Патологоанатом. Истории из морга

Глава 9
Фрагменты тел: «Кусочки»

Bitsa this, Bitsa that. Put’em all together and
What’ve you got? Bits and pieces, bits and bobs.
Put’em all together, what a lovely job.
Песенка из детского телевизионного шоу
В Южной Африке существует разновидность традиционной медицины, которая иногда показывает и у нас свой чудовищный оскал. Это вид колдовства с примесью откровенного мошенничества в смеси с традиционной медицинской магией «мути», которую считают очень действенной, так как ее ритуалы требуют использования частей мертвого тела. Сведения о мути становятся известными публике в развитых странах, когда сообщения об очередном «ритуальном целительском убийстве» попадают в заголовки газет. Возьмем для примера гнусный случай с обнаружением «торса в Темзе», когда в реке был обнаружен маленький обезглавленный и практически лишенный конечностей труп, одетый в оранжевые шортики поверх обрубков ног. Поняв, что это труп маленького ребенка, и не желая, чтобы он сгинул в безвестности, полицейские назвали его Адамом. Потребовалось использовать знания и квалификацию множества специалистов, применить аналитическую и криминалистическую технику, чтобы пролить хоть какой-то свет на эти неопознанные останки. Анализ костей Адама позволил выявить в них содержание таких следовых элементов, как стронций, медь и свинец, в два с половиной раза превышавшее то, какое могло быть у ребенка, жившего в Англии. Судебные геологи сузили область поиска. По их данным Адам, скорее всего, был родом из Западной Африки, видимо, из Нигерии. Потом за дело взялись ботаники из ботанического сада Кью-Гарден, которые выяснили, что обнаруженные в кишечнике Адама соединения являются экстрактами растений, произрастающих вблизи города Бенин, что в южно-нигерийском штате Эдо. Прошло много лет до тех пор, пока в Адаме смогли предположительно опознать Патрика Эрхабора, и он перестал быть просто безымянным обрубком. Было объявлено, что этого мальчика специально вывезли из Нигерии в Соединенное Королевство для принесения в ритуальную жертву.
Этот случай сорвал покров с отвратительной практики мути – например, с похищения и убийства десятилетней южноафриканской девочки Масего Кгомо в 2009 году, которую похитили и убили, чтобы продать части ее тела сангоме, человеку, практикующему мути. Раздались требования запретить деятельности сангом.
Всего два года назад я едва не подавилась кофе перед выходом на работу, читая за завтраком газету. Заголовок кричал: «Из морга были похищены гениталии!» Из статьи я узнала, что из морга в Дурбане, в Южно-Африканской республике были похищены груди и большие половые губы, отрезанные с трупов двух пожилых женщин. Автор предположил, что это преступление было связано с практикой шаманов мути. В другой статье говорилось: «Очень часто такие мягкие ткани, как веки, губы, мошонки и большие половые губы вырезаются из трупов и используются в этих практиках». И, надо сказать, что эти практики продолжают спокойно существовать.

 

Когда я только начинала работать в моргах, то обычно сталкивалась с цельностью смерти – и покойников – они были целыми. В Великобритании редко приходится иметь дело с расчлененными телами и фрагментами останков, хотя в других странах с этим, возможно, приходится сталкиваться чаще. Тем не менее, я никогда не задумывалась о людях, разорванных на куски – во всяком случае, до того дня, когда обнаружила в холодильнике госпиталя Святого Мартина большой ярко-желтый пластиковый мешок размером два на три фута.
– Какой большой мешок для острого мусора! – крикнула я Шэрон. – Интересно, что он делает в холодильнике?
Мешок для острых отходов – это желтый пластиковый контейнер, куда выбрасывают использованные скальпели, иглы шприцев и осколки стекла. Обычно такие же контейнеры можно видеть у станций метро. На них большими черными буквами написано, что они предназначены для острых отходов. Но на этом гигантском мешке никакой надписи не было. Подошла Шэрон, чтобы посмотреть, что я обнаружила.
Она рассмеялась, прежде чем ответить мне на своем очаровательном кокни.
– Что ты говоришь, Лала? Это не контейнер для острых отходов!
– Но что это?
– Это мешок для конечностей.
Вот за такие ситуации я и люблю работать в разных моргах. Неважно, что ты воображаешь о своих познаниях, всегда найдется, чему еще поучиться. Мешки для конечностей – как я выяснила – это временные хранилища для ампутированных частей тела. Естественно, такие мешки чаще всего находятся в госпиталях, так как где еще выполняют ампутации? Ампутации случаются чаще, чем вы себе представляете. Например, после происшествий и несчастных случаев ампутируют конечности, которые невозможно сохранить. Ампутируют конечности и при сахарном диабете, когда поражения сосудов вызывают ишемию в стопах и голенях с образованием язв и гангрен. Больные, как правило, остаются в живых после ампутаций, но остается непонятным, что делать с отрезанными конечностями, и, поэтому их отвозят в морг на каталках, прикрытых белыми простынями, а в морге их встречает санитар, словно портье шикарного отеля, принимающий заказ на ужин от Ганнибала Лектера.
– Можно мне заглянуть? – спросила я. Я вообразила, что увижу что-то подобное тому, что хранил доктор Франкенштейн в подвале своей лаборатории, ожидая увидеть груду переплетенных между собой рук и ног, а также отрезанные пальцы кистей и стоп. В моих ушах явственно прозвучал голос Джона Гудмена из «Большой Лебовски»: «Хочешь большой палец ноги? Он у меня есть».
– Конечно, можно, – ответила Шэрон и сняла крышку.
Я заглянула внутрь, как заглядывает любопытный ребенок в коробку с игрушками, но была несколько разочарована. Конечно же, конечности не были свалены в кучу, как в романе о маркизе де Саде; они были аккуратно упакованы и уложены в идеальном порядке, и были похожи на рождественские посылки. Шэрон объяснила мне, что, когда контейнер наполняется этими лишними деталями человеческих тел, их сжигают в печи госпиталя. Я уже тогда подумала: «Какая бездарная расточительность!» не знаю, как я себе представляла использование этих конечностей, потому что возможность создания чудовища, а ля монстр доктора Франкенштейна, даже не пришла мне в голову – в Великобритании для этого не хватит громов и молний. Видимо, они не годились и для практики молодых врачей в рассечении конечностей, потому что были слишком сильно изуродованы – как правило. Только недавно, в 2016 году было предложен адекватное использование ампутированных частей человеческого тела. В Великобритании нет тафономических учреждений, которые в просторечии часто именуют трупными фермами (первое и самое известное из таких учреждений организовал в Теннесси судебный антрополог Билл Басс). Эти учреждения могут принести большую пользу, так как там можно изучать закономерности разложения тел в разных условиях, а затем эти данные можно было бы использовать для точного определения времени наступления смерти, что могло бы послужить серьезным подспорьем в подтверждении или опровержении алиби предполагаемых преступников. Пока законы Великобритании не разрешают организацию таких учреждений и процессы разложения изучают на свиньях.
Но люди – не свиньи. Ну, конечно, некоторые из нас, на самом деле, свиньи, но не с точки зрения физиологии. Исследования, проведенные в Теннесси, показали, что скорость разложения трупов свиней и людей не одинакова. На самом деле темпы абсолютно разные. Это оказывает негативное влияние на принятие судебных решений во всем мире, так как они основаны на свином материале. Все очень просто мы не можем и дальше использовать свиней, как аналог людей в судебных тафономических исследованиях – то есть в изучении разложения в условиях погребения, а также в изучении распада тканей и их сохранения. Так, ведущий специалист в судебной антропологии, доктор Анна Вильямс, и ее сотрудница, дрессирующая собак, отыскивающих человеческие останки, Лорна Айриш, предложили фантастическую идею: что если помещать в трупные фермы ампутированные человеческие конечности и ткани, удаленные во время хирургических операций, вместо того, чтобы сжигать их в контейнерах для конечностей? Можно будет достоверно изучать ход разложения человеческих тканей, а собак тренировать на настоящем материале.
Мне часто делают пластические операции. Я страдаю редким, но не угрожающим жизни заболеванием – синдромом Пэрри – Ромберга, а это значит, что мне периодически приходится пересаживать фасции (соединительную ткань, одевающую мышцы) с бедра и висков, и имплантировать их в атрофированные участки моего лица. Я не имела бы ничего против, если бы излишки тканей отправлялись бы на трупные фермы и использовались для полезных исследований, а не сгорали бы в печи без всякого толка. Я была бы рада, если бы у меня был такой выбор. Я, с одной стороны, поборник судебно-медицинского прогресса, но я, с другой стороны, пациентка, человек из плоти и крови, и должна помогать другим людям.
В статье, далее, говорилось: «Это новое предложение позволить добровольцам жертвовать части своих тел, удаленные в ходе операций, может оказать неоценимую услугу судебно-медицинским исследованиям». Это был бы еще один шаг к тому, чтобы использовать завещанные тела целиком, а также еще один шаг к снятию запрета на использование мертвецов для научных исследований. Результаты опроса, приведенные в той статье, говорят, что 94 процента респондентов считают это предложение хорошей идеей, соглашаясь с утверждением: «Если они пойдут на полезное дело, то почему нет?» Только шесть процентов опрошенных считают эту идею «жуткой и отвратительной». Вероятно, идея о том, что части человеческих тел не являются мертвыми индивидами, избавляет от стигматизации, особенно, оставшейся после скандалов с изъятием органов, и позволяет легче проглотить новую идею?
Конечно, словосочетание «легче проглотить» – это не самый удачный оборот речи в отношении к ампутированным конечностям. В патологоанатомическом музее, где я преподаю историю консервирования частей человеческих тел начиная с раннего семнадцатого века, я рассказываю учащимся о первом средстве сохранения трупов и образцов тканей – о спирте, то есть о spiritus vini, «духе вина» – и довожу повествование до наших дней, предлагая слушателям совершить мысленное путешествие в канадский город Доусон на реке Юкон. В Доусоне есть бар под названием «Эльдорадо». В этом баре клиентам, желающим принять участие в «Испытании кислым пальцем», подают стакан со спиртным, в котором плавает реальный, заспиртованный человеческий палец. Правило гласит: «Ты можешь пить это быстро, ты можешь пить это медленно, но ты должен прикоснуться губами к этому пальцу!»
История началась в двадцатые годы двадцатого века, когда доусонскому бутлегеру и шахтеру Луису Лайкену ампутировали отмороженный палец, и Лайкен решил на память его заспиртовать. Много лет спустя, в 1973 году, один местный житель Дик Стивенсон обнаружил этот палец и подумал: «Почему бы не положить его в выпивку и не устроить веселый конкурс?» Так родился на свет коктейль «Кислый палец», и до сего дня, тот, у кого хватит духу, выпить его, получает сертификат члена клуба «Коктейль Кислый палец». Однако в 1980 году стряслась беда – один из клиентов опрокинулся назад на стуле, когда пил заветный коктейль, и случайно проглотил палец. Анналы гласят: «Палец номер один так и не был обнаружен»!
Люди начали жертвовать бару новые заспиртованные пальцы. Один палец был ампутирован в связи с диабетом, один – из-за неоперабельной мозоли (тьфу!), а один поступил от анонимного жертвователя с запиской: «Не косите газоны босиком!» Недавно, однако, был проглочен девятый палец – очевидно, преднамеренно, потому что уставом клуба был учрежден штраф в пятьсот долларов. Со временем сумма штрафа возросла до двух с половиной тысяч, наверное, для того, чтобы другим было неповадно «за здорово живешь» глотать реликвии.
Мораль этой басни такова: вместо того, чтобы жечь ампутированные части тел, или использовать в дурацких играх, их надо пустить на добрые, судебно-медицинские цели.

 

Фрагментированные тела поступают в морг, как правило, после ужасных несчастий – дорожно-транспортных происшествий, попадания под поезд или падений с большой высоты, часть таких тел – это трупы самоубийц.
Я очень хорошо помню одного самоубийцу – мужчину, бросившегося под поезд лондонского метро. В Лондоне в таких случаях прибегают к эвфемизму – «человек под поездом». Когда такое случается, люди на платформе слышат из громкоговорителей: «Движение временно отменяется из-за человека под поездом». Это говорится так, будто человек просто спрятался под поездом или решил устроить там пикник. Табу на упоминание смерти так сильно, что вы никогда не услышите, что движение отменяется из-за смерти упавшего на пути человека.
Открыв мешок, чтобы приступить к аутопсии, мы столкнулись с невероятной фрагментацией трупа: верхняя левая часть черепа была разбита, кисти болтались на запястьях, соединенные с предплечьями лишь несколькими сухожилиями и тонкими полосками кожи, тело было раздавлено ровно посередине, и нижняя его часть развернулась задней поверхностью вперед. Скользнув глазами вниз от изуродованной головы, мимо раздавленного туловища, я увидела ягодицы. Гениталии были сзади. Одна стопа была полностью оторвана на уровне голеностопного сустава, а другая нога – на уровне колена. Стопу и голень уложили в мешок в верном анатомическом положении. Так мне, во всяком случае, показалось. Сказать точно было трудно, потому что ноги были страшно вывернуты и обезображены. Через развороченную грудную клетку и разорванную брюшную стенку было видно, что недостает многих внутренних органов. Однако рядом лежало несколько пластиковых мешков поменьше, в которых находились выпавшие из тела органы, которые удалось собрать полицейским и медикам, прибывшим на место происшествия.
В общем, это было сплошное месиво, но, несмотря ни на что, нам предстояло это исследовать.
Во-первых, надо было определить, каких именно органов не хватает в теле. Некоторые, как, например, обе почки остались внутри тела. Почки находятся сзади, в забрюшинном пространстве и окружены толстым слоем жира и относительно неплохо защищены от травм. Они остались, прилипнув к задней стенке грудной клетки и позвоночнику, словно два блюдечка. Напротив, селезенки на месте не было. Селезенка очень нежный орган, который при всяких несчастьях страдает и гибнет в первую очередь. Наверное, многие слышали словосочетание «разрыв селезенки». Мне кажется, что селезенка этого несчастного была протащена колесами по рельсам, и от нее осталось лишь красное мокрое пятно.
Тяжко вздохнув, я открыла маленькие мешки и обнаружила в них фрагменты головного мозга, сердце и какие-то куски, идентифицировать которые с первого взгляда я не могла.
– Профессор, наверное, вам стоит взглянуть на содержимое этих мешков, – сказала я, растерявшись от вида этой нерешаемой головоломки. Я сняла перчатки, чтобы вытереть лоб. – Вы лучше разберетесь в этом деле.
Наверное, если бы я постаралась, то смогла бы сделать это и сама, но эти фрагменты будили во мне страшные воспоминания.
Люди, разорванные на куски. В этом зрелище для меня не было ничего нового.
Когда я работала во временном морге, созданном после теракта 7 июля, мы, к сожалению, часто имели дело с фрагментами тел, особенно, к концу нашей работы. Фрагменты доставляли в маленьких мешках с мест всех четырех взрывов. Вместе с теми предметами, которые командами спасателей были приняты за фрагменты тел жертв, в мешках находились кости диких животных, которые водятся в туннелях подземки (крысы, голуби, мыши), кости и мясо кур, и много других предметов – иногда растительного или даже неорганического происхождения. Надо еще вспомнить, что теракты были совершены смертниками, а это значит, что их останки могли смешаться с останками жертв.
Ужасная ситуация: не только быть разорванным на куски, но и смешаться со всякими остатками и даже с частями трупа собственного убийцы.
Какое ужасное преступление.
Мы делали все возможное и невозможное. Мы просеивали содержимое мешков, идентифицировали человеческие кости и человеческую плоть, мы передавали их антропологам и другим специалистам, если не были уверены в видовой принадлежности останков. Мы разделяли останки, мы отправляли их на генетический анализ и сравнивали результаты с анализами ДНК предполагаемых родственников, которые либо знали о гибели своих близких, либо заявили об их пропаже.
Это очень нелегко – слышать и обсуждать такие детали. Я могла бы рассказать и больше, но не стану этого делать по причинам, о которых уже говорила выше. Тем не менее, важно, чтобы люди знали, какого труда стоит специалистам воссоединить фрагменты тел в единое целое и позаботиться о том, чтобы никто не был похоронен с частями чужих тел. Кроме того, надо выяснить все подробности преступлений, особенно, террористических актов, которые играют на вековом страхе людей быть разорванными на куски или исчезнуть без следа так, что потом близким будет некуда прийти, чтобы оплакать своих убитых.
Я надела новые перчатки, потянулась, перевела дух и снова посмотрела на самоубийцу. Для патологоанатома причина смерти была очевидна: «Тупая травма, повлекшая за собой изменения, несовместимые с жизнью». Обстоятельства смерти тоже были ясны – самоубийство (есть еще «несчастный случай», «естественные причины», «убийство» и «неустановленные причины»). В Великобритании обстоятельства смерти – это прерогатива правоохранительных органов и их представителей, например, коронера.
Слава богу, профессор Сент-Клер сказал, что нет никаких причин вскрывать голову, потому что она и так вскрыта, а мозг извлечен. Это было неплохо для последующего воссоздания тела. Вскрытие продолжалось недолго, и профессор вскоре снял перчатки, переоделся и ушел в кабинет, а я осталась в прозекторской, заваленной останками, фрагментами и забрызганной кровью. Первым делом надо было смыть ее, пока она не запеклась и не засохла. Я собрала мелкие кусочки тканей и сложила их в стальные лотки, где лежали все остальные органы покойного. Для того чтобы подбирать особенно мелкие фрагменты, мне даже приходилось пользоваться пинцетом. Все это пригодится при реконструкции тела. Для уборки прозекторской мы пользуемся шлангами, которыми снабжены все секционные столы. Обычно на конце шланга находится душ и рукоятки, позволяющие регулировать напор воды. Я взяла в руку шланг и принялась смывать со стола грязь, думая с мрачным юмором о моей судьбе – убирать грязь и беспорядок, оставленные другими.
В какой-то момент мне стало ясно, что я должна, в какой-то мере, взять на себя ответственность за ту гадость, какой оказались мои отношения, и за те последствия, которые из них вышли. Я понимала, что, отчасти, это была и моя вина, что я могла проявить большую бдительность. Вообще, как могло получиться, что я стала последней, кто узнал правду? Эти мысли страшно омрачали мою жизнь, и что еще хуже, я дала им волю. Я решила прекратить отуплять себя лекарствами, растягивая ими свое «горе» или как еще можно назвать то, что я испытывала, завязать с антидепрессантами и снотворными и самой выйти из ситуации. Я вспомнила, что говорил по этому поводу Уинстон Черчилль: «Если вы вошли в ад, то идите по нему до конца». Я решила, что терять мне нечего, и хуже не будет. «Прощай, прозак. Жизнь продолжается».
Однажды утром я открыла холодильник и обнаружила ошибку, которую, видимо, сама же и сделала, оформляя документы на похороны ребенка. Мне предстояло организовать похороны ребенка в возрасте двух с половиной лет. Этого не могло быть: вероятно, они имели в виду два с половиной месяца. Раскрыв молнию мешка, я была поражена красотой этого мальчика. Над мраморно-белым лбов вились светлые кудри. Он был похож на ангела Боттичелли. Длинные темные ресницы, как будто целовали пухлые щечки. Мне и самой захотелось поцеловать эти щечки. Меня охватила невыносимая грусть от вида этого херувима, по неизвестной причине покинутого после смерти и предоставленного заботам чужого человека – меня – ответственного за его «утилизацию». Я расплакалась, и рыдания эхом отдаваясь от стен помещения и дверей холодильников, неузнаваемыми достигали моих ушей.
– Нечего плакать, ты пришла сюда работать! – прикрикнула я на себя. Я слышала эти слова, одновременно подняв тельце ребенка. Слезы падали на его лобик, оставляя маленькие, синеватые круги.
Думаю, я плакала по сотне причин. Я прижимала к себе холодное тельца, согревая его своим объятием и плакала, думая, где находятся родители этого ангелочка, почему они не занимаются его погребением. Я оплакивала того ребенка, которого детский патологоанатом, женщина, бросила на весы так, словно взвешивала рыбу в лавке. Я оплакивала всех детей, вскрытых мной за последние несколько лет. Я оплакивала того ребенка, которого не смогла сохранить и уберечь – моего ребенка.
Когда работаешь с мертвыми, ты не можешь плакать над каждым из них – в этом случае, ты просто не сможешь ничего делать. Это защитный механизм, и он прекрасно работает до какого-то определенного момента, когда он говорит тебе: «Ладно, теперь можешь поплакать, а потом возвращайся».
И вот такой момент наступил. Я была просто разбита вдребезги.
Я оплакивала всех умерших, с какими мне пришлось работать, я плакала вместе с их родственниками и друзьями. Думаю, что я плакала и из сочувствия к себе: за долгие дни на работе, за ранний приход в морг, чтобы успеть покончить с бумажной работой до того, как начнут звонить факсы и телефоны, и наш пандемониум снова начнет работать на полных оборотах. Я плакала из-за одиноких вечеров в Лондоне, который мне только предстояло постичь. Я плакала, потому что меня не поддержали девушки, с которыми я работала, и которых считала подругами. Они сохранили дружеские отношения с человеком, который причинил мне столько боли и испортил мое здоровье. Я плакала, потому что бросила пить лекарства, и меня впервые за много времени захлестнула волна сильных чувств и эмоций. Да кто знает, отчего я плакала? Наверное, так было надо.
Я плакала до тех пор, пока у меня не иссякли слезы. Потом я вытерла глаза рукавом халата и положила ангелочка, обнимавшего плюшевого мишку, обратно в холодильник, прикрыв ему личико и закрыв молнию, чтобы холод не обжег щечки. Это было немного – всего лишь жест сочувствия и сострадания. Потом – как это делаем все мы – я вернулась к своим повседневным обязанностям.
В тот момент я еще не знала, что скоро все в моей жизни изменится к лучшему; что следующие годы моей профессиональной карьеры я проведу среди заспиртованных фрагментов тел в Патологоанатомическом музее, но, чувствуя себя, при этом абсолютно цельной. Это даже не входило в мои «карьерные» планы. Но у кого-то или чего-то были планы относительно меня, и это дало мне возможность посмотреть на смерть под другим углом зрения и изучить ее еще глубже.
Очень многое можно было узнать, изучая фрагментированные тела, сохранявшиеся сотню или пару сотен лет, потому что методы их консервации разительно отличались от методов, которые приходилось применять мне на аутопсиях и при отправлении образцов на гистологическое исследование. Методы консервации, применявшиеся в музее Барта, были старыми и бесконечно разнообразными, а это означало, что я смогу сосредоточиться больше на истории вскрытий и сохранения трупов, нежели на изучении последних инструкций, изданных управлением по человеческим тканям.
Я тогда не знала, что мне придется поработать и анатомом в одном из учебных кампусов. Анатомирование или препарирование отличается от рассечения при вскрытии. Анатомированием занимаются студенты-медики – это часть их медицинского образования. На уроках анатомии они открывают для себя прежде неизвестное им строение человеческого тела. Анатомирование – это вскрытие трупа или его части, выполняемое квалифицированным анатомом для того, чтобы показать студентам анатомические образования человеческого тела. В большинстве моргов есть специальные помещения для препарирования трупов. Этим занимаются студенты, которые сами препарируют трупы. Анатомировать можно любую часть человеческого тела – сердечно-легочную систему, голову и шею, конечности. Эти невероятно правдивые «скульптуры» забальзамированных трупов позволяют разобраться в слоях мышц, сухожилий, фасций, сосудов и многого, многого другого. Эти фрагменты и трупы могут храниться в формалине неопределенно долгое время и служить учебными пособиями для многих поколений студентов. Труп не обязательно должен быть целым, чтобы на нем могли учиться врачи всех специальностей, в особенности же будущие хирурги. Еще интереснее то, что после многих лет анатомирования бальзамированных трупов, которые своим серым цветом и консистенцией напоминают переваренного тунца, мне довелось увидеть новые методы «мягкой фиксации» учебных трупов. Один из этих методов называют методом Тиля по имени австрийского анатома Вальтера Тиля. Момент истины, когда он мог бы, вслед за Архимедом воскликнуть «Эврика!», случился, когда он зашел в мясной магазин и заметил, что сыровяленая ветчина сохраняется в гораздо лучшем виде, чем бальзамированная плоть трупов в институте анатомии в Граце, где в то время работал Тиль. Много лет спустя ему удалось создать подходящую методику фиксации трупов, в ходе которой применялись практически лишенные неприятного запаха растворы солей, борной кислоты, этиленгликоля и очень небольшого количества формалина, что позволяло сохранять трупы мягкими и невероятно реалистичными. Препарирование таких трупов стало более наглядным и давало более адекватное представление о строении живого человеческого тела. Когда я работала с таким материалом, мне казалось, что я снова работаю в морге.
В анатомическом отделении музея Барта я впервые побывала летом, когда большинство студентов разъезжаются на каникулы. Некоторые, оставшиеся в городе студенты летом подрабатывают в этом отделе препараторами, и их талантливый учитель Кэрол предложила мне присоединиться к ним. Она хотела, чтобы я помогла сделать несколько препаратов к следующему учебному году и очень на меня рассчитывал, так как у меня был богатый опыт аутопсий. Конечно же, я сразу ухватилась за такую возможность. Мне захотелось овладеть и искусством анатомирования или препарирования трупов, чтобы, насколько это только возможно, пополнить мои знания. Когда я увидела первый труп, то это был всего лишь торс и голова. Я начала с выделения мышц шеи, рассчитывая для начала отпрепарировать грудино-ключично-сосковую мышцу, мышцу, которую во время патологоанатомического вскрытия перерезают, делая Y-образный разрез.
– Не начинайте с ГКС, – внезапно произнесла Кэрол, заставив меня застыть с занесенным скальпелем в руке. – Постарайтесь сначала отпрепарировать платизму.
– Что это за зверь – платизма? – смутившись, спросила я. Я десять лет проработала лаборантом морга, но впервые в жизни слышала этот термин.
Кэрол не удивился и отнесся к этому с пониманием.
– Это поверхностная мышца, покрывающая ГКС, – объяснила он. – На вскрытиях вы ее не видели. Эта мышца при сокращении оттягивает вниз нижнюю губу и угол рта, как при выражении таких чувств, как печаль, удивление или страх, – она ткнула пальцем себе в нижнюю челюсть. – Кроме того, сокращаясь, вызывает образование морщин на шее и опускает нижнюю челюсть.
– Стало быть, она делает нас похожими на Дейрдра Барлоу из «Улицы коронации»? – спросила я.
– Ха-ха, именно так.
Кэрол начала препарировать платизму, чтобы я смогла увидеть этот новый фрагмент паззла человеческого тела, о котором я только что узнала, а потом передала мне скальпель. Платизма (поверхностная мышца шеи) имеет в толщину не более двух миллиметров и оранжевую окраску, не сильно отличающуюся от желтой окраски окружающей жировой клетчатки, поэтому выделять ее сложно. Но я проявила упорство и смогла это сделать: я выделила всю мышцу и вдруг услышала, как Кэрол, склонившись к моему уху, прошептала:
– Я знала, что у тебя получится.
Я просияла от удовольствия. Это было странное удовлетворение, но я создала то, что поможет студентам разобраться с тем, что такое платизма и что она делает. Я передала свое знание и умение другим.
От анатомирования я получала очень большое удовольствие. Атмосфера в этом отделе была удивительной и уважительной к мертвым, потому что все эти, умершие от естественных причин люди добровольно пожертвовали своими телами ради обучения студентов. Даже подшучивания здесь были совершенно иного рода, нежели те, к которым я привыкла в моргах. Один из сотрудников музея, Гэвин, однажды подошел к моему столу и указал на легкое донора, которое обнажилось после того, как я удалила грудину.
– Смотрите, это лингула.
Я снова была озадачена, услышав совершенно незнакомое слово.
Увидев мое замешательство, Гэвин продолжил:
– Это маленькая долька, похожая на язычок, долька, выступающая из нижней части верхней доли левого легкого, – он аккуратно прикоснулся к этой части легкого своей, обтянутой перчаткой, рукой. – Видите? Она выглядит как язык крошечного щенка.
– О да! – я присмотрелась и увидела, что это действительно так. – Наверное, «лингула» происходит от lingua, как “language” (язык).
Я на мгновение задумалась, а потом сказала:
– Но я думала, что это слово означает «губа».
Он рассмеялся.
– Нет, вы перепутали это слово с labia!
– Кто здесь сказал: labia? – спросила проходившая мимо Кэрол.
Я засмеялась.
– Это он, это он начал! – я показала пальцем на Гэвина, и мы все рассмеялись.
Губы/язык… Labia/lingua… Добрая старая латынь. Помню, когда мы проходили в университете микробиологию, то нам с моей подругой Полой, надо было взять друг у друга мазки с язычка (части мягкого неба) с uvula. Я притворилась, что приняла uvula за vulva, и, взяв в руку проволочку с шариком, предложила Поле лечь на пол и снять трусики. Она испытала реальное облегчение, поняв, что я пошутила. Язычок – это крошечный вырост мягкого неба, который иногда, по ошибке, принимают за миндалину. Это очень удобное для сбора бактериологического материала место, потому что собирает всех микробов, каких мы глотаем или вдыхаем. Но было очень забавно наблюдать испуг Полы.
Очень важно, что удаление даже очень небольшой части тела умершего может сильно изменить статус трупа – об этом я тоже не знала, работая в моргах. Мне снова посчастливилось поучаствовать в съемках образовательного документального фильма о ходе аутопсии. Я выполняла вскрытие пожертвованного на нужды науки трупа вместе с известным патологоанатомом. На меня в течение трех дней были непрерывно направлены три камеры. С самого начала было понятно, что из-за недостатка времени мы не сможем получить подходящий пожертвованный труп в такой маленькой стране, как Англия. Так как студия, которая снимала этот фильм, имела договор о поставках материала с американской компанией – она поставляла конечности для обучения хирургов – то студии имело бы смысл воспользоваться услугами той же компании, что она и сделала. Но была в этом деле одна загвоздка: пересылать целые трупы для этих целей было незаконно. Единственное, что можно было сделать – это прислать труп с одной отсеченной конечностью, например, кистью или стопой. Тогда его можно было присылать, как часть тела, а на съемках расположить труп так, чтобы на камеру он казался целым. Это было, короче, дело техники.
Однако однажды утром мне позвонила обезумевшая от паники продюсер – до съемок оставалась неделя – и закричала в трубку:
– Карла, они прислали нам труп без обеих рук. Он выглядит так незрелищно, как зарубленная и потрошеная индейка!
– Зачем они это…? – заговорила я, но продюсер не дала мне договорить.
– Они, правда, отправили нам одну из рук этой мертвой женщины. Я не понимаю, зачем они отрубили ей обе руки, а потом отправили нам одну из них?
– Вы хотите узнать, не могу ли я пришить эту руку на место? – поинтересовалась я. – Никаких проблем.
– Вы сможете это сделать? О, боже, вы возвращаете меня к жизни. Я не хотела задавать вам этот вопрос, он звучит так странно.
– Это не самый странный из всех странных вопросов, какие мне приходилось слышать, – уверила я продюсера, и я не лукавила. Мне регулярно задают такие, например, вопросы: «Как мне заспиртовать котенка?», «Смогу ли я сделать из моей жены чучело, если она умрет?» Если умрет? Этому чудаку я ответила: «Ну, будет лучше, если вы сделаете это, пока она еще жива».
Вот так, пару дней спустя, я, облаченная в суперсовременный хирургический костюм, стояла у стола, готовая пришить руку бедной женщине, которой совершенно безобразно ее отрубили.
– Вы уверены, что сможете это сделать? – с сомнением в голосе спросила продюсер. – Рука так обезображена. Чем они, вообще, это делали?
Продюсер была сильно расстроена.
– Не переживайте, – безмятежно ответила я, вспоминая все фрагментированные тела, какие мне приходилось реконструировать, особенно того «железнодорожника». – Это не первое мое родео.
Когда я пришила руку на место, она конечно, выглядела ужасно, но я обернула сустав клейкой лентой телесного цвета. Если немного отойти и прищуриться, то вы ни за что не догадались бы, что это не натуральная кожа. Облегчение, воцарившееся в помещении, было почти осязаемым. Несчастье удалось предотвратить.
Викторианцы, известные своим культом оплакивания мертвых, использовали в украшениях фрагменты человеческих останков – по большей части, волосы, но иногда зубы или кости. Иногда эти же части использовались для выражения любви к вполне живым людям – детям или возлюбленным. Эта практика стала редкой после первой мировой войны, но затем опять, постепенно, возродилась. Когда Лукас Унгер сделал предложение своей возлюбленной Карли Лифкес, в 2015 году, он подарил ей в знак любви кольцо со своим зубом мудрости. Живущие на Гернси Мелита и Майк Перретт поженились после того, как Майк сделал Мелите предложение, подарив ей кольцо с бриллиантом и кусочком кости из своей ампутированной ноги. Таким образом, викторианская традиция жива, и я думаю, что это хорошо, потому что, такие странные предметы не увековечивают смерть, как ошибочно думают многие, а прославляют любовь.
Мы влюбляемся, и, таким образом, становимся бессмертными: теоретически, мы продолжаем жить в наших детях, которых мы производим с любимыми. Если бы над нами вечным призраком не нависала смерть, то и любовь не была бы главным инстинктом.
Я никогда не смогу родить. Я поняла это сразу после выкидыша. Это было неправильно, несправедливо, и я чувствовала себя сломленной. Я поняла, что теперь я не цела, а пуста. Там, где было нечто, теперь не стало ничего. Тогда, работая в морге, я как ни старалась, не могла стряхнуть с себя этот страшный негатив. Меня спасла одна моя подруга по имени Джина. Она предложила съездить на юг Франции. Это была прекрасная возможность покинуть нашу Серую Британию и стены моего учреждения, которые каждый день заключали меня в свою тюрьму. Мне надо было только оплатить перелет, проживание было бесплатным. Я ухватилась за этот шанс двумя руками.
Это было, как раз, то, что было мне необходимо. Вечерами, под яркими звездами, каких я не видела никогда в моей жизни, мы часами говорили, сидя на пляже у моря. Мои болезненные чувства были быстро притуплены великолепным, хотя и дешевым, местным красным вином. Дни я проводила в праздности на солнце, вероятно, поглощая слишком много прекрасного вина – на этот раз холодного, как лед, белого вина, которое мы покупали на местном винограднике, куда за пять минут добирались на велосипедах. Джина устраивала себе самодеятельные экскурсии – она бегло говорит по-французски, и ей хотелось исследовать окрестности. Я же просто валялась на веранде и жарилась на знойном французском солнце, надеясь, что оно выжжет всю прилипшую ко мне грязь, потому что ежедневное купание не помогало. Я была пьяна, да и план был никуда не годным.

 

Однажды вечером мы отправились на местную ярмарку, и я была поражена шумом, музыкой, светом. Это было что-то сюрреалистичное. На этой площади творилось какое-то буйство, составившее разительный контраст с моей прежней тихой жизнью. У меня кружилась голова, но в этом помешательстве был вызов, и я упросила Джину составить мне компанию на аттракционах. Колеса крутили нас горизонтально и вертикально, нас болтало из стороны в сторону, как маятник, а потом я потащила подругу на американские горки. Может быть, адреналин заставит работать эндорфины, и мой мозг, наконец, придет в норму? Гигантская железная конструкция не внушала оптимизма, но и не вызывала страха.
Мы мотались по этой горке, вверх и вниз, едва не переворачивались вверх тормашками, и я сделала то, чего никогда не делала на американских горках – я отдалась этому сумасшествию.
Показать оглавление

Комментариев: 3

Оставить комментарий

  1. tuiquiCalt
    Да, действительно. Я согласен со всем выше сказанным. --- Вы очевидно ошиблись гдз пятерочка, немецкий гдз или гдз 6 класс мегаботан гдз
  2. beherzmix
    Предлагаю Вам попробовать поискать в google.com, и Вы найдёте там все ответы. --- ля я такого ещо никогда не видел ответы гдз, гдз музыка и гдз английский язык гдз муравин
  3. inarGemy
    Я думаю, что это — неправда. --- Жаль, что сейчас не могу высказаться - опаздываю на встречу. Но освобожусь - обязательно напишу что я думаю. досуг 24 иркутск, иркутск досуг смс и индивидуалки досуг в иркутске объявления