дружище! Что тебе предложить?
– Привет, Эррол. Бокал легкого пива, будь добр.
– В бутылке устроит?
– Конечно.
Эррол приносит тасманийское пиво в знакомой зеленой бутылочке. Мартин дает двадцать долларов, но Эррол не торопится к кассе.
– Ну, как там дела?
– Там – это где? – спрашивает Мартин.
– У копов. Слыхал, они проводят допросы. Вызывают жителей Пустоши.
– Да. Я только что из участка. На мой взгляд, обычная рутина, но они держат все в секрете.
– Догадываюсь, расспрашивают о священнике?
– Похоже, это основная теория. А ты как думаешь?
– Кто? Я? Да я вообще в тумане блуждаю. Не понимаю, и чего вы, гады, все лезете ко мне с вопросами. Можно подумать, я что-то знаю.
Эррол отходит к кассе за сдачей.
Мартин забирает пиво и направляется к столику на приличном удалении от кучки журналистов, ощущая их взгляды. Ну уж нет! Не хватало еще снабжать новостями очередные говорящие головы в телевизоре!
Не сбавляя шаг, Мартин забирает пиво и пластиковый диск на веранду с видом на реку.
После кондиционированного интерьера клуба жара кажется удушающей, почти невыносимой, несмотря на тень от навеса из полупрозрачного пластика. Мартин ставит пиво на стол и, повернувшись спиной к окнам клуба, достает солнцезащитные очки. Впереди длинный плавный изгиб речного русла. Нет, не плавный, застывший. Воды совсем не осталось. Поникшие листья не колышет даже легчайший ветерок. Воздух после пожара в среду все еще отдает гарью. Где-то вдалеке стрекочут цикады. Мартин пытается определить направление, и тут слышится сухой кашель. На террасе есть кто-то еще. За одним из поддерживающих крышу столбов дымит самокруткой Дедуля Харрис.
– Привет, Дедуля! Не возражаешь, если присоединюсь?
– У нас свободная страна, сынок.
Мартин подтягивает кресло к бывшему банковскому управляющему. Старик предлагает кисет с табаком, Мартин отказывается.
– От твоего хозяйства что-нибудь осталось?
– Немногое. Считай, надо начинать с нуля.
– Страховка была?
– Сущая мелочь. На ограду и воду. Сам дом не задело. Видно, огонь решил, что эта развалюха не стоит трудов.
– А что со скотом?
– Не знаю. Часть явно выжила. Но это было бы жестокой шуткой.
– В смысле?
– Ну, жрать скотине и так было нечего. Что не погибло от засухи, прикончил огонь. Если после такого пожара пройдет дождь, все зазеленеет, как в Кенте. Коровы станут жирными-прежирными. А не пойдет, околеют от голода. Или придется их пристрелить.
Мартин разглядывает пиво. Что тут скажешь?
– К слову. Не ты, случаем, стуканул на меня копам? – любопытствует Дедуля.
– Что?
– В участке все расспрашивали о преподобном Свифте. Хотели знать, как он охотился в Пустошах. Уж не от тебя ли они об этом пронюхали?
– Если и от меня, то не напрямую. В моей статье промелькнуло, что он любил пострелять в буше, однако тебя я не упоминал. В городе о вас с ним знает не один человек. Мне говорили по меньшей мере про одного – Робби Хаус-Джонс.
– Тот приятный молодой коп из Риверсенда? С чего бы вдруг ему болтать?
– От переизбытка честности, возможно. После трагедии у церкви эти сведения были, по большому счету, не важны. Свифт умер. Не имело значения, что он делал раньше. Но как только в запруде нашлись трупы, информация внезапно приобрела значимость.
– То бишь Робби прикрывал свою задницу.
– В смысле?
– Ну, ты знаешь… пятеро невинно убиенных плюс священник. «Офицер Хаус-Джонс, были ли какие-то тревожные звоночки? Вы могли предотвратить трагедию?» – «Нет, сэр. Никак не мог. Он жил в Беллингтоне». – Но тут из запруды на ферме Снауча вытаскивают тех девушек, и наступает время признания. – «Новая информация, сэр. Надеюсь, она окажется полезной». – Так бы я поступил в подобной ситуации.
Мартин задумчиво кивает.
Если Дедуля Харрис и выглядит старой развалиной, то мозги у него еще работают.
– Значит, в полиции спрашивали обо всех, кто приезжал к тебе поохотиться? – интересуется Мартин.
– В общем и целом. Я не доносчик, но, выражаясь словами копов, это убийство, а не какое-нибудь превышение скорости.
– А кто, кроме священника, приезжал охотиться в Пустошах?
– Не могу сказать… Территория большая. Крейг Ландерс, Ньюкирки, а также их друзья – эти приезжали точно. Раз или два в год.
– Ты о «Беллингтонском клубе рыболовов»?
– Они так назывались? Да, о них. «Рыболовы» неизменно вели себя прилично. Всегда спрашивали разрешения, прежде чем поохотиться у меня на участке. И не забывали вежливо проститься перед отъездом, дарили кролика, однажды дали двух уток.
– А другие?
– Случались и другие. Порой доносились выстрелы. Иногда днем, иногда ночью. Но кто бы ни были те люди, они не спрашивали разрешения… а некоторые вели себя до странности паршиво.
– То есть?
– Порой подстреливали мне коров, затем разделывали. Вытягивали кишки, ну и тому подобное. Наверное, забирали самые лучшие куски. Это же целая туша псу под хвост! И ради чего? Чтобы вырезать килограмма два стейка.
– Ты уверен, что они убивали ради этого?
– Зачем же еще?
– Не знаю. Просто забавы ради. Почему бы нет?
– У-у-у-у, молодой человек. Это же какими отморозками надо быть?
– А кто, если не отморозки, убьет пару хорошеньких девушек и сбросит их в запруду?
– Ну да, согласен. Чем скорее этого ублюдка Снауча запрут в тюряге и выкинут ключ, тем лучше.
– Ты уверен, что это он?
– Да. Скорее всего, он моих коров и убивал. Когда-то его семье принадлежала вся земля вокруг. Снауч до сих пор считает ее своей. Вполне в духе этого жалкого засранца: прийти убить моих коров, хотя у самого их бродит немерено.
Мартин допивает остатки пива, уже тепловатые от жары на террасе.
– Где ты остановился, Дедуля? Не в бывшей ли пивной случайно?
– Я? Нет. Не возражал бы, но она закрыта. Меня приютил Эррол Райдинг. Хороший человек, Эррол.
Завтра прокачусь автобусом в Беллингтон, гляну, вдруг удастся купить какой-нибудь драндулет. А потом – домой.
– Просто мне сегодня утром показалось, что я кого-то видел на террасе в отеле. Возможно, за чем-нибудь заехал владелец.
– Вряд ли, юноша.
– Почему?
– Он на том свете. Самоубийство. Столичный малый. Вбухал в «Коммерсант» свои пенсионные накопления, отделал все, пытался заработать на бистро. Короче, его жена всего этого не выдержала и свалила обратно в столицу. А потом грянула затяжная засуха, и его денежки плакали. Он тут никого толком не знал, не мог никому излить душу. Вот и вышиб себе мозги из дробовика. Тут такое частенько случается. Не знаю, почему я сам этого не сделал.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий