Хозяйка лабиринта

1940

Один из нас

– Его зовут Годфри Тоби, – сказал Перегрин Гиббонс. – Он выдает себя за агента немецкого правительства, но на самом деле он один из нас.
Так Джульетта впервые услышала имя Годфри Тоби.
– Значит, он на самом деле не немец?
– Боже, нет, конечно. Большего англичанина, чем Годфри, трудно вообразить.
Но ведь апофеоз англичанина – это сам Перегрин Гиббонс, подумала Джульетта. Одно имя чего стоит.
– И более надежного человека тоже трудно найти, – продолжал Перегрин Гиббонс. – Годфри уже очень давно живет под чужим именем и легендой. В тридцатые годы он посещал митинги фашистов и всякое такое. До войны контактировал с рабочими заводов Сименса – их английские отделения всегда кишели немецкими разведчиками. Он хорошо известен представителям пятой колонны, они считают его своим. Я полагаю, мисс Армстронг, вы знаете, что такое пятая колонна?
– Сочувствующие фашистам, сторонники врага, сэр?
– Именно. Лица с подрывными взглядами. «Нордическая лига», «Звено», «Правый клуб», «Имперская фашистская лига» и сотня организаций поменьше. Те, что встречаются с Годфри, – они в основном из Британского союза фашистов, своры Мосли. Наши собственные, доморощенные сорняки, к сожалению. Наш план состоит в том, чтобы не выпалывать их с корнем, а дать им расцвести – но в саду, обнесенном стеной, откуда они не смогут сбежать и распространить свои ядовитые семена дальше.
Пока разберешься во всех этих пышных метафорах, пожалуй, помрешь от старости, подумала Джульетта, а вслух произнесла:
– Очень точно сказано, сэр.

 

Джульетта проработала в Регистратуре два скучных месяца, но вчера в столовой к ней подошел Перегрин Гиббонс и сказал:
– Мне нужна девушка.
И глядь, она уже здесь. Его девушка.
– Я организую спецоперацию, – объяснил он. – Нечто вроде ловушки, обманки. Вы будете играть важную роль.
Так что, она должна стать агентом? Шпионить! Нет, оказалось, ее судьба – быть прикованной к пишущей машинке.
– В военное время оружие выбирать не приходится, мисс Армстронг, – сказал он.
Не вижу, почему бы и нет, подумала она. Что бы выбрала она сама? Острый меч? Лук пылающий златой? Возможно, стрелы страсти.
Но как бы там ни было, ее выбрали. Избрали.
– Для этой работы требуются особенные люди, мисс Армстронг, – сказал он.
Перегрин Гиббонс («Прошу вас, зовите меня Перри») умел разговаривать так, что собеседник сразу вырастал на голову, чувствуя себя избранным. Гиббонс был привлекательным мужчиной – возможно, не герой-любовник, скорее актер на характерные роли. Высокий, весьма элегантно одетый – галстук-бабочка, твид в елочку с головы до ног (двубортный костюм-тройка, сверху большой плащ – да, тоже из твида), и все это носится этак небрежно и залихватски. Позже Джульетта узнала, что среди прочего Гиббонс изучал месмеризм, и задалась вопросом – не применяет ли он его на людях без их ведома? Может, он – Свенгали, при котором она обречена играть роль Трильби? (Имя Трильби всегда напоминало ей шляпу, и все вместе казалось нелепостью.)
И вот теперь он привез ее в Пимлико, в многоквартирный комплекс «Долфин-Сквер», чтобы показать ей «диспозицию». Он снял две соседние квартиры. «Изоляция – лучшая секретность. Мосли живет в этом доме. Будет нашим соседом. – Последнее, кажется, его забавляло. – Бок о бок с врагом».
Жилой комплекс «Долфин-Сквер» был построен несколько лет назад. Он располагался недалеко от Темзы, и до сих пор Джульетта видела его только снаружи. Они вошли в большую арку со стороны реки, и Джульетту поразил открывшийся вид – десять десятиэтажных корпусов, стоящих вокруг внутреннего двора-сада с деревьями, цветочными клумбами и отключенными по зиме фонтанами.
– Замысел и исполнение немного напоминает советскую архитектуру, правда? – заметил Перри.
– Наверно, – ответила Джульетта, подумав, что вряд ли в СССР назвали бы жилые корпуса в честь легендарных британских капитанов и адмиралов – Битти, Коллингвуда, Дрейка и прочих.
Перри сказал, что снятые им квартиры находятся в корпусе, носящем имя Нельсона. Сам Перри будет жить и работать в одной из них – в этой же квартире предстоит работать Джульетте, – а в другой, соседней, сотрудник МИ-5 Годфри Тоби, маскируясь под немецкого агента, будет собирать людей с профашистскими взглядами, чтобы они поставляли ему информацию.
– Все секреты, которые они принесут Тоби, уже не достанутся немцам, – объяснил Гиббонс. – Годфри будет каналом, отводящим их предательство в наш собственный резервуар. – Метафоры ему явно не давались. – И каждый из этих людей выведет нас на другого и так далее. Вся красота этого замысла – в том, что они сами будут искать и вербовать единомышленников.
Перри уже вселился в квартиру – на полочке у зеркала в крохотной ванной лежал его бритвенный прибор, а через приоткрытую дверь спальни Джульетта заметила на двери гардероба белую рубашку на вешалке (качественный, плотный твил – мать одобрила бы). В остальном спальня, однако, выглядела так сурово, что могла бы служить монашеской кельей.
– У меня, конечно, есть квартира в другом месте, – сказал он. – На Петти-Франс. Но такой расклад удобен для операции Годфри. К тому же здесь есть все, что нам нужно, – ресторан, торговый пассаж, бассейн, даже собственная служба такси.
В гостиной устроили контору, хотя, как с радостью заметила Джульетта, оставили удобства в виде небольшого диванчика. Рабочий стол Перегрина Гиббонса – настоящий монстр с поднимающейся деревянной шторкой, скопище выдвижных полочек, шкафчиков, бесконечных ящичков со скрепками для бумаг, резиновыми колечками, чертежными кнопками и прочими канцелярскими принадлежностями; все это тщательно раскладывал по ящичкам, сортировал и перекладывал сам Перри. Джульетта поняла, что он аккуратист. А я – неряха, горестно подумала она. Это непременно будет раздражать его.
Единственным украшением стола Перри служил небольшой тяжелый бюст Бетховена – Джульетта попала под его мрачный взгляд, когда уселась за собственный рабочий стол, унылый и жалкий рядом с махиной Перри.
– Вы любите Бетховена, сэр? – спросила она.
– Не особенно. – Перри явно удивился. – Но им удобно придавливать бумаги.
– Я уверена, что он был бы рад узнать об этом, сэр.
Он слегка нахмурился, и Джульетта подумала: «Надо постараться не шутить. Шутки сбивают его с толку».
– И еще… – Перри подождал секунду, словно желая знать, не последует ли с ее стороны еще какое-нибудь не относящееся к делу замечание, – конечно, помимо нашей очень важной операции…
«Нашей», – мысленно отметила она, и это слово было ей приятно.
– …вы будете выполнять общие обязанности моего секретаря и тому подобное. Наряду с этой операцией я веду ряд других, но не беспокойтесь, я не буду перегружать вас работой. – (Неправда!) – Я люблю сам печатать свои отчеты. – (Неправда!) – Чем меньше людей видят наши бумаги, тем лучше. Изоляция – лучшая секретность.
Ты это уже говорил, подумала она. Должно быть, это твой любимый принцип.
Поначалу она обрадовалась переводу сюда. Последние два месяца она работала в тюрьме – МИ-5 переехала в здание тюрьмы «Уормвуд Скрабз», чтобы разместить новые кадры, набранные с началом войны. Работать там было неприятно. Весь день сотрудники бегали вверх-вниз по открытым лязгающим железным лестницам. Женщинам дали особое разрешение носить брюки, поскольку, когда они шли по ступеням, стоящие внизу мужчины могли заглядывать им под юбку. А удобства, которыми пользовались женщины, совсем не походили на нормальные дамские туалеты – это были уборные для арестантов, с коротенькими дверками, за которыми все просматривалось, от груди вверх и от колен до пола. Рабочими кабинетами служили тюремные камеры, и в них постоянно кого-нибудь запирали по ошибке.
Пимлико по сравнению с этим казался весьма привлекательным местом. Но все же. Все эти разговоры про изоляцию и секретность. Может, ее тоже будут тут запирать?
Ей казалось странным, что придется проводить рабочие дни так близко от жилья Перри Гиббонса – на расстоянии вдоха от места, где он спит, не говоря уже о более интимных процессах домашнего быта. Вдруг она наткнется на его сохнущие в ванной «предметы туалета» или учует запах копченой трески, которой он ужинал? Или еще хуже – услышит, как он принимает ванну, или наоборот… страшно сказать… Это будет совершенно невыносимо. Но конечно, он отдает белье в стирку и не готовит сам для себя. А что до ванной, то, похоже, телесные отправления – как свои, так и чужие – для него не существовали.
Не лучше ли было бы остаться в Регистратуре? Не то чтобы у Джульетты был выбор, конечно. Возможность выбора, кажется, пала первой жертвой этой войны.

 

Джульетта не подавала заявления в контрразведку: она хотела вступить в какое-нибудь женское армейское подразделение – не столько из патриотизма, сколько оттого, что уже несколько месяцев после смерти матери крутилась, выживая, и очень устала. Но после объявления войны ее вызвали на собеседование; повестка была на правительственном бланке, и Джульетта поняла, что спорить не приходится.
Она явилась вся красная и потная – ее автобус сломался прямо на Пиккадилли-Сёркус, и всю дорогу до неприметной конторы, расположенной в еще более неприметном здании на Пэлл-Мэлл, ей пришлось бежать. Чтобы попасть к входу, нужно было пройти насквозь другое здание. Джульетта подумала, что, может быть, это своего рода проверка способностей. Медная табличка на двери гласила: «Паспортное отделение», но за ней не оказалось ни сотрудников, выдающих паспорта, ни посетителей, желающих их получить.
Джульетта не расслышала фамилии человека, который вел собеседование (Мортон?). Он небрежно откинулся на стуле, словно ожидая, что она сейчас будет его развлекать. Он сказал, что обычно не собеседует соискателей работы, но мисс Диккер сегодня больна. Джульетта понятия не имела, кто такая мисс Диккер.
– Джульетта? – задумчиво произнес он. – Это как в «Ромео и Джульетте»? Очень романтично.
Он засмеялся, словно то была шутка, понятная только им двоим.
– Кажется, это на самом деле трагедия, сэр.
– А что, есть разница?
Он был не старый, но молодым тоже не выглядел (а может, никогда и не был). Он производил впечатление эстета. Худой, какой-то удлиненный, как журавль или цапля. Его, кажется, смешили почти все слова Джульетты и почти все собственные реплики тоже. Он потянулся за трубкой, лежащей у него на столе, и принялся набивать и раскуривать ее не торопясь – втягивая воздух, утрамбовывая табак, посасывая и исполняя все прочие загадочные ритуалы, по-видимому обязательные при правильном курении трубки. Наконец он произнес:
– Расскажите о своем отце.
– Об отце?
– Об отце.
– Он умер.
Повисла пауза, и Джульетта поняла, что должна ее заполнить.
– Его похоронили в море, – сообщила она.
– Правда? Он был военным моряком?
– Нет, торгового флота.
– А. – Он едва заметно приподнял бровь.
Джульетте не понравилась эта снисходительная бровь, и она решила даровать своему неизвестному отцу повышение в чине:
– Он был офицером.
– Ну конечно. А ваша мать? Как она поживает?
– Очень хорошо, спасибо, – машинально ответила Джульетта.
Она чувствовала, что сейчас у нее разболится голова. Мать часто говорила, что Джульетта слишком много думает. Джульетта решила, что, вероятно, думает недостаточно. От воспоминания о матери у нее стало тяжело на сердце. Та все еще скорее присутствовала, чем отсутствовала в ее жизни. Джульетта предполагала, что в один прекрасный день положение изменится, но сомневалась, что это будет к лучшему.
– Я вижу, вы учились в хорошей школе, – заметил собеседник (как его, Марсден?). – Притом в довольно дорогой сравнительно с доходами вашей матери. Она ведь швея, правильно? Швея-надомница.
– Портниха. Это другое.
– В самом деле? Я в этих вещах не разбираюсь. – (Она ясно поняла, что он в этих вещах разбирается очень хорошо.) – Вы наверняка задавали себе вопрос, откуда мать берет деньги на ваше обучение.
– Я получала стипендию.
– Какие чувства это у вас вызывало?
– Чувства?
– Вы чувствовали себя неполноценной?
– Неполноценной? Конечно нет.
– Вы любите живопись? – внезапно спросил он, и она растерялась:
– Живопись?
Что он имеет в виду? В школе ее взяла под крыло учительница рисования, энтузиастка своего дела, мисс Джайлс. («У тебя хороший глаз», – сказала ей мисс Джайлс. «У меня их два», – подумала тогда Джульетта.) До смерти матери Джульетта часто бывала в Национальной галерее. Она не любила Фрагонара и Ватто и всю эту миленькую дребедень, от которой любому приличному санкюлоту захочется отрубить кому-нибудь голову. То же относилось к Гейнсборо и его богатым аристократам, самодовольно позирующим на фоне принадлежащих им роскошных далей. И Рембрандт. Рембрандта она особенно не любила. Что такого замечательного в безобразном старике, который постоянно рисует сам себя?
Может, она на самом деле не любит живопись. Точнее, у нее на этот счет своеобразные взгляды.
– Конечно я люблю живопись, – сказала она. – Разве бывают люди, которые ее не любят?
– Вы не поверите. А кто ваши любимые художники?
– Рембрандт. – Она прижала руку к сердцу, изображая страстную любовь.
Она любила Вермеера, но не собиралась откровенничать об этом с незнакомцем. «Я преклоняюсь перед Вермеером», – однажды призналась она в разговоре с мисс Джайлс. Теперь ей казалось, что это было в другой жизни.
– А как насчет языков?
– Люблю ли я языки?
– Владеете ли вы ими? – Он вгрызся в черенок трубки, словно младенец, у которого режутся зубы, – в зубное кольцо.
Господи боже, подумала она. Этот человек был ей просто на удивление неприятен. Позже она узнала, что это его конек. Он был одним из лучших специалистов по допросам. Однако то, что именно в этот день он заменял мисс Диккер, по-видимому, получилось случайно.
– Не особенно.
– Неужели? Не знаете языков? Может, азы французского или чуточку немецкого?
– Едва-едва.
– А как насчет музыкальных инструментов? Вы играете?
– Нет.
– Даже на пианино? Хоть немножко?
Не успела она произнести очередное «нет», как в дверь постучали и в кабинет просунулась женская голова.
– Мистер Мертон! – («Мертон!») – Полковник Лайтуотер хочет перекинуться с вами словечком, когда вы освободитесь.
– Скажите ему, что я буду через десять минут.
Господи, еще десять минут этого допроса с пристрастием, подумала Джульетта.
– Итак… – произнес он. Это словечко показалось ей перегруженным зловещими смыслами. Он снова занялся трубкой, и это добавило тяжести. Может, военное министерство теперь отпускает слова по карточкам? – Вам восемнадцать лет?
Это прозвучало как обвинение.
– Да.
– Вы довольно развиты для своих лет, не так ли?
Он что, хочет ее оскорбить?
– Отнюдь нет, – веско заявила она. – Мое развитие полностью соответствует средней норме для моего возраста.
Он засмеялся – захохотал с неподдельной радостью – и взглянул на какие-то бумаги, лежавшие у него на столе, потом уставился на нее:
– Секретарский колледж Святого Иакова?
В колледже Святого Иакова учились девицы из хороших семей. Джульетта после смерти матери посещала вечерние курсы в заштатном колледже в Паддингтоне, а днем работала горничной в равно заштатной гостинице в Фицровии. В колледж Святого Иакова она зашла один раз, в самом начале, чтобы справиться о стоимости учебы, поэтому сейчас совершенно правдиво ответила: «Я начинала там, но закончила в другом учебном заведении».
– И как?
– Что – как?
– Вы чувствуете себя законченной?
– Да, вполне. Благодарю вас.
– Скорости хороши?
– Простите?
Джульетта растерялась. Он хочет спросить, как скоро она может отсюда уйти? Потому что считает ее не закончившей учебу? Она сама считала, что не закончила учиться. Если честно, то еще и не начинала толком.
– Скорости. Печати и все такое, – пояснил он, взмахнув трубкой в воздухе.
Да он вообще не смыслит в секретарском деле, подумала Джульетта.
– Ах скорости. Да. Хорошие. У меня есть сертификаты.
Она не стала вдаваться в подробности – этот человек пробудил в ней чисто ослиное упрямство. Наверно, это не самый удачный настрой для соискателя на должность, подумала она. Но ее совсем не привлекала конторская работа.
– Еще что-нибудь хотите рассказать о себе?
– Нет. Ничего. Сэр.
Он принял разочарованный вид.
А потом он совершенно небрежно – словно интересуясь, что она больше любит, мясо или картошку, – осведомился:
– Если бы вам дали выбор, на чью сторону вы бы предпочли встать – коммунистов или фашистов?
– Кажется, и то и другое не очень приятно, сэр.
– Вы должны выбрать. Вам приставили пистолет к виску.
– Я могу выбрать, чтобы меня застрелили.
«А кто же держит этот пистолет?» – подумала она.
– Нет, не можете. Вы должны выбрать одно из двух.
Джульетта подумала, что коммунизм как доктрина самую чуточку добрее.
– Фашистов, – решила сблефовать она.
Он засмеялся.
Он пытался из нее что-то выжать, но она не понимала, что именно. Может, зайти пообедать в «Лайонс»? – подумала она. Сделать для себя что-то хорошее. Раз уж больше никто на свете не намерен этим заниматься.
Мертон внезапно встал и обошел стол, направляясь к ней. Джульетта тоже встала, словно защищаясь. Он придвинулся ближе, и Джульетта растерялась, не понимая, каковы его намерения. На один безумный миг ей показалось, что он хочет ее поцеловать. Что ей тогда делать? В гостинице в Фицровии она часто получала нежелательные знаки мужского внимания – там останавливались коммивояжеры, желающие развлечься вдали от семьи, и их обычно удавалось отпугнуть резким пинком по щиколотке. Но Мертон – государственный служащий. Можно ли его пинать? Вдруг это уголовно наказуемо? А может, даже приравнивается к государственной измене?
Он протянул руку, и Джульетта поняла, что он ждет от нее рукопожатия.
– Я уверен, что мисс Диккер захочет взглянуть на ваши верительные грамоты и так далее и даст вам на ознакомление под расписку Закон о государственной тайне.
Так что, значит, она принята на работу? Это все?
– Ну конечно, – сказал он. – Вас приняли на работу еще до того, как вы вошли в эту дверь. Я просто должен был задать все нужные вопросы. Чтобы убедиться лишний раз, что вы честны и порядочны. И все такое.
Но я не хочу здесь работать, подумала Джульетта.
– А я хотела вступить в Женский вспомогательный территориальный корпус, – храбро заявила она.
Он засмеялся, как смеются над словами ребенка:
– Мисс Армстронг, вы намного больше сделаете для победы, работая с нами.
Позже она узнала, что Майлз Мертон (таково было его полное имя) знал о ней все – даже больше, чем она сама о себе знала, включая все сказанные ею на интервью неправды и полуправды. Но они, по-видимому, не имели значения. Потом ей казалось, что они даже помогли в каком-то смысле.

 

Она пошла в ресторан «Лайонс-корнер-хаус» на Нижней Риджент-стрит и заказала себе ветчинный салат с вареной картошкой. У этого ресторана еще оставалась хорошая ветчина. Джульетта предполагала, что запасов надолго не хватит. Она подумала, что если скоро им всем придется голодать, то одного салата недостаточно, и добавила к заказу чай и глазированные булочки. Она заметила, что ресторанный оркестр уже поредел из-за войны.
Пообедав, она пошла в Национальную галерею. Поскольку ей напомнили о Вермеере, она решила посмотреть на две его работы, хранящиеся там, но оказалось, что все полотна эвакуированы.
Наутро пришла телеграмма, которая подтверждала ее назначение на «должность» – формулировка была по-прежнему очень туманная – и приказывала ей на следующее утро в 9:00 ждать на автобусной остановке напротив Музея естественной истории. Телеграмма была подписана «Комната 055».

 

Она, согласно приказу, прождала двадцать минут на жестоком ветру, и наконец перед ней остановился автобус марки «Бедфорд». Он был одноэтажный, и надпись на боку гласила: «Поездки в Шотландию». Вот те раз, подумала Джульетта. Мы что, в Шотландию едем? Почему меня никто не предупредил? Я бы хоть чемодан собрала с собой.
Водитель открыл дверь и закричал:
– МИ-пять, дорогуша? Залезай.
Вот тебе и секретность, подумала она.
Автобус остановился еще несколько раз, подбирая людей: одного-двух моложавых мужчин в котелках, но в основном девушек. Выглядели эти девушки так, словно только что выпорхнули из школы хороших манер для благородных девиц или… ну да, из секретарского колледжа Святого Иакова.
– Это все сливки общества, стервозы, – сообщила Джульетте девушка, сидящая рядом. Она была бледна и изящна, как лебедь. – Хочешь курнуть?
У самой девушки тоже был характерный аристократический выговор – правда, с прокуренной ларингитной хрипотцой, но все же недвусмысленно выдающий ее принадлежность к высшим слоям. Она протянула Джульетте сигаретную пачку. Джульетта помотала головой:
– Спасибо, не курю.
– Закуришь рано или поздно, – заявила девушка. – Так уж лучше начать прямо сейчас.
На пачке был золотой герб, и, что еще удивительнее, на сигарете обнаружился такой же.
– Это Морлендов. – Девушка раскурила сигарету и сильно затянулась. – Папа – герцог. Такие делают специально для него.
– Господи… – сказала Джульетта. – Я и не знала, что такое бывает.
– Ага. Безумие, правда? Я, кстати, Кларисса.
– Джульетта.
– Ох, не повезло тебе. Наверняка к тебе все время пристают: «Джульетта, а где твой Ромео?» Меня саму назвали в честь какого-то дурацкого романа.
– А нет ли у тебя сестры по имени Памела?
– Есть! – Кларисса взоржала. Несмотря на благородное происхождение, ржала она очень похабно. – Откуда ты знаешь?! Ты, должно быть, из умных. По мне, книжки читать – только время терять. Не знаю, отчего некоторые по ним с ума сходят.
Она запрокинула голову и выдула дым изо рта удивительно длинной, тонкой струйкой, так что курение вдруг показалось Джульетте привлекательным занятием.
– Они все – плоды близкородственных браков, – добавила Кларисса, указав на рыжую девушку, которая осторожно пробиралась по проходу: водитель автобуса, похоже, решил, что участвует в автомобильных гонках.
На рыжей был приятный комплект – джемпер и кардиган – из бледной яблочно-зеленой шерсти, явно купленный в дорогом магазине, а не самодельный. Свитер Джульетты, вишнево-красный с узором «рис», связала ее мать, и Джульетта почувствовала себя посконной замарашкой на общем фоне. У девицы в зеленом комплекте были еще и жемчуга на шее. Ну конечно. Джульетта окинула автобус беглым взглядом и поняла, что из всех девушек она, похоже, тут одна без жемчугов.
– Ее мать – фрейлина королевы, – тихо сказала Кларисса, указывая сигаретой на девицу в зеленом. Она придвинулась к Джульетте и зашептала ей на ухо: – Ходят слухи, что…
Но тут автобус дернулся, заворачивая за угол, и все девицы восторженно завизжали в деланом страхе.
– Автобус! – крикнул кто-то из них. – Вот потеха!
От толчка девицу в зеленом швырнуло кому-то на колени, и все, включая ее, зашлись от хохота.
– Чума на все ихние дома, – пробормотала Кларисса.
– Но ты ведь одна из них, – рискнула указать Джульетта.
Кларисса пожала плечами:
– Четвертая дочь герцога – считай, никто.
Она поймала взгляд Джульетты и расхохоталась:
– Я знаю, я говорю как избалованная цаца.
– А ты в самом деле избалованная цаца?
– О да, еще бы. Ну возьми сигаретку. Я знаю, что мы подружимся.
Джульетта взяла сигарету из гербоносной пачки, и Кларисса поднесла ей зажигалку (золотую, конечно).
– Вот это дело! – засмеялась она. – Ты на верном пути.

 

– Леди и джентльмены, мы на месте! – прокричал водитель. – Каникулы кончились, начинается отбытие приговора! Всем выйти из автобуса!
Автобус изверг группу заметно растерянных людей у главных ворот тюрьмы. Водитель принялся колотить в небольшую, усаженную заклепками деревянную дверь сбоку от ворот.
– Вот вам еще партия! – крикнул он, и дверь открыл невидимый снаружи привратник.
– «Уормвуд Скрабз»? Мы здесь будем работать? – удивилась Джульетта.
«Да уж, здесь мне вряд ли будут задавать неудобные вопросы об искусстве», – подумала она.
Кларисса потушила окурок, раздавив его подошвой явно дорогой туфли («Это Феррагамо – тебе нравится? Хочешь такие? Я могу тебе отдать эти»), и сказала:
– Ну что ж, папа всегда говорил, что рано или поздно я окажусь за решеткой.
Так началась карьера Джульетты в Службе безопасности.

 

В «Скрабзе», как все называли тюрьму, царил хаос и сновали люди, совершенно неподходящие для предоставленной им работы. МИ-5 набирала огромное количество новых сотрудников, в основном девушек, в департамент «А» – административный. Великосветские девицы были особенно бесполезны. Кое-кто из них притащил с собой корзины для пикника и расположился обедать на травке, словно приехав на регату в Хенли. В некоторых корпусах еще оставались заключенные, в ожидании, когда их переведут отсюда. Интересно, что они подумают, если им случайно попадутся на глаза эти очаровательные девицы, грызущие куриные ножки? Джульетта решила, что руководство намерено отсеивать сотрудников. Эту войну выиграют поденщики, а не девицы в жемчугах, подумала она.
Ее отфутболили в Регистратуру – место, где персонал кипел постоянным недовольством. Ей поручали в основном перекладывать дела из одного шкафа в другой или тасовать бесконечную картотеку в соответствии с какой-то непостижимой системой.
И все же стоило по окончании дня вырваться из тюрьмы, как начиналось веселье! Кларисса оказалась настоящей подругой (пожалуй, первой подругой в жизни Джульетты), несмотря на золотые гербы и титулы. Девушки развлекались вместе почти каждую ночь, ощупью пробираясь по улице во время затемнения, – Джульетта была вся в синяках из-за еженощных столкновений с фонарными столбами и почтовыми ящиками. «Клуб 400», «Посольский клуб», «Беркли», «Миллрой», бальный зал в отеле «Астория» – развлечения военного времени были нескончаемы. В набитых битком танцевальных залах девушек двигали с места на место бесчисленные партнеры в разнообразных военных формах, кавалеры на час, бабочки-поденки, чьи лица не было смысла запоминать.
На Парк-лейн работал допоздна киоск-кофейня – девушки заглядывали туда уже под утро, а иногда вовсе не ложились, завтракали в «Лайонсе» – овсянка, бекон с поджаренным хлебом, тосты, джем и целый чайник чаю, всё за шиллинг и шесть пенсов, – отправлялись прямиком в «Скрабз» и начинали новый день.
И все же она испытала некое облегчение, когда вчера в столовой к ней подошел Перри Гиббонс. Она обедала с Клариссой. Столовая была та же, где раньше кормили заключенных, и Джульетта подозревала, что отвратительная еда тоже осталась прежней. Они ели какое-то месиво с душком, и вдруг она заметила, что над ней стоит Перри Гиббонс и улыбается:
– Мисс Армстронг! Не вставайте, пожалуйста. Меня зовут Перри Гиббонс. Боюсь, что мне нужна девушка.
– Ну что ж… – осторожно сказала Джульетта, не беря на себя никаких обязательств. – Надо думать, что я как раз она.
– Отлично! В таком случае не могли бы вы подойти ко мне в кабинет после обеда? Вы знаете, где это?
Джульетта понятия не имела, где это, но у него был твердый голос, низкий, приятно звучащий, добрый и вместе с тем непререкаемо авторитетный – она решила, что это идеальное сочетание для мужчины; во всяком случае, так утверждали любимые ее матерью любовные романы. Поэтому она с готовностью ответила:
– Да, сэр.
– Отлично. Скоро увидимся. Не торопитесь, пообедайте спокойно. Мисс Марчмонт, приятного аппетита. – Он кивнул Клариссе и ушел.
– Кто это был? – спросила Джульетта.
– Знаменитый Перегрин Гиббонс. Он заправляет Би-пять-би – а может, Би-си-один? Я вечно путаю. В общем, противодействие подрывной деятельности. – Кларисса засмеялась. – Похоже, тебя сорвали с места.
– Это звучит неприятно.
– Сорвали, как розу, – попыталась утешить ее Кларисса. – Прелестную невинную розу.
Джульетта решила, что роза не может быть невинной. Как, впрочем, и виновной.

 

– А вот и наша тайная магия.
Перри Гиббонс распахнул еще одну дверь, и оказалось, что она ведет не в волшебное царство, но в другую спальню, поменьше, где громоздилось оборудование для прослушки и двое мужчин, толкаясь в тесноте, его монтировали. Точнее, мужчина и мальчик. Мужчина, Реджинальд Эпплтуэйт («Язык сломаешь, дорогуша, зови меня просто Редж»), был из Исследовательской лаборатории почтового ведомства в Доллис-Хилле. Мальчик, Сирил Форбс, работал там же младшим инженером. Именно Сирил (Джульетта на миг задумалась, с чем можно срифмовать это имя) будет заниматься приборами каждый раз, когда за стеной соберется пятая колонна.
– «Ар-си-эй Виктор», модель ЭМ-ай-двенадцать семьсот, – гордо сказал Редж, с энтузиазмом коммивояжера демонстрируя что-то электрическое.
– Американская, – робко добавил Сирил.
– Точно такая используется в Трент-Парке, – добавил Перри Гиббонс. – В центре для допросов, – объяснил он, встретив непонимающий взгляд Джульетты. – Кажется, Мертон там иногда работает. Он ведь вас собеседовал на должность, верно?
– Мистер Мертон? Да, он со мной разговаривал.
Джульетта не встречала Майлза Мертона с самого дня их беседы. («Я просто должен был задать все нужные вопросы».)
И Реджинальд, и Сирил очень гордились своими техническими познаниями и забросали Джульетту терминами – «стабилизатор плавающей режущей головки… полистироловая мембрана… с подвижной катушкой… управляемый давлением… сапфирово-стальные звукозаписывающие иглы…». Наконец Перри натужно засмеялся (похоже, смех давался ему ценой особых усилий) и сказал:
– Достаточно, джентльмены. Мы не хотим перепугать мисс Армстронг. Она здесь в роли машинистки, а не инженера.
Стены звукоизолированы, объяснил он, ведя ее в соседнюю квартиру; Реджинальд и Сирил устремились за ними, продолжая бойко трещать про «диски для мгновенной записи» и «микрофоны восемьдесят восемь-А».
Эта квартира оказалась точным отражением предыдущей, словно они попали в зазеркалье. Ковер с узором из осенних листьев, заурядные обои «Арлекин» – Джульетта мгновенно узнала их: точно такие же обои с розами и шпалерами выбрала когда-то ее мать для гостиной в Кентиш-Тауне. Эта неожиданная встреча была для нее как удар в сердце.
– Прослушивается! – сказал Сирил.
– Микрофоны установлены в стенах, – объяснил Редж.
– В стенах? – повторила Джульетта. – Неужели?
– А с виду и не скажешь, правда? – Реджинальд постучал по стене.
– Господи, в жизни не догадалась бы! – Джульетту это в самом деле впечатлило.
– Отлично, а, мисс? – ухмыльнулся ей Сирил.
Он выглядел невероятно молодо – словно должен бы до сих пор ходить в начальную школу. Джульетта представила себе Сирила на детской площадке у школы – грязные коленки, серые гольфы сбились гармошкой, в руке каштан, который вот-вот полетит в цель.
– Он у нас дамский угодник, – засмеялся Редж.
Лицо Сирила залил пламенный румянец.
– Не слушайте его, мисс.
– Запирайте дочерей, а, мистер Гиббонс? – сказал Редж.
– Боюсь, что у меня нет ни одной дочери. – Перри Гиббонс засмеялся, опять натужно. (А если бы были – стал бы он их запирать? – задумалась Джульетта.) Он улыбнулся ей, словно прося прощения за что-то – возможно, за свою неловкость. У него была изумительная улыбка. Ему следовало бы улыбаться почаще, решила Джульетта.
– В Службе его считают чем-то вроде перебежчика, – сказала ей Кларисса в тот вечер за выпивкой в «Клубе 400». – Я собрала для тебя компромат на Перри Гиббонса.
Оказалось, что в список его многочисленных талантов входит умение показывать карточные фокусы – он член общества «Магический круг», – знание суахили (что толку в этом, удивилась Джульетта, если, конечно, не жить в Африке) и игра в бадминтон «на почти профессиональном уровне».
– Еще он страстный натуралист и изучал античную культуру и древние языки в Кембридже.
– Как и все мы, – буркнул Хартли.
– Хартли, заткнись, – сказала Кларисса.
Хартли – его звали Руперт, но его никто никогда не называл иначе как по фамилии – нагло втерся в их компанию. «Ох, только Хартли нам не хватало, – вздохнула Кларисса, заметив, как он, подобно бульдозеру, прокладывает себе путь через толпу к их столику. – Он такое хамло». Он плюхнулся на стул и немедленно заказал два раунда коктейлей для всех, велев принести их с десятиминутным интервалом. Хартли пил – эта характеристика полностью исчерпывала его свойства. Он был удивительно некрасив: волосы щетинистые, темно-рыжие, лицо и руки усыпаны веснушками (все остальные части тела, вероятно, тоже, но мысль об этом была невыносима). В целом создавалось впечатление, что где-то в его генеалогическом древе отметился жираф.
– Он любит придуриваться, – сказала потом Кларисса, – но на самом деле он умен. Конечно, вхож в общество: его отец – член кабинета министров.
Ах, этот Хартли, подумала Джульетта. В МИ-5 он попал обычным путем – через Итон, Кембридж и Би-би-си.
– Ну, чин-чин, – сказал Хартли и осушил свой стакан единым духом. – Гиббонс – странный тип. Все вечно восторгаются тем, какая он разносторонняя личность, но бывает так, что человек знает слишком много. Он ужасно скучный. Я не удивлюсь, если он под этими своими твидами носит власяницу.
– Ну, удачи тебе с ним, – сказала Кларисса Джульетте. – Девочки в «Скрабзе» считают, что он С. А.
– С. А.?
– Сексапильный! – фыркнул Хартли. (Над ним самим явно поработала злая фея, лишив его сексапильности коварным заклинанием прямо в момент его появления на свет.)
Почти все, что касалось секса, по-прежнему оставалось для Джульетты загадкой. Ее éducation sexuelle (почему-то ей проще было думать на эту тему французскими словами) пестрела прискорбными лакунами. В школе на уроках домоводства они чертили схемы домашнего водопровода и канализации. Это был совершенно бесполезный предмет. Их учили, как сервировать чайный поднос, чем кормить лежачего больного, на что обращать внимание при покупке мяса («жир должен образовывать мраморные прожилки»). Насколько полезнее были бы эти уроки, если бы на них рассказывали о сексе!
Любовные романы, которые читала мать Джульетты, тоже не помогали. В них бесконечной чередой шли шейхи и нефтяные магнаты, в чьих объятьях героини постоянно обмякали. Те же самые женщины в ответственные моменты, как правило, таяли, но это напоминало Джульетте лишь о колдунье из «Волшебника страны Оз», что вряд ли входило в намерения авторов.
– И еще Гиббонс совершенно не умеет вести бессодержательную светскую болтовню, – сказал Хартли. – Поэтому люди относятся к нему с подозрением. Светская болтовня – фундамент, на котором стоит Служба безопасности. Неудивительно, что Гиббонс замуровал себя в «Долфин-Сквер».

 

– Так что, ваш агент будет тут жить? – спросила Джульетта, рассеянно водя пальцем по розам и шпалерам.
– Годфри? Боже мой, нет, конечно! – ответил Перри. – Годфри живет в Финчли. До сих пор наши «шпионы» встречались где попало – в ресторанах, пабах и все такое. Они думают, что эту квартиру тайно снимает правительство Германии специально для их встреч с «агентом гестапо». Безопасное место.
В комнате были письменный стол, камин, а перед ним – четыре удобных кресла вокруг кофейного столика. Везде стояли пепельницы. На стене висел портрет короля.
– А информаторы не подумают, что это странно? – спросила Джульетта.
– Здесь есть определенная ирония, не так ли? Они решат, что это – часть камуфляжа. – Он взглянул на часы. – Годфри будет тут с минуты на минуту, он должен прийти проверить диспозицию. Понимаете, вся эта операция держится на его плечах.
Они вернулись в «свою» квартиру, и Перри сказал:
– Мисс Армстронг, не заварите ли нам чашечку чаю?
Джульетта вздохнула. В «Скрабзе» ей хотя бы не приходилось никому прислуживать.
В дверь сдержанно постучали, и Перри сказал:
– Ага, вот и он – точно вовремя. По нему можно часы проверять.
Джульетта ожидала увидеть здоровяка вроде Бульдога Драммонда и была сильно разочарована, когда оказалось, что во плоти он больше похож на Чарльза Путера. Годфри Тоби, в помятой шляпе-трильби и утомленном жизнью тренчкоте, имел потрепанный вид. При нем была трость – орехового дерева, с серебряным набалдашником. У другого человека это показалось бы наигранным, но в руках Тоби она выглядела естественно и придавала ему какую-то чаплинскую бойкость – возможно, несвойственную ему от природы. («Но вообще-то, если вдуматься, ему лучше было бы с зонтиком, – сказал ей потом неизменно практичный Сирил. – Ему не нужна палка, у него ведь ноги не болят, верно ведь? А если пойдет дождь, палка ему никак не поможет, правда, мисс?»)
Годфри познакомили с Реджем и Сирилом, а потом с Джульеттой – до нее дошли в последнюю очередь, поскольку она в это время на кухне сражалась с чайным подносом (кувшинчик с молоком – в дальнем правом углу, сахарница – в ближнем левом, как ее учили на уроках домоводства).
Перри снова описал диспозицию, и на этот раз Сирилу велели отправиться в ту квартиру, чтобы Редж мог продемонстрировать процедуру записи. Сирил – видимо, не столь робкий, каким казался, – во все горло затянул «Польку пивной бочки» и явно не собирался останавливаться. Наконец Джульетту послали его остановить.
– Его можно на фронт забрасывать вместо танков, – заметил Редж. – Тогда Гитлеру точно придет каюк.
Дошла очередь до обязанностей Джульетты. Годфри Тоби послушал через наушники записанное пение Сирила («Вся компашка собралась!» – закончил он бодрым фортиссимо).
– И тогда мисс Армстронг перепечатает услышанное, – сказал Перегрин Гиббонс (Джульетта услужливо простучала дробь по клавишам машинки), – и таким образом мы получим запись всего, что говорится за стеной.
– Да-да, я понял. – Годфри встал рядом с Джульеттой и зачитал вслух напечатанные слова. – «Вся компашка собралась». Весьма подходит к случаю.
– А теперь нам осталось только дождаться дорогих гостей, – сказал Перегрин Гиббонс. – И тут начнется настоящая работа.
Перри, Годфри, Сирил, Джульетта. «Вся компашка собралась», – подумала она.

 

– Так, значит, ты работаешь с Тобиком? – сказал Хартли.
Девушки снова встретили его в «Кафе де Пари». Он как-то упорно им подворачивался все время.
– С кем? – переспросила Кларисса.
– С Годфри Тоби, – объяснила Джульетта. – Ты его знаешь?
Кларисса, кажется, знала решительно всех.
– Нет, вроде бы нет. Моя мать всегда говорит, что нельзя доверять мужчинам, у которых вместо фамилии еще одно имя.
Джульетте это правило показалось надуманным. Но ее собственная мать считала, что нельзя принимать всерьез мужчин с голубыми глазами. Вероятно, она забыла, что когда-то, описывая Джульетте ее отца, утонувшего моряка, сказала, что глаза у него были голубые, как море. В которое он в итоге и погрузился.
– И чем же именно занимается наш Тобик? – спросил Хартли.
– Мне запрещено рассказывать о деталях операции, – чопорно сказала Джульетта.
– Да ладно, среди друзей-то!
– А мы точно среди друзей? – тихо спросила Кларисса.
– Твой Тобик – загадка, – сказал Хартли. – Никто не знает, чем он занимался все эти годы. Энигма – так его зовут за глаза.
– Энигма? – задумчиво повторила Джульетта.
Эта кличка звучала как псевдоним циркового фокусника.
– Годфри Тоби – мастер дымовых завес, – продолжал Хартли. – В его дыму очень легко заблудиться. Закажем еще по одной? Ты пьешь «буравчик», верно?
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий