Столп огненный

Книга: Столп огненный
Назад: Глава 5
Дальше: Глава 7

Глава 6

1
В день накануне свадьбы Элисон Маккей призвали к королеве Франции.
Когда стало известно, что ее зовут, Элисон была с невестой, Марией Стюарт, королевой Шотландии. Занималась она тем, что тщательно выбривала Марии подмышки – и ухитрилась проделать это, ни разу ни оцарапав кожу своей госпожи и подруги. Она как раз принялась втирать в кожу масло, чтобы смягчить раздражение, когда в дверь постучали и вошла одна из фрейлин Марии, Вероник де Гиз, девица шестнадцати лет от роду; она приходилась королеве дальней родственницей и потому с нею не слишком считались, однако она восполняла такое пренебрежение своею красотой, надменностью и умением очаровывать мужчин.
– Королева Екатерина прислала пажа, – сказала Вероник, обращаясь к Элисон. – Ее величество желает видеть тебя, прямо сейчас.
Элисон извинилась перед Марией и торопливым шагом двинулась сквозь угрюмые помещения старого дворца Турнель к покоям Екатерины. Вероник следовала за нею.
– Как думаешь, что от тебя понадобилось ее величеству? – спросила она.
– Даже не догадываюсь, – ответила Элисон. Она не спешила откровенничать – Вероник могла просто проявлять любопытство, а могла и наушничать могущественным дядьям Марии, что было бы плохо, очень плохо.
– Ты нравишься Екатерине, – сказала Вероник.
– Ей нравятся все, кто добр с беднягой Франциском, – откликнулась Элисон, которую терзали мрачные предчувствия. Венценосные особы не отличались постоянством, так что за королевским приглашением могли скрываться и хорошие, и дурные новости.
В одной из зал их остановил молодой мужчина, которого Элисон не узнала. Он отвесил глубокой поклон и сказал Вероник:
– Сколь приятно встретиться с вами, мадемуазель де Гиз! Вы словно луч света в этом унылом дворце.
Элисон уверилась, что никогда не встречала этого мужчину прежде, иначе наверняка бы запомнила, с его-то длинными золотистыми кудрями. Он был воистину хорош, в своем зеленом с золотом дублете, воистину неотразим, пусть и смотрел больше на Вероник, чем на Элисон.
– К вашим услугам, мадемуазель, – продолжал незнакомец. – Скажите, могу ли чем-то быть вам полезен?
– Благодарю вас, но нет. – В голосе Вероник прозвучала нотка нетерпения.
Мужчина повернулся к Элисон и снова поклонился.
– Счастлив видеть вас, мисс Маккей. Меня зовут Пьер Оман. Имею честь служить дядюшке мадемуазель де Гиз, Шарлю, кардиналу Лотарингскому.
– Неужели? – отозвалась Элисон. – И в каком качестве, позвольте узнать?
– Помогаю вести переписку. Она у кардинала весьма обильная.
Значит, этот Пьер – простой писец? Тогда с его стороны чрезвычайно самонадеянно положить глаз на Вероник де Гиз. Но недаром говорят, что удача любит смелых; уж в чем, а в смелости Пьеру Оману не откажешь.
Элисон воспользовалась возможностью избавиться от спутницы.
– Не могу заставлять ее величество ждать. До свидания, Вероник.
И девушка устремилась дальше прежде, чем Вероник успела ответить.
Королеву Екатерину она нашла возлежавшей на кушетке. Рядом, на полу, резвились с полдюжины котят, потешно гоняясь за розовой ленточкой, которой Екатерина их дразнила. Вот королева подняла голову и дружески улыбнулась Элисон. Девушка мысленно перевела дух: по счастью, неприятностей как будто не предвиделось.
Даже в молодости никто не назвал бы королеву Екатерину красавицей, а теперь, на сороковом году жизни, она вдобавок изрядно растолстела. Но это нисколько не мешало королеве носить броские наряды; сегодня она облачилась в черное платье, расшитое огромными жемчужинами, безвкусное, однако сразу приковывавшее взор. Екатерина похлопала ладонью по кушетке; Элисон послушно присела, а котята сразу очутились между ними. Девушку это порадовало. Она подобрала одного крошечного котенка, черного с белым, и тот сперва облизал бриллиант в кольце на пальце Элисон, а потом осторожно прикусил сам палец. Крохотные зубки были острыми, но сам котенок был еще слишком мал для того, чтобы его укус мог причинить настоящую боль.
– Как себя чувствует невеста? – осведомилась Екатерина.
– Она на удивление спокойна, ваше величество, – ответила Элисон, поглаживая котенка. – Волнуется, конечно, но ждет не дождется завтрашнего дня.
– Она знает, что ей предстоит лишиться девственности на глазах у свидетелей?
– Знает, ваше величество. Она смущена, но справится, вот увидите.
Если только справится твой Франциск, молча прибавила Элисон. Вслух она этого произносить не стала, чтобы не оскорбить королеву.
Впрочем, Екатерина и сама подумала о том же.
– Увы, мы не в силах предсказать, будет ли состоятелен бедняжка Франциск.
Элисон промолчала, опасаясь так или иначе уязвить чувства королевы.
Екатерина подалась вперед и заговорила, понизив голос.
– Послушай меня, – сказала она настойчиво. – Что бы на самом деле ни случилось, Мария должна притвориться, что брак состоялся как положено.
Элисон ощутила себя польщенной – кому еще выпадало вести столь откровенные, столь доверительные беседы с королевой Франции? Но сейчас важнее другое…
– Это может оказаться непросто.
– Сама понимаешь, свидетелям покажут не все.
– Да, но… – Элисон заметила, что котенок, которого она гладила, задремал.
– Франциск должен взобраться на Марию и поиметь ее – или притвориться, что поимел.
Девушку потрясла грубость королевы, но она быстро сообразила, что та чересчур обеспокоена, чтобы разговаривать обиняками.
– Кто объяснит Франциску, что нужно делать? – уточнила она столь же деловито.
– Ему объясню я. А ты потолкуй с Марией. Она тебе доверяет.
Элисон испытала прилив гордости: надо же, сама королева это заметила.
– Что мне ей сказать?
– Она должна громко и прилюдно объявить, что лишилась девственности.
– А если потребуют позвать доктора, чтобы тот подтвердил?
– Об этом мы позаботимся заранее, потому я тебя и позвала. – Екатерина достала из кармана платья маленький мешочек. – Вот, взгляни-ка.
Она протянула мешочек Элисон. Тот был совсем крохотным, не больше оконечности пальца; сшитый, казалось, из мягкой кожи, мешочек имел узкую горловину, перехваченную тонкой шелковой нитью.
– Что там?
– Это мочевой пузырь лебедя.
Элисон недоуменно посмотрела на королеву.
– Сейчас он пустой. Завтра вечером, когда я передам его тебе, в нем будет кровь. Ниточку завяжем покрепче, чтобы не протекло раньше времени. Пусть Мария спрячет мешочек под ночной рубашкой. Когда Франциск ее поимеет, взаправду или понарошку, пусть она дернет за нитку; кровь выльется на простыню, и все должны увидеть это пятно.
Элисон кивнула. Звучало разумно. Кровь на простыне после брачной ночи считалась главным признаком успешного соития. Все, кто увидит пятно, поймут, что за этим стоит, и всяким подозрениям будет положен конец.
Вот как женщины, подобные Екатерине, добиваются власти и располагают ею, с восхищением подумала девушка. Они действуют хитроумно и скрытно, прячась от посторонних взглядов, управляют событиями, пока мужчины воображают, что это они повелевают всем на свете.
– Мария справится? – озабоченно спросила Екатерина.
– Конечно. – Элисон ничуть не сомневалась, ведь отваги Марии было не занимать. – Но… Но что, если кто-то заметит мешочек?
– Когда кровь прольется, пусть Мария засунет его себе в дырку, как можно глубже, и не вынимает, покуда не останется одна и не сможет его выкинуть.
– Надеюсь, он не вывалится.
– Не вывалится, уж я-то знаю. – Екатерина невесело усмехнулась. – Мария далеко не первая, кто прибегнет к такой хитрости.
– Ясно.
Екатерина забрала у Элисон дремлющего котенка, и тот немедленно открыл глаза.
– Скажи честно, ты все поняла?
– Да, ваше величество, – ответила Элисон, вставая. – Все просто. Нужно только решиться, но решимости у Марии хватит на десятерых. Поверьте, она вас не подведет.
Екатерина улыбнулась.
– Отлично. Спасибо тебе.
Элисон вдруг пришла в голову мысль, заставившая нахмуриться.
– Кровь ведь должна быть свежей. Где вы ее возьмете?
– Пока не знаю. – Королева завязала розовую ленточку в бантик на шейке черно-белого котенка. – Но я что-нибудь придумаю.
2
Пьер намеренно выбрал день королевской свадьбы, чтобы попросить у грозного папаши Сильви Пало руки его ненаглядной доченьки.
Все в Париже в этот день, 24 апреля 1558 года, нарядились в свои лучшие одежды. Пьер выбрал синий дублет с прорезями, сквозь которые проглядывала белая шелковая подкладка. Он знал, что Сильви нравится этот его наряд. В нем Пьер выглядел куда пышнее и даже величественнее, чем позволяло себе здравомыслящее до скаредности окружение родителей девушки. Юноша подозревал, что Сильви отчасти тянется к нему из-за его манеры одеваться.
Пьер вышел из коллежа на левом берегу реки, в Университетском квартале, и двинулся на север, в направлении острова Ситэ. Узкие и заполненные людьми улицы словно заполняло предвкушение праздника. Торговцы имбирными пряниками, устрицами, апельсинами и вином расставляли повсюду свои лотки, торопясь воспользоваться гуляньями и пополнить мошну. Какой-то тип попытался продать Пьеру восьмистраничный печатный памфлет, посвященный свадьбе; гравюра на первой странице изображала, должно быть, счастливую королевскую пару, однако сходство было весьма приблизительным. Попрошайки, шлюхи и уличные музыканты шагали в том же направлении, что и Пьер. Что ж, Париж обожал праздники.
Сам юноша сознавал значимость свадьбы, особенно для семейства де Гизов. Дядья Марии, Меченый и кардинал Шарль, и без того, конечно, были могущественными людьми, однако у них имелись достойные соперники, а состоявшие в родстве семейства Монморанси и Бурбонов и вовсе приходились врагами. Свадьба вознесет де Гизов над прочими знатными родами, ведь в назначенный срок Мария, племянница Франсуа и Шарля, станет королевой Франции, а сами де Гизы сделаются частью королевской семьи.
Пьеру не терпелось разделить их могущество. Для этого ему следовало выполнить поручение кардинала Шарля. Он уже успел выяснить имена немалого числа парижских протестантов, среди которых многие были друзьями и приятелями семьи Сильви. Все имена он записывал в книжечку в кожаном переплете – этот переплет, по стечению обстоятельств, был черным, и будто сама судьба предназначила книжечку для имен тех, кому предстояло сгореть заживо. Но больше всего Шарль желал знать, где протестанты проводят свои службы, а Пьеру пока, несмотря на все усилия, так и не удалось установить хотя бы одно место тайных сборищ.
Он даже начал приходить в отчаяние. Кардинал щедро расплатился с ним за имена, но обещал гораздо больше за указание места молений. И дело было не только в деньгах, хотя юноша постоянно нуждался в средствах. Пьер достоверно знал, что на Шарля трудятся другие лазутчики – сколько именно, не имело значения; юноша не желал быть одним из многих, он мечтал выделиться, стать лучшим из лучших, не просто полезным, а незаменимым для кардинала.
Сильви исчезала, заодно со своими родичами, каждое воскресенье. Наверняка они отправлялись на ту самую тайную протестантскую службу, однако – и это безмерно раздражало – Жиль Пало до сих пор не удосужился позвать Пьера с ними, сколько бы юноша ему ни намекал, все более прямо. Поэтому Пьер замыслил решительный шаг. Он попросит руки Сильви. Если семья Пало примет его как жениха своей дочери, уж тогда-то он попадет на службу.
Он уже позаботился спросить Сильви, согласна ли та, и девушка ответила, что выйдет за него замуж завтра. Но вот с ее отцом договориться будет нелегко. Потому Пьер и выбрал сегодняшний день для разговора с Жилем: накануне королевского бракосочетания все парижане подобрели и сделались благодушными – возможно, и Жиль тоже.
Разумеется, Пьер отнюдь не собирался и вправду жениться на Сильви. Жена из протестантов покончит со всякими надеждами добиться успеха в жизни под покровительством де Гизов. Кроме того, Сильви ему вообще не нравилась – слишком уж она серьезная. Нет, ему нужна такая жена, которая обеспечит признание в обществе. Поэтому Пьер приглядывался к Вероник де Гиз, которая принадлежала к одной из побочных ветвей рода и была способна, как казалось Пьеру, оценить его высокие порывы. Что ж, если сегодня получится заключить помолвку с Сильви, потом придется изобрести убедительный предлог для откладывания свадьбы. Но это ерунда, он что-нибудь да придумает.
Внутренний голос настойчиво твердил юноше, что он разобьет сердце честной и милой девушке, а это жестоко и грешно. Предыдущие жертвы, вроде вдовы Бошен, сами более или менее напрашивались на то, чтобы их обманули, но Сильви не сделала ничего, чтобы заслужить такое обращение с собой. Она просто-напросто влюбилась в человека, каким умело притворялся перед нею Пьер.
Этот внутренний голос не умолкал, но Пьер к нему не прислушивался. Он вступил на торную дорогу к величию и власти, а подобные досадные помехи на пути ничего не значили. Голос ехидно заметил, что многое, мол, изменилось с тех пор, как юноша покинул Тоннанс-ле-Жуанвиль и отправился в Париж; более того, Пьер, похоже, стал другим человеком. Надеюсь, что так, подумалось юноше; прежде я был всего-навсего незаконнорожденным сыном полунищего сельского священника, а намереваюсь стать достойной особой.
Пьер пересек Малый мост и очутился на острове Ситэ посреди Сены; на этом острове высился громадный собор Нотр-Дам, на площади перед западным фасадом которого завтра должны были пожениться принц Франциск и королева Шотландии. Для торжеств на площади установили гигантский помост: дюжину футов высотой, он тянулся через площадь, от архиепископского дворца до самых врат собора; парижане смогут увидеть церемонию, но не смогут дотянуться ни до новобрачных, ни до гостей. Близ помоста уже толпились зеваки, выбирая местечко, с которого открывался бы наилучший вид. Возле собора над помостом натянули раздуваемое ветром полотнище, изготовленное из голубого шелка и расшитое королевскими лилиями, чтобы спрятать новобрачных от солнца. Прикинув, сколько могла стоить этакая работа, Пьер содрогнулся.
По помосту расхаживал Меченый, то бишь герцог де Гиз, которому поручили заведовать церемонией. Он как будто спорил с какими-то дворянами, что явились, похоже, сильно заранее и заняли места поближе к балдахину. Пьер низко поклонился герцогу, но тот, увлеченный спором, не обратил на него внимания.
Юноша направился к веренице домов, что расположилась севернее собора. Книжная лавка Жиля Пало была закрыта, как и полагалось по субботам, дверь заперли на засов, но Пьер знал, что сзади есть другой вход.
Стоило ему войти, как Сильви тут же сбежала вниз по лестнице. Эта встреча подарила им несколько мгновений наедине в пустой мастерской. Девушка обвила руками шею Пьера и жадно приникла к его рту своими губами.
Юноша вдруг понял, что ему чертовски трудно притворяться. Но следовало изобразить, будто поцелуй и вправду его воспламенил. Он страстно ответил на поцелуй, сжал тугую грудь Сильви под лифом платья, но на самом деле не ощутил ни малейшего признака возбуждения.
Девушка отстранилась и взволнованно прошептала:
– Он сегодня добрый! Пойдем!
Пьер поднялся следом за Сильви в жилые помещения наверху. Жиль и его жена Изабель сидели за столом – вместе с тем типом, которого Пьер знал как Гийома.
Жиль, широкоплечий и могучий, смахивал на быка. Чудилось, что этакий силач способен поднять на плечах целый дом. По обмолвкам Сильви Пьер знал, что за Жилем водилась привычка поколачивать под горячую руку родных и подмастерьев. Что случится, если Жиль вдруг узнает, что Пьера подослали католики? Нет, об этом лучше не думать.
Пьер поклонился Жилю, выказывая подобающее уважение главе семьи, и сказал:
– Доброе утро, мсье Пало. Надеюсь, вы в добром здравии.
Жиль в ответ что-то неразборчиво проворчал. В этом не было ничего обидного – так печатник здоровался со всеми.
Изабель Пало была более податливой к обаянию Пьера. Она улыбнулась, когда юноша поцеловал ей руку, и пригласила его присесть. Дочь унаследовала от нее прямой нос и выпяченный подбородок – черты, говорившие о силе воли. Пожалуй, Изабель можно было назвать миловидной, хотя красавицей она точно не была, и Пьеру не составляло труда вообразить ее обольстительницей, в подходящем расположении духа. Словом, мать и дочь были схожи нравом, решительностью и отвагой.
Что касается Гийома, тот оставался для Пьера загадкой. Бледный и худой, лет двадцати пяти на вид, он всегда выглядел сосредоточенным, что ли. Он пришел в лавку в тот же день, когда туда заглянул Пьер, и его немедленно провели в жилые помещения наверху. Пальцы у него вечно были в чернилах; Изабель мимоходом упомянула, что он студент, однако этот Гийом не числился ни в одном из коллежей Сорбонны, и Пьер ни разу не встречал его на занятиях. Он поселился у Пало то ли как гость, то ли как жилец, плативший за проживание. В беседах с Пьером он держался настороженно и больше отмалчивался. Пьеру очень хотелось как следует его расспросить, но этого следовало избегать, чтобы не вызвать ненужных подозрений.
Едва Пьер вошел в комнату, Гийом закрыл книгу, которую держал в руках. Он постарался сделать это вполне естественно, однако попытка вышла не слишком убедительной. Теперь книга лежала на столе, накрытая ладонью Гийома, который словно твердо вознамерился не позволить никому открыть ее снова. Наверное, перед приходом Пьера он читал книгу вслух семье Пало. Чутье подсказывало Пьеру, что эта книга – очередное запрещенное протестантское сочинение. Юноша притворился, что книга нисколько его не занимает.
Когда все поздоровались, Сильви сказала:
– Папа, Пьер хотел с тобой поговорить.
Такая прямота была для нее обычным делом.
– Вот он я, паренек, – пробурчал Жиль. – Валяй, выкладывай.
Пьер терпеть не мог, когда его назвали «пареньком» или как-то еще в том же духе, но сейчас не стоило выказывать раздражение.
– Быть может, вам лучше поговорить наедине? – спросила Сильви.
– С чего бы это? – не понял Жиль.
Пьер предпочел бы разговор один на один, но сделал вид, что ему все равно.
– Мне нечего скрывать. Я буду рад, если меня послушают все.
– Говори, коли так, – буркнул Жиль. Привставший было из-за стола Гийом снова опустился на табурет.
– Мсье Пало, – произнес Пьер, – смиренно прошу руки вашей дочери Сильви.
Изабель негромко вскрикнула – не от удивления, нет, она наверняка успела сообразить, зачем Пьер пришел. Возможно, это был возглас одобрения. Пьер перехватил изумленный взгляд Гийома; неужто тот лелеял какие-то мечты насчет Сильви? А вот Жиль смотрел так, будто эти слова испортили ему воскресный отдых.
Печатник тяжело вздохнул, почти не потрудившись скрыть этот вздох, и приступил к делу, то есть взялся расспрашивать Пьера.
– Ты ведь студент, – сказал он снисходительно. – Тебе ли заговаривать о женитьбе?
– Понимаю ваши опасения, – дружелюбно ответил Пьер. У него имелась цель, и ради этой цели грубостью собеседника можно было пренебречь. – Моей матери принадлежала земля в Шампани. Там несколько виноградников, они приносят хороший доход, так что мы не бедствуем. – Кому какое дело, что мать его была нищей приживалкой сельского священника, а Пьер зарабатывал на жизнь собственным умом? – Когда завершу обучение, я намереваюсь стать стряпчим, и моя супруга будет неплохо обеспечена.
Это было уже ближе к истине.
Жиль пропустил ответ мимо ушей и задал следующий вопрос:
– Какой ты веры?
– Я христианин и ищу просвещения. – Этих вопросов Пьер ожидал и позаботился подобрать нужные ответы заранее. Оставалось надеяться, что он не переусердствовал с фантазиями.
– И какого же просвещения ты ищешь?
Вопрос был с подвохом. Пьер не мог открыто назваться протестантом, поскольку никогда не участвовал в еретических собраниях. Следовало убедить Жиля, что он готов обратиться.
– Меня беспокоит вот что, – начал юноша, стараясь, чтобы в голосе звучала искренняя озабоченность. – Прежде всего месса. Нам толкуют, что на службе хлеб и вино превращаются в плоть и кровь Христовы. Но хлеб и вино не похожи на плоть и кровь ни видом, ни запахом, так почему нас уверяют, что они якобы превращаются? Сдается мне, тут какая-то нелепая философия.
Эти доводы Пьер слыхал от товарищей-студиозусов, склонявшихся к протестантизму. Сам он считал откровенной глупостью препираться из-за подобных пустяков, лишенных материального воплощения.
Жиль, похоже, всецело разделял озвученные Пьером мысли, но вслух этого говорить не стал.
– А что еще?
– Священники присваивают себе церковную десятину, которую платят бедные крестьяне, и роскошествуют на эти деньги, напрочь забывая о своих обязанностях.
На такое недостойное поведение духовенства жаловались даже истовые католики.
– Тебя бросят в тюрьму за такие слова. Как ты смеешь проповедовать ересь в моем доме?
Негодование Жиля выглядело напускным, но не стало оттого менее устрашающим.
– Хватит притворяться, папа, – дерзко вмешалась Сильви. – Ему известно, кто мы.
– Ты ему разболтала? – сурово спросил Жиль и стиснул пальцы в увесистый кулак.
– Прошу вас! – воскликнул Пьер. – Сильви ничего мне не говорила. Все и так видно.
– Видно? – переспросил Жиль, багровея.
– Ну да, если присмотреться. В вашем доме много чего нет. Нет распятия над кроватью, нет фигурки Богородицы у двери, нет изображения Святого семейства над очагом. Лучший наряд вашей жены лишен жемчуга, хотя она могла бы себе это позволить. Ваша дочь ходит в неброском платье. – Пьер быстро перегнулся через стол и выхватил книгу из-под ладони Гийома. – И воскресным утром вы читаете Евангелие от Матфея во французском переводе!
Тут подал голос Гийом, впервые за весь разговор. Вид у него был испуганный.
– Ты намерен разоблачить нас?
– Нет, Гийом. Будь у меня такое желание, я бы пришел сюда с отрядом городской стражи. – Пьер перевел взгляд на Жиля Пало. – Я хочу присоединиться к вам. Хочу стать протестантом. И жениться на Сильви.
– Пожалуйста, папа! Скажи «да»! – Девушка опустилась перед отцом на колени. – Пьер любит меня, а я люблю его. Мы будем жить долго и счастливо. И Пьер поможет нам распространять истинное вероучение!
Жиль разжал пальцы, его лицо обрело обычный цвет.
– Это так? – коротко спросил он.
– Так, – подтвердил Пьер. – Если вы меня примете.
Жиль покосился на жену. Та едва уловимо кивнула. Пьер давно подозревал, что, несмотря на все повадки Жиля, именно Изабель командует в этой семье. Жиль улыбнулся – почти невиданное зрелище – и повернулся к Сильви:
– Ладно, дочка. Ступай за Пьера. Да благословит Господь ваш брак!
Сильви вскочила, благодарно обняла отца, потом жарко поцеловала Пьера. Тут со стороны помоста у собора донеслись радостные возгласы.
– Они тоже одобряют, – сказал Пьер, и все засмеялись.
Из окна, выходившего на площадь перед собором, было видно, как по помосту с балдахином движется свадебная процессия. Впереди шагали солдаты, так называемая Швейцарская сотня, в блузах с полосатыми рукавами и в шлемах с перьями. За ними шли музыканты, игравшие на флейтах и барабанах, а за музыкантами важно выступали придворные, все до единого в новехоньких парадных одеяниях; в глазах зарябило от сочетания алого, золотого, светло-голубого, желтого и нежно-сиреневого.
– Они словно для нас с тобою стараются, Пьер! – воскликнула Сильви.
Толпа зевак поутихла и дружно склонила головы, когда на помост вышли епископы, державшие в руках украшенные драгоценными камнями распятия и великолепные золотые реликварии со святыми мощами. Пьер углядел кардинала Шарля в алом одеянии, несшего золотую чашу, отделанную самоцветами.
Но вот показался жених. Четырнадцатилетний Франциск, худой и хрупкий на вид, выглядел перепуганным. Несмотря на бесчисленные украшения на одежде и на шляпе, он вовсе не производил впечатления венценосной особы. Рядом с ним шагал король Антуан Наваррский, глава семейства Бурбонов, враждовавшего с де Гизами. Пьер сообразил, что кто-то (должно быть, отличавшаяся предусмотрительностью королева Екатерина) даровал Антуану эту привилегию, чтобы не допустить чрезмерного возвышения де Гизов, которые иначе полностью подчинили бы себе церемонию.
Зеваки словно обезумели: это на помост вышел король Генрих Второй, а с ним – герой недавней войны Франсуа де Гиз по прозвищу Меченый. Они сопровождали невесту.
Мария надела ослепительно-белое платье.
– Белое! – проговорила Изабель, выглядывая из-за плеча Пьера. Изумление женщины было понятным: белый считался цветом скорби. – Зачем она надела белое?
3
Элисон Маккей была против белого свадебного платья. Во Франции белый считался цветом скорби и траура. Элисон уверяла, что такое платье отпугнет народ, а сама Мария Стюарт будет в нем выглядеть даже бледнее, чем обычно. Однако на Марию порой находило упрямство, а в свои пятнадцать лет она притязала на собственное мнение, в особенности относительно нарядов. Дескать, она хочет надеть белое, все прочее вовсе не обсуждается.
Королева Шотландии оказалась права: белый шелк искрился, словно напоенный светом девственности Марии. Поверх платья невеста набросила накидку из серебристо-голубого бархата, что переливался под апрельским солнцем, будто поверхность реки, протекавшей возле собора. Длинная пола накидки была тяжелой, и Элисон ощутила эту тяжесть своими руками, ибо ей и еще одной фрейлине выпало нести полу за невестой.
Головку Марии украшал золотой ободок, отделанный бриллиантами, жемчугом, рубинами и сапфирами. По виду подруги и госпожи Элисон догадалась, что той не терпится снять с волос это бремя. Шею королевы облегало крупное ожерелье с драгоценными камнями; самый большой рубин Мария прозвала «Великим Гарри», поскольку это был подарок от короля Генриха.
Рыжие волосы, светлая кожа, белое платье – Мария выглядела сущим ангелом, и людям это пришлось по нраву. Она шла по помосту, рука об руку с королем, а вослед ей летел восторженный рев, что катился по рядам многочисленных зрителей этакой приливной волной, набирая силу и мощь с каждым шагом юной королевы.
Элисон совсем затерялась среди разряженной и величественной знати, однако она наслаждалась происходящим, купаясь в лучах обожания, что доставались ее лучшей подруге. Сколько она себя помнила, они с Марией говорили и грезили о свадьбах, но нынешнее зрелище оставляло далеко позади самые смелые фантазии. Оно мнилось справедливым воздаянием судьбы за все несчастья, выпавшие на долю Марии. Элисон радовалась за подругу – и за себя.
Королева приблизилась к балдахину, у которого ее ожидал жених.
Когда невеста и жених встали рядышком, всем бросилось в глаза, что она на добрый фут выше; это выглядело забавно, и в толпе раздались смешки, послышались издевательские выкрики. Затем брачующиеся преклонили колени перед архиепископом Руанским, и разница в росте сделалась менее заметной.
Король Генрих снял кольцо с собственного пальца и протянул архиепископу. Церемония началась.
Мария отвечала на вопросы громко и ясно, а вот Франциск понижал голос, чтобы не давать толпе повода посмеяться, когда принц заикался или запинался.
Элисон вдруг подумалось, что Мария надела белое впервые за все время, что они провели вместе. Родители Элисон умерли от чумы, ее взяла к себе, в свой холодный дом, овдовевшая тетушка Дженис, сестра матери Марии, Мари де Гиз. К сиротке отнеслись по-доброму и позволили играть с четырехлетней королевой Шотландии. В покоях Марии жарко горел огонь, всюду были раскиданы мягкие подушки и чудесные игрушки; за играми Элисон забывала, что сама лишилась материнской заботы.
Со временем она стала навещать Марию все чаще, ибо та требовала приводить свою шестилетнюю подружку снова и снова. С Марией Элисон словно стряхивала с себя всю чопорность дома тетушки Дженис. Минул год, и ей сказали, что Мария уезжает и будет теперь жить во Франции. Элисон горько разрыдалась. Но Мария, показав, сколь властной она будет, когда вырастет, затопала ножками и потребовала, чтобы Элисон поехала во Францию вместе с ней. В конце концов она добилась своего.
На корабле, во время утомительного плавания, они сидели в одной комнате и прижимались друг к другу по ночам в поисках утешения; такое случалось и по сей день, если кому-то из них нужно было успокоиться или справиться со страхом. Держась за руки, они знакомились с десятками ярко и пышно разодетых французов, которые смеялись над их гортанным шотландским выговором. Все во Франции казалось пугающе диковинным, и теперь уже более старшая Элисон приходила на выручку Марии, помогала заучивать труднопроизносимые французские слова и оттачивать придворные манеры и утешала, когда юная королева плакала по ночам. Элисон твердо знала, что никто из них двоих не забудет об этой детской привязанности.
Церемония между тем завершилась. Золотое кольцо заняло положенное место на пальчике Марии, ее и Франциска объявили мужем и женой, и зазвучали приветственные возгласы.
Два королевских герольда, державшие в руках кожаные мешки с деньгами, принялись швырять в толпу зевак горсти монет. Зрители радостно заревели. Мужчины прыгали как можно выше, стараясь схватить монеты на лету, затем ныряли к земле, пытаясь подобрать те, которые не получилось поймать. Стоявшие в задних рядах стали напирать на тех, кто впереди, желая своей доли королевских щедрот. То и дело вспыхивали потасовки. Упавших затаптывали, тех, кто оставался на ногах, толкали и пихали. Избитые и раненые истошно вопили. Многие знатные особы, приглашенные на свадьбу, хохотали, глядя, как простолюдины дерутся за монеты. Для них, по-видимому, эти стычки были любезнее сердцу, нежели бои быков, но Элисон сочла буйство толпы неподобающим. Герольды швыряли монеты в толпу, пока мешки не опустели.
Архиепископ возглавил процессию, которая направилась в собор для торжественной мессы; за ним следовали новобрачные, только-только вышедшие из детского возраста – и уже пойманные в ловушку брака, который нисколько не подходил никому из них. Элисон шла за Марией, по-прежнему держа в руках полу платья. Когда процессия вступила с пригревавшего апрельского солнышка под гулкие и мрачные своды собора, ей подумалось, что королевским детям суждено наслаждаться в жизни чем угодно – кроме свободы.
4
Сильви держала Пьера за руку, когда они пересекали Малый мост, направляясь на юг. Отныне этот юноша принадлежал ей, и только ей. Она не отпустит его никогда. Он умен, такой же умный, как ее отец, но куда более милый и обаятельный. А красавец-то какой, с этими густыми волосами, глазами с поволокой и обворожительной улыбкой! Ей даже пришелся по нраву его наряд, пусть она и укорила себя за влечение к ярким краскам: протестанты не одобряли многоцветия и мишуры в одежде.
Но больше всего девушку привлекало в нем то, что к распространению истинного вероучения он относился столь же серьезно, как она сама. Без посторонней помощи он усомнился в лживых поучениях католических священников. И, лишь при малом содействии с ее стороны, отыскал путь к истине. А еще он с готовностью согласился рискнуть своей жизнью и отправиться вместе с Сильви на тайное протестантское моление.
Королевское бракосочетание завершилось, толпа зевак рассеялась, и семейство Пало, в том числе и Пьер Оман, двинулось на собственную, протестантскую службу.
После помолвки Сильви внезапно обнаружила, что у нее появились новые поводы для беспокойства. Интересно, каково это будет – возлечь с Пьером? Матушка рассказывала ей несколько лет назад, когда у нее начались месячные, о том, что мужчины и женщины делают вместе в постели, однако все ограничилось общими словами, о собственном опыте Изабель почему-то предпочла не вспоминать. Сильви воображала, как руки Пьера скользят по ее обнаженному телу, как он нависает над нею, придавливая к кровати; воображала, как может выглядеть его срам.
Да, она его отвоевала, но получится ли у нее сохранить любовь на веки вечные? Изабель утверждала, что Жиль в жизни ни на кого другого не глядел, но Сильви знала, что бывают мужчины, которые с годами теряют интерес к своим женам, а Пьер вдобавок всегда будет привлекателен для женщин. Что ж, придется потрудиться, чтобы он и впредь оставался таким же счастливым, каким выглядит сейчас. Общая вера поможет в этом, особенно если они станут распространять истинное Писание вдвоем.
Когда они поженятся? Ей хотелось обвенчаться как можно скорее. Пьер говорил, конечно, что надо привезти на свадьбу его матушку из Шампани. Главное, чтобы его матушка была здорова и смогла выдержать такое путешествие. Насчет сроков он не уточнял, а Сильви не стала настаивать, решив, что не годится открыто проявлять нетерпение.
Изабель от помолвки пришла в восторг. Сильви даже показалось, что мама не против выйти за Пьера сама. Разумеется, это невозможно, но все же…
Да и отец, если уж на то пошло, радовался больше, чем можно было подумать со стороны. Он не выказывал недовольства, пребывал в благодушном настроении – словом, был счастлив, насколько для него такое вообще возможно.
Гийом как-то скис, и Сильви поняла, что этот гость, наверное, испытывал к ней какие-то чувства. Быть может, он сам собирался сделать предложение. Если так, надо было поспешить. Не повстречай она Пьера, возможно, Гийом, умный и серьезный, и приглянулся бы ей. Но он никогда не смотрел на нее взглядом, от которого кружилась бы голова и подкашивались ноги.
Сильви не могла нарадоваться тому, сколь счастливым выглядит этим утром Пьер. Он шагал, едва ли не приплясывая, непрестанно улыбался и заставлял ее хихикать своими язвительными замечаниями по поводу людей и зданий, мимо которых пролегал их путь, – по рю Сен-Жак, через Университетский квартал. Пьер не скрывал своего счастья от помолвки.
Сильви догадывалась, что отчасти его радость объясняется и тем, что юношу наконец-то пригласили на протестантское моление. Он много раз спрашивал у нее, где они собираются, и явно обижался, когда она отвечала, что не вправе ему этого сказать. Хвала небесам, теперь с тайнами покончено.
Сильви не терпелось познакомить его с остальными. Она гордилась своим избранником и хотела, чтобы все увидели, какой он замечательный. Им он наверняка понравится. Оставалось надеяться, что и они придутся ему по душе.
Семейство миновало ворота Святого Жиля и на окраине города свернуло с дороги на едва различимую тропу, водившую в лес. Приблизительно в сотне ярдов от поворота, невидимые с дороги, поджидали двое коренастых парней, весь вид которых выдавал в них охранников, пусть они были без оружия. Жиль Пало кивнул этим парням, ткнул пальцем в Пьера и сказал:
– Он с нами.
Парни не стали никого останавливать.
– Кто это? – шепотом спросил Пьер у Сильви.
– Они заворачивают обратно всех незнакомых, – объяснила девушка. – Если кто-то случайно забредет сюда, гуляя, ему растолкуют, что тут частные владения.
– А чей это лес?
– Им владеет маркиз Нимский.
– Он что, тоже с нами?
Сильви помедлила, потом одернула себя: сама же решила, что больше никаких секретов.
– Да.
Ей было известно, что среди протестантов достаточно аристократов. Их сожгли бы на костре за еретичество, как и прочих, если бы поймали, хотя, конечно, у знатных людей больше возможностей избежать наказания благодаря могущественным друзьям.
Группа приблизилась к зданию, что выглядело как заброшенный охотничий домик. Окна внизу были прикрыты ставнями, у двери густо росли сорняки, свидетельствуя, что эту дверь не открывали много лет.
Сильви знала, что в тех немногих французских городах, где протестанты составляли большинство населения, имелись настоящие храмы, а службы проводились открыто, хоть и под охраной вооруженной стражи. Но в Париже все обстояло иначе, ибо столица была оплотом католического вероисповедания; здесь хватало людей, добывавших средства к пропитанию службой церкви и монархии. Протестантов в Париже ненавидели.
Сильви с семейством обошли здание, проникли внутрь через низенькую заднюю дверь и очутились в просторной зале, где, как подумалось Сильви, охотники раньше устраивали пышные и разгульные пиршества. Теперь в зале было тихо и царил полумрак. Поперек помещения стояли рядами скамьи и табуреты, а перед ними высился стол, накрытый белой тканью. Как заведено, на простой глиняной тарелке лежал хлеб, рядом стоял кувшин с вином. Всего в домике собралось около сотни человек.
Изабель с Жилем заняли свои места, Сильви и Пьер пристроились позади. Гийом уселся на единственный табурет перед самым столом.
– Гийом – ваш священник? – прошептал Пьер.
– Пастор, – поправила Сильви. – Он пользуется правом гостя. Наш обычный пастор – Бернар.
Она указала на высокого, величавого мужчину лет пятидесяти с редеющими седыми волосами.
– А маркиз тут?
Сильви огляделась и заметила дородного маркиза Нимского.
– Первый ряд, – шепнула она. – С большим белым воротником.
– В темно-зеленом плаще и шляпе – его дочь?
– Нет, это маркиза. Ее зовут Луиза.
– Молодая.
– Ей двадцать. Вторая жена.
Семейство Мориаков тоже пришло – в полном составе: Люк, Жанни и их сын Жорж, поклонник Сильви. Девушка заметила, что Жорж уставился на Пьера с изумлением и завистью. По лицу молодого человека было понятно, что он сознает: с Пьером ему состязаться бессмысленно. Сильви позволила себе на мгновение предаться греховной гордыне. Если выбирать между ними двоими, Жорж Пьеру и в подметки не годится.
Служба началась с пения псалмов.
– Хора нет? – шепотом осведомился Пьер.
– Мы и есть хор. – Сильви нравилось петь гимны по-французски и во весь голос. Для нее это была одна из радостей, связанных с принадлежностью к тем, кто следует истинному вероучению. В обычных храмах она ощущала себя зрителем, наблюдателем, а тут принимала непосредственное участие.
– У тебя чудесный голос! – восхитился Пьер.
Она знала, что жених вовсе не льстит; голос у Сильви и вправду был хоть куда, настолько хорош, что она даже опасалась, как бы не впасть из-за него в грех гордыни.
За псалмами последовали молитвы и чтение Библии, тоже по-французски, а затем провели причастие. Никто не называл хлеб и вино плотью и кровью Христа, все знали, что это лишь символы, и оттого становилось намного проще. А в конце Гийом произнес яростную проповедь, обличая коварство и злодеяния папы Павла Четвертого. Восьмидесятиоднолетний Павел слыл нетерпимым ревнителем устоев, он взрастил инквизицию и заставил иудеев в Риме носить желтые шляпы. Его ненавидели равно католики и протестанты.
Когда служба завершилась, табуреты составили тесным кружком и началась другая часть встречи.
– Мы как бы братаемся, – пояснила Сильви для Пьера. – Делимся новостями, обсуждаем, что у кого случилось. Женщинам тоже позволяют говорить.
Первым выступил Гийом. Он произнес слова, которые изумили Сильви и остальных, – дескать, он покидает Париж.
Гийом прибавил, что был несказанно рад помочь пастору Бернару и старейшинам в обустройстве общины по правилам, составленным Жаном Кальвином в Женеве. Стремительное распространение протестантизма по Франции за последние несколько лет отчасти можно объяснить крепкими узами и дисциплиной кальвинистских общин вроде вот этой, что собирается в парижском предместье Сен-Жиль. Более всего Гийома обрадовало и даже потрясло то, что им хватило дерзости и смелости объявить о проведении в следующем году первого всеобщего французского синода.
Увы, его призывают срочные дела, другие общины тоже нуждаются в помощи. Он уедет до следующего воскресенья.
Никто не ожидал, что Гийом останется в Париже навсегда, но это объявление все равно застало врасплох. Он не заговаривал ни с кем о скором отъезде. Сильви не могла не заподозрить, что главной, если не единственной причиной столь скоропалительного убытия оказалась ее помолвка. Конечно, она попрекнула себя тем, что подошла опасно близко к тщеславию, – и прочитала про себя молитву, призывающую к смирению и уничижению.
Следом за Гийомом заговорил Люк Мориак.
– Жаль, что ты уезжаешь так скоро, Гийом, ибо у нас есть неотложное дело, которое мы до сих пор не обсудили, и дело это – ересь среди нас самих! – Люк воинственно выпятил подбородок и подбоченился, как ведут себя обычно многие мужчины, не вышедшие ростом, хотя сам он всегда был сторонником терпимости. – Многие из нас были потрясены до глубины души, когда Кальвин велел сжечь заживо Михаэля Сервета.
Сильви, как и все присутствовавшие, знала, о ком говорит Люк. Сервет, ученый протестант, схлестнулся с Кальвином по вопросу о Троице. Его казнили в Женеве, к изумлению и гневу людей вроде Люка Мориака, полагавших, что только католики истребляют несогласных с ними.
– Это произошло пять лет назад! – недоуменно воскликнул Гийом.
– А мы до сих пор не обсудили.
Сильви воодушевленно закивала. Она была целиком согласна с Люком. Протестанты требовали терпения и терпимости от королей и епископов, которым противоречили; как же они сами могут преследовать инакомыслящих? Хотя и среди них находились те, кто, похоже, был хуже католиков с их религиозным пылом.
Гийом примирительно махнул рукой.
– Помните о дисциплине, братья.
Ему явно не хотелось продолжать этот спор.
Сильви разозлилась из-за его снисходительного тона.
– Нам нельзя убивать друг друга! – горячо произнесла девушка. Обычно она не позволяла себе столь резких высказываний. Хотя женщинам разрешали говорить на собраниях, само собой подразумевалось, что молодым следует помалкивать. Но Сильви вдруг ощутила себя почти замужней женщиной – да и не могла молчать, когда речь зашла о таком событии. – Сервет сражался умом и своими сочинениями и ответа заслуживал того же, а никак не насилия!
Люк Мориак утвердительно кивнул, очевидно ободренный столь неожиданной поддержкой, однако некоторые более старшие женщины принялись осуждающе качать головами.
– Это не твои слова, – укорил Гийом. – Ты повторяешь Кастеллио, другого еретика.
Он был прав: Сильви по памяти повторила отрывок из памфлета Себастьяна Кастеллио «Нужно ли преследовать еретиков?». Впрочем, она читала и другие книги в мастерской своего отца, а потому знала тезисы протестантских богословов ничуть, пожалуй, не хуже самого Гийома.
– Если угодно, вот тебе Кальвин, – сказала она. – Недостойно христианина выступать против тех, кто был отлучен от церкви. Это он изрек, когда его самого преследовали как еретика.
Кое-кто из присутствовавших нахмурился, и Сильви сообразила, что зашла, должно быть, слишком далеко, обвиняя в двуличии великого Жана Кальвина.
– Ты чересчур молода, чтобы понять, – отозвался Гийом.
– Чересчур молода? – Тут уж Сильви разъярилась окончательно. – А что же ты не попрекал меня молодостью, когда я продавала копии книг, привезенных тобой из Женевы?!
Разом заговорили сразу несколько человек, и пастору Бернару пришлось встать и призвать всех успокоиться.
– Мы не достигнем согласия за одну встречу, – увещевал он. – Давайте попросим Гийома донести нашу озабоченность до Жана Кальвина, когда он вернется в Женеву.
Люк Мориак не скрывал своего недовольства.
– А Кальвин нам ответит?
– Конечно, ответит! – Бернар не потрудился объяснить, почему он так в этом уверен. – Братья, давайте помолимся сообща перед расставанием.
Пастор закрыл глаза, обратил лицо к небесам и начал беззвучно молиться.
Наступившая тишина остудила ярость Сильви. Девушка вспомнила, с каким нетерпением ожидала этой встречи, рассчитывала представить Пьера и прилюдно назвать его своим женихом.
После молитвы община разбилась на кучки. Сильви повела Пьера по зале. Ее переполняла гордость тем, что с нею рядом столь пригожий юноша, и она старалась прятать самодовольную улыбку, но ничего не получалось – уж слишком она была счастлива.
Пьер, разумеется, был обаятелен, как и всегда. Он уважительно обращался к мужчинам, беззлобно заигрывал с пожилыми женщинами и очаровывал девушек. Еще он внимательно прислушивался к Сильви, называвшей имена, и явно пытался их запомнить, а также вежливо расспрашивал членов общины, где они живут и чем занимаются. Община всегда радовалась новым членам, а столь воспитанный юноша всем пришелся по нраву.
Сложности возникли, лишь когда Сильви представила Пьера Луизе, маркизе Нимской. Та была дочерью богатого виноторговца из Шампани. Смазливая девица с высокой грудью, она, должно быть, именно этой грудью обольстила маркиза, человека средних лет. От мужа она переняла высокомерие и выказывала то по поводу и без, ибо, как полагала Сильви, не будучи урожденной дворянкой, не очень-то уверенно ощущала себя в новом положении. И язычок у нее был острый, что немедленно узнавал всякий, кому случалось ее рассердить.
Пьер совершил ошибку, обратившись к ней по-компанейски.
– Я тоже из Шампани, – сообщил он дружелюбно и с улыбкой прибавил: – Мы с вами два деревенских увальня в большом городе.
Он, конечно же, не имел в виду ничего дурного. Ни его самого, ни тем более Луизу никак нельзя было назвать деревенщиной. Это замечание было всего-навсего неудачной шуткой. Увы, он выбрал неподходящий предмет для шутки. Он вряд ли о том догадывался, но Сильви была почти уверена, что величайший страх Луизы – показаться хоть кому-то деревенской простушкой.
Маркиза побледнела, на ее лице застыла гримаса, в которой угадывались одновременно высокомерие и презрение. Она подалась назад, как если бы внезапно уловила дурной запах, и процедила, возвысив голос настолько, чтобы услышали все, стоявшие рядом:
– Даже в Шампани молодых людей, насколько я знаю, учат быть вежливыми со своими господами.
Пьер покраснел.
Луиза отвернулась и спокойно заговорила с кем-то еще, оставив Пьера и Сильви пялиться на ее гордо выпрямленную спину.
Признаться, Сильви испугалась. Маркиза ополчилась на ее жениха, и девушка нисколько не сомневалась, что этого уже не исправить. Хуже того, многие из общины слышали ее отповедь, а значит, все узнают о случившемся еще до того, как зала опустеет. Теперь они не захотят принять Пьера как одного из своих. Сильви захотелось плакать.
Потом она посмотрела на Пьера – и увидела на лице у того выражение, какого никогда прежде за ним замечала. Губы юноши искривились от гнева, в глазах сверкала ненависть. Казалось, что он вот-вот накинется на Луизу и прикончит ее.
Боже мой, подумала Сильви, надеюсь, он никогда не посмотрит так на меня.
5
Когда приспело время отправляться в постель, Элисон уже совершенно измучилась и не сомневалась, что Мария чувствует себя ничуть не лучше. Но самое главное испытание было впереди.
Торжество вышло пышным даже по меркам королевского двора. После венчания состоялся пир в архиепископском дворце, а за пиром последовал бал. Затем все переместились в Пале-де-ла-Ситэ – из-за многочисленности гостей это короткое перемещение растянулось на несколько часов, – где устроили маскарад; во дворце нашлись всевозможные забавы вроде дюжины механических лошадей, на которых катали королевских детей. А вечером подали легкий ужин; столько сладкого и вкусного в одном помещении Элисон не видела никогда в жизни. Но потом все наконец-то угомонились; оставалось провести последнюю, заключительную церемонию.
Элисон заранее жалела Марию. Сама мысль о том, чтобы возлечь с Франциском так, как обычно возлегает женщина с мужчиной, казалась отвратительной; все равно что возлегать с братом. А если что-нибудь пойдет не так, они прилюдно выставят себя на посмешище, о котором станут судачить по всей Европе. И Мария наверняка захочет умереть… Элисон вздрогнула; за что, ну за что ее подругу обрекли на такое унижение?
Она знала, конечно, что королевские особы вынуждены примиряться с подобным бременем; такова часть цены, которую они платили за свои привилегии. Вдобавок Марии придется пройти через это испытание без поддержки матери. Мари де Гиз правила Шотландией от имени дочери и не отважилась покинуть страну даже ради свадьбы в Париже, ибо власть католической монархии над непокорными, склонными к мятежам скоттами была хрупкой и постоянно грозила рухнуть. Порой Элисон приходило в голову, что лучше уж родиться румяной дочкой пекаря и тискаться в дверях с каким-нибудь рыжим подмастерьем.
В числе прочих придворных дам Элисон готовилась вымыть и одеть новобрачную для предстоявшего события. Ей требовалось улучить минутку и остаться с Марией наедине.
Парадные одежды сняли. Мария волновалась и вся дрожала, но выглядела замечательно – высокая, стройная, с бледной кожей, грудками совершенной формы и длинными ногами. Дамы искупали новобрачную в теплой воде, подстригли золотистые волосы на лобке, умастили кожу благовониями. Потом помогли облачиться в ночную рубашку, расшитую золотой нитью. Мария обула атласные туфли, надела кружевной ночной чепец, набросила на плечи легкую шерстяную накидку, чтобы не замерзнуть на пути от будуара до спальни.
Словом, все было готово, однако ни одна из придворных дам не выказывала намерения удалиться. Элисон пришлось подойти ближе и прошептать Марии на ушко:
– Вели им всем подождать снаружи. Мне нужно поговорить с тобой наедине.
– О чем?
– Поверь, это очень важно.
Мария не стала спорить.
– Благодарю вас, дамы, – произнесла она, вставая. – Прошу, оставьте меня ненадолго с Элисон, чтобы мы могли пошептаться.
Дамы, большинство которых было знатнее Элисон, недовольно поморщились, но никто не стал возражать против просьбы новобрачной; одна за другой они покинули будуар.
Элисон и Мария остались одни.
Следовало торопиться, поэтому Элисон заговорила прямо, точь-в-точь как королева Екатерина:
– Если Франциск тебя не поимеет, брак не признают состоявшимся. Это значит, что вас могут развести.
Мария поняла сразу.
– Если это случится, мне никогда не быть королевой Франции.
– Вот именно.
– Но откуда мне знать, справится ли Франциск? – Мария всплеснула руками.
– Этого никто не знает, – ответила Элисон. – Поэтому, что бы там ни произошло на самом деле, ты должна притвориться, будто все было как надо.
Мария кивнула, в ее взгляде сверкнула решимость, – это в ней очень нравилось Элисон.
– И как же мне убедить людей?
– Королева Екатерина дала полезный совет.
– Поэтому она позвала тебя вчера?
– Да. Она сказала, что Франциск должен взобраться на тебя и хотя бы поерзать сверху.
– Куда он денется, заберется как миленький. Вот только, боюсь, этого будет мало.
Элисон достала из кармана платья драгоценный мешочек.
– Держи. Это подарок королевы. Положи в кармашек рубашки.
– Что там?
– Кровь.
– Чья?
– Понятия не имею, – сказала Элисон, хотя, по правде говоря, у нее имелись смутные подозрения. – Не важно, чья это кровь; важно, что она должна пролиться на твою простыню. – Девушка показала Марии кончик шелковой нити у горловины мешочка. – Просто потяни, и нитка развяжется.
– По крови все решат, что я лишилась девственности. Отлично.
– Никто не должен заметить мешочек. Спрячешь его внутри себя. Ни в коем случай не вынимай.
Мария скривилась от отвращения, но это была всего-навсего мимолетная слабость; в следующий миг ее лицо вновь приобрело решительное выражение.
– Хорошо.
Элисон хотелось плакать.
В дверь постучали, женский голос произнес:
– Принц Франциск ожидает королеву Марию.
– Еще одно, – проговорила Элисон вполголоса. – Если Франциск не справится, ты никому не должна рассказывать – ни матери, ни духовнику, ни даже мне. Будешь улыбаться, смущаться и отвечать, что, мол, Франциск исполнил долг новобрачного и показал себя молодцом. Поняла?
Мария снова кивнула.
– Ты права, – промолвила она задумчиво. – Единственный способ надежно сохранить тайну – вечное молчание.
Элисон обняла подругу и попросила:
– Ты только не бойся. Франциск сделает все, что ты ему скажешь. Он от тебя без ума.
Мария выпрямилась.
– Идем.
В сопровождении фрейлин королева Шотландии медленно спустилась по лестнице на уровень королевских покоев. Ей пришлось миновать по пути просторную сторожевую, где размещались швейцарские наемники, затем переднюю, где на нее во все глаза уставились толпившиеся там придворные. Наконец она вошла в королевскую спальню.
Посреди помещения стояла кровать под натянутым на четырех опорах пологом. Саму постель застелили белыми простынями, а тяжелые и плотные портьеры и занавеси с кружевами, которые обычно задергивали, теперь свернули и привязали к опорам. Франциск стоял у кровати, облаченный в расшитую золотом и камнями накидку поверх батистовой ночной сорочки; колпак был для него велик, наползал на лоб, и оттого принц выглядел сущим мальчишкой.
Еще в спальне насчитывалось десятка полтора мужчин и несколько женщин; кто стоял, кто сидел. Дядья Марии, герцог Франсуа и кардинал Шарль, тоже присутствовали. Также среди зрителей были король с королевой, родовитые сановники и церковные прелаты.
Элисон никак не думала, что соберется столько народу.
До появления новобрачной все негромко переговаривались, но стоило Марии войти, как голоса стихли.
Мария замерла.
– Занавеси задернут? – тихо спросила она.
Элисон покачала головой.
– Только кружевные, – ответила она. – Вас должны видеть.
Мария сглотнула, потом сделала шаг вперед, взяла Франциска за руку и ободряюще улыбнулась. Принц, казалось, был сам не свой от страха.
Новобрачная скинула туфли и позволила накидке соскользнуть с плеч на пол. Стоявшая на виду у пышно разодетых вельмож в одной белой рубашке из тонкого полотна, она показалась Элисон жертвой, которую привели на заклание.
Франциск, похоже, не в силах был даже пошевелиться. Мария помогла супругу снять накидку и повела его к кровати. Они возлегли на высокие перины и укрылись простыней.
Элисон поспешила задернуть кружевные занавеси. Разумеется, это обеспечивало лишь подобие уединения. Головы новобрачных были видны отчетливо, а очертания тел под простыней просматривались ясно.
Элисон затаила дыхание. Мария прижалась к Франциску, принялась шептать тому какие-то слова, которых никто не мог расслышать, – наверное, объясняла, что именно он должен сделать или хотя бы притвориться, что делает. Потом они поцеловались. Простыня зашевелилась, однако разглядеть, что происходит, не удавалось. Элисон всем сердцем сопереживала Марии. Ей вдруг представилось, как она сама впервые отдается мужчине на глазах двух десятков людей. Такое и вообразить-то невозможно! Однако Мария всегда была смелой. Элисон не могла различить лиц новобрачных, но нисколько не сомневалась, что сейчас ее подруга успокаивает Франциска и уговаривает того не обращать внимания на людей вокруг.
Вот Мария перекатилась на спину, и Франциск неуклюже взгромоздился на нее.
Элисон почудилось, что стало невыносимо жарко и душно. Получится? Нет? Если нет, сможет ли Мария сделать то, о чем они договорились? Возможно ли вообще одурачить зрителей, людей зрелых и опытных?
В спальне было тихо, слышался только голосок Марии: она продолжала что-то говорить Франциску, но слов было не разобрать. С равным успехом она могла его утешать – или давать подробные наставления.
Два тела на кровати задвигались. По положению руки Марии можно было заключить, что она направляет Франциска внутрь себя – или делает вид, что направляет.
Затем Мария издала короткий, исполненный боли возглас. Элисон не поручилась бы, что это и вправду крик боли, но зрители одобрительно зашептались. Франциск, похоже, опять перепугался и перестал двигаться, однако Мария обняла его и прижала к себе, побуждая продолжать.
Они снова задвигались, оба разом. Элисон никогда прежде не доводилось наблюдать ничего такого, поэтому она не могла оценить, насколько правдоподобно все выглядело. Девушка осторожно осмотрелась, вглядываясь в лица мужчин и женщин вокруг. Кто наслаждался зрелищем, кто брезгливо кривился, но недоверия она не заметила. Зрители как будто пребывали в убеждении, что перед ними разворачивается настоящее соитие, никак не пантомима.
Элисон понятия не имела, сколько все должно длиться. Она как-то позабыла справиться об этом у других придворных дам. И Мария тоже не спрашивала. Внутреннее чутье подсказывало Элисон, что в первый раз это происходит быстро.
Минуту или две спустя Франциск словно забился в судорогах – или Мария так пошевелила собственным телом, чтобы со стороны показалось, что ее супруг содрогается от наслаждения. Потом они оба замерли в неподвижности.
Зрители молча наблюдали.
Элисон вообще перестала дышать. Получилось? Если нет, вспомнит ли подруга о заветном мешочке?
Мария мягко высвободилась из-под Франциска и села в кровати. Какое-то время она шевелилась под простыней, очевидно натягивая через ноги ночную рубашку; Франциск проделал то же самое.
– Отодвиньте занавеси! – повелительно произнесла Мария.
Придворные дамы поспешили исполнить это распоряжение.
Когда занавеси снова привязали к опорам полога, Мария резким движением руки откинула простыню, под которой укрывались новобрачные.
На простыне под ними алело пятнышко крови.
Вельможи и сановники захлопали в ладоши. Дело сделано, свадьба состоялась, и отныне беспокоиться не о чем.
Элисон наконец позволила себе вдохнуть. Она хлопала и веселилась наравне с остальными, но не переставала спрашивать себя, что же произошло на самом деле.
Вряд ли ей суждено узнать правду.
Назад: Глава 5
Дальше: Глава 7
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий