Патологоанатом. Истории из морга

Глава 11
Зал прощания: «Действуй, Сестра!»

Почти все в этой жизни бывали брошенными, и даже хотели испытать это ощущение хотя бы раз в жизни… все, за исключением монахинь. Иисус не может бросить монашку.
Дженни МакКарти
«Любовь, вожделение и притворство: голая правда о сексе, лжи и истинной любви»
Я проснулась ровно в 5.15, и отнюдь не сама. Я вынуждена пользоваться будильником, встроенным в мой телефон. Это громоподобное устройство может пробудить и мертвого своим противным звуком. Как мне хотелось побыть одной, отвлечься, расслабиться. Как мне от него отказаться?
Надо купить походный будильник.
Вылезать из кровати мне не хотелось.
Простыни, под которые я залезла вчера вечером, нельзя было назвать особенно роскошными, но за ночь я согрела их своим телом, и теперь кровать казалась мне лучшей постелью в мире. Воздух обжигал лицо таким холодом, что мне хотелось спрятать нос под одеяло. Но потом я вспомнила о вентиляторе-обогревателе, висевшем над кроватью. Я выпростала руку из-под спасительного одеяла и молниеносным движением, словно змея, бросающаяся на свою жертву, дернула за шнурок включения. Через долю секунды моя рука снова была под одеялом, а комната наполнилась жужжанием вентилятора и живительным теплым воздухом. Я зарылась головой в подушку.
В этом блаженном состоянии я могла побыть еще пятнадцать минут – в состоянии между сном и бодрствованием. Я дремала до тех пор, пока не услышала становящееся все громче и громче пение. Я неохотно открыла глаза. Я поняла, что было пять-тридцать, потому что начался ноктюрн. Тихим, сладким звукам монастырского гимна было невозможно сопротивляться. Словно Скуби-Ду, способный переноситься по воздуху на запах вкусного корма, я проплыла через монастырь и через отдельный вход вошла в часовню. Этот вход вел на маленький балкон, откуда был виден интерьер церкви: главный вход для всех, ряды скамей и головы сидевших на них людей, алтарь, дарохранительница, освещавшаяся лучами восходящего солнца через витраж. Мне была видна лишь одна монахиня, которая, преклонив колени перед алтарем, застыла в этой благочестивой позе. Она вполне могла сойти за бальзамированный труп. На самом деле, она напомнила о получившем в последнее время немалое распространение обычае «правдоподобного» бальзамирования, результаты которого мне пришлось видеть несколько раз в течение предыдущего года. Эти muerto parado, или «стоячие мертвецы», создавались предприимчивыми владельцами похоронных бюро, которые придавали покойникам «жизненные» позы, иногда, даже, позволявшие им «присутствовать» на собственных похоронах и предаваться любимым занятиям. Одна восьмидесятилетняя светская львица из Нового Орлеана была набальзамирована в розовом боа с перьями и с бокалом шампанского в руке; какого-то пуэрториканца усадили на его любимый мотоцикл; еще одну женщину увековечили с кружкой пива в одной руке, и ментоловой сигаретой – в другой.
Но здесь не пили и не курили – ни живые, ни мертвые. Это был монастырь со строгим уставом, здесь поклонялись святым дарам, перед которыми круглыми сутками стояли на коленях и прихожане, и монахини. На двери висело расписание, и в промежутках между стояниями прихожан, это делали сестры обители. Я не могла видеть поющих монахинь, а только слышать их, потому что это был очень строгий монастырь, сестры которого избегали показываться на глаза чужим людям, и пели в боковом приделе, в соседнем помещении, за алтарем. Это не было осовремененное пение евангельских текстов под рок, это было тихое, убаюкивающее пение, погружавшее в сон. Я закрыла глаза и съежилась на стуле, но не уснула. Я дала этим дивным звукам пройти сквозь меня, омыть меня изнутри. Мне хотелось освободить ум от всего – в чем я когда-то неплохо преуспела – и пропитаться мелодией. Когда монахини тихо пели припев, я слышала, как на улице поют птицы, их рассветный хор смешивался с человеческими голосами.
На душе у меня был мир и покой.
В каждом морге должно быть помещение, в котором тело выставляют для прощания, чтобы дать, если это возможно, родственникам мирно, наедине, попрощаться со своими любимыми. Однако некоторые морги слишком малы для этого, и поэтому эту функцию берут на себя похоронные бюро, а в крупных компаниях может быть и несколько залов для прощания. Во всех этих учреждениях были прежде часовни для прощания и бдений. Я говорю были, потому что теперь, в нашем секулярном обществе часовни превратились в помещения для прощания. Это название не подразумевает никакую определенную религию, и, поэтому, не оскорбляет ничьих религиозных чувств, но это название не навевает такого покоя, как слово часовня. Душевный мир очень важен для людей, отдающих последний долг своим покойникам, но это всегда было важно и для меня. С тех самых пор, когда я дремала в конторе Элвудса в Уорсинге, когда я спасалась от трио террористов в больничной часовне, когда я проводила обеденное время в церкви больницы Святого Мартина после выкидыша, эти «часовни» всегда служили мне убежищем. Я не религиозный человек, во всяком случае, в традиционном смысле этого слова, и я уважаю все чужие верования и тех, людей, которые не поклоняются никаким божествам. Однако уединенность и торжественность таких мест – будь то святая София в Стамбуле или крохотная костница в Седлеце близ Праги – всегда давали мне душевный комфорт. Мне часто приходит в голову, что я, наверное, всегда хотела работать с мертвыми, потому что сама стремлюсь к тишине, покою, к ощущению чего-то вечного и священного.
Однажды, в интервью, меня спросили: «Если бы вы не стали техником морга, то кем бы вы хотели быть?» Повинуясь какому-то непонятному побуждению, я без колебаний ответила: «Монахиней». Я помню, что журналист едва не выронил телефонную трубку на противоположном конце провода: «Никогда в жизни я не слышал ничего подобного!»
Конечно, я едва ли смогла бы стать монахиней – я люблю коктейли, шелковое белье и губную помаду. Я знаю это точно после моей короткой попытки обрести покой в близости с другим человеком, что закончилась провалом, так же, как попытки некоторых мертвецов совместить существование «в лоне сакральной религии», но на границе с миром живых.

 

В большинстве залов прощания стоит удобный диван, а иногда и стулья. Пол застлан мягкими коврами, а свет приглушен. Часто зал украшают живыми цветами. Здесь нет мебели для умерших, потому что их ввозят в зал на каталке из холодильника – из переходной или оранжевой зоны. Только после пребывания на холоде выкатывают их ненадолго в уютную обстановку зала прощания.
Это очень резкий контраст. Люминесцентные лампы холодильника дают беспощадный свет – беспощадный как по отношению к покойникам, так и по отношению к живым (вспомните свое отражение в зеркалах, установленных в залитых ярким светом общественных туалетах – это кадр из фильма ужасов). Но этот свет помогает нам, сотрудникам морга видеть все изъяны тела умершего и исправить их, чтобы любящие их люди могли спокойно и умиротворенно на них смотреть. Мы не бальзамировщики, наша работа ограничивается реконструкцией тел. Мы не используем косметические средства и практически не прибегаем к инвазивным методам для сокрытия дефектов. Например, если рот покойного широко открыт, мы не сшиваем губы, а подкладываем под голову еще одну подушку, чтобы нижняя челюсть, упираясь в грудь, закрылась сама. Если это не помогает, то мы надеваем на умершего жесткий воротник – два треугольника с закругленными углами, соединенные между собой под тупым углом. Эти треугольники упираются своими основаниями в грудную клетку, а вершинами под нижнюю челюсть, поднимая ее. Телесный цвет треугольников делает их незаметными. Ноздри мы затыкаем марлевыми шариками, чтобы из ноздрей не вытекала жидкость. Никто не знает, как могут отнестись к этому друзья и родственники усопшего. Для того чтобы не открывались глаза, мы закладываем под веки узкие полоски марли. Да-да, я понимаю, что это звучит не очень приятно, но после прощания эти кусочки можно удалить, не причинив покойному никакого вреда. Кроме того, глаза трупа могут быть удалены для использования их роговицы и стекловидного тела для пересадок, и тогда бальзамировщики вставляют в глазницы пластиковые сферы, снабженные шипами, цепляющимися за веки изнутри и не дающие им открываться. Мы делаем все, что можем при наших ограниченных возможностях, и, в конечном счете, покойный выглядит «гармонично» в смерти, а мы не делаем ничего вечного и инвазивного. Таковы наши инструкции.
Зачем мы готовим трупы к прощанию, особенно, если учесть недостаток времени, оборудования и места? Иногда для того, чтобы можно было опознать труп до аутопсии – и это еще одна причина, по которой мы как можно меньше изменяем состояние лица умершего. Они должны быть знакомы тем, кто их опознает. Иногда родственники, друзья и супруги покойного хотят увидеть близкого им человека до того, как они займутся оформлением документов и перевозкой тела в похоронное бюро. Иногда мы не можем заставлять людей ждать до перевода в похоронное бюро, потому что без опознания и оформления соответствующих документов такой перевод, вообще, невозможен. Иногда же нам приходится дать людям справиться с потрясением от столкновения со смертью, особенно, если она оказалась внезапной.

 

В снятом в 1994 году фильме Квентина Тарантино «Криминальное чтиво», главные герои Винсент и Жюль обнаруживают кейс гангстера Марселлуса Уоллеса. Когда герои подбирают нужный цифровой код, и чемоданчик открывается, мы, зрители, видим только золотистый отблеск на лице Винсента, но не содержимое кейса. Это вызвало множество спекуляций на тему о том, что могло находиться внутри: золотой миллиард, портативная ядерная бомба, золотой костюм Элвиса Пресли или что-то еще. Наибольшей популярностью пользовалась гипотеза о том, что в кейсе лежала бессмертная душа Уоллеса, которую тот продал дьяволу, но захотел вернуть. Эту теорию обосновывали тем, что кейс открывался комбинацией «666», а весь фильм зрители, то и дело, слышали библейские цитаты из уст красноречивого наемного убийцы Жюля.
Я вспомнила физиономию Винсента однажды утром, когда открыла холодильную камеру в морге госпиталя Святого Мартина. Внутренность холодильника светилась мягким серебристым светом. Это было необычно, потому что холодильные камеры, в которых лежат трупы, изнутри не подсвечиваются. Это не бытовой холодильник, в котором горит свет, чтобы нам не приходилось в темноте шарить там руками в поисках куска колбасы. В холодильниках морга всегда темно. На мгновение я растерялась, моргая, смотрела на этот свет и лихорадочно соображала: «Что это – душа, покидающая тело? Ангел-хранитель? Это реально?» Присмотревшись, я поняла, что свет сочится из одного мешка. Я открыла его и обнаружила внутри включенный электрический фонарик, свет которого теперь, после открытия мешка, стал ярче и потерял всю свою призрачность. Кто-то просто положил фонарик в мешок с телом.
– Это еще что такое? – вдруг услышала я раздавшийся за моей спиной голос. Это была Рокси, наш техник – девушка с завидной фигуркой. Она вошла в холодильник вместе с практиканткой Кэти, которую собиралась поучить измерению роста покойников. Она увидела свет – не духовный, а вполне физический – и направилась ко мне, попутно попросив Кэти подать ей журнал регистрации трупов.
– Это фонарик, но я не понимаю, зачем он здесь, – ответила я, изо всех сил напрягая извилины и стараясь понять, зачем он здесь оказался. Учась профессии техника морга, мы изучаем погребальные обычаи разных религий, чтобы уважать и учитывать их при общении с родственниками усопших. Поэтому я постепенно все больше и больше узнавала о религиях и духовных практиках, и сама стала задаваться вопросами религии и поиска пути. Это стало органичной частью профессии. Как старшему технику мне было неудобно не знать ответы на подобные вопросы, которые я должна была разъяснять младшим коллегам, и я была очень рада, что у меня возникли кое-какие предположения.
– Кэти, в журнале не сказано, что этот человек был зороастрийцем?
Мне в голову пришло только два предположения о том, как мог попасть включенный фонарь в мешок с трупом, и зороастризм был одним из них.
– Здесь вообще ничего об этом не сказано, – ответила Кэти, – но почему ты об этом спрашиваешь?
Зороастризм зародился в древней Персии. Для этой религии характерны весьма причудливые ритуалы, связанные с покойниками – например, «башни молчания». Верующие зороастрийцы считают, что трупы не должны осквернять стихии, в особенности, таких священные, как земля и огонь, и, по традиции, в некоторых областях Индии, покойников не хоронят, а оставляют на открытом воздухе, чтобы их расклевали стервятники. Для этого покойников помещают на открытые площадки особых башен. По прошествии года от трупа оставались лишь выбеленные солнцем кости, которые переносили для окончательного упокоения в оссуарий, расположенный внутри башни. (В эпоху неолита практиковали похоронный каннибализм, видимо, из тех же соображений – не желая отдавать покойников на съедение червям в землю или огню на костре и даже грифам и прочим стервятникам). В Великобритании нет зороастрийских башен, поэтому зороастрийцы предпочитают кремировать своих покойников, а прах хоронят в своем секторе Бруквудского кладбища в Саррее. Бруквуд – это крупнейшее британское кладбище, построенное в 1852 году у железнодорожной станции Некрополь, куда предполагалось возить мертвецов из Лондона, потому что городские кладбища были переполнены. В это трудно поверить, но в поезда, ходившие в некрополь, продавали для гробов билеты первого, второго и третьего класса. Естественно, все билеты были только в один конец.
В зороастрийских ритуалах часто присутствует огонь, если это не касается кремации, и поэтому зороастрийцев часто называют «огнепоклонниками». По некоторым сведениям, огонь зажигают после смерти человека, и этот огонь горит в течение трех дней. Наверное, этот фонарик должен был символизировать такой поминальный костер и гореть рядом с покойником в течение нескольких дней. Я объяснила все это девушкам и добавила: «Есть еще два элемента одежды, которые должен носить каждый зороастриец: судрех и кусти». Открыв мешок, я сказала им: «Смотрите, судрех – это священная сорочка, белая рубашка, символизирующая чистоту и обновление. Кусти – это длинный шнур, обернутый вокруг пояса. Кусти плетут из семидесяти двух нитей, символизирующих семьдесят две главы из священной книги». Оба эти предмета действительно были на трупе, так что загадка фонаря была разрешена.
Я застегнула мешок, положив в него включенный фонарь, а Рокси сказала:
– Это похоже на обычай сикхов. Они кладут с покойниками кеш, кангху, кару, кирпан и качеру – по-моему так, да?
– Да, на самом деле, похоже, – согласилась я. Рокси говорила о пяти священных предметах верующих сикхов: браслете, нестриженых волосах, кинжале, шортах и деревянном гребешке. – Я поставлю тебе пинту пива, если ты объяснишь мне, что это означает, – сказала я и подмигнула озадаченной Кэти, не понявшей ни одного слова. Но ничего, она будет учиться, и станет такой же всезнайкой, как мы.
Мне приходилось и раньше видеть свет, связанный со смертью, но в ином контексте. В еврейской традиции, например, мертвого нельзя оставлять одного до самого погребения; вокруг покойного зажигают свечи, а рядом с ним все время кто-нибудь должен находиться – в знак уважения. Эти хранители или стражники называются шомерим, которые похожи на монахов, которые возносят молитвы о вечном блаженстве для мертвецов. Они могут оставить покойника только, когда приходит смена. Это прекрасная традиция, но ее трудно соблюдать в нашу эпоху. К сожалению, когда умирает верующий иудей, его, как и всех, доставляют в морг, чтобы положить в холодильник, отсрочив процесс разложения, Те, кто привез его, должны уйти, заперев за собой дверь морга. Членам семьи нельзя находиться в темном помещении холодильника морга, потому что там находятся и другие тела, а, кроме того, может оказаться важная, не подлежащая разглашению информация. Компромисс был найден в возжжении огня. Подставки для свечей я видела в залах прощания некоторых моргах. Их используют во время иудейских похорон. Свечи уносят вслед за покойником, когда его снова увозят в холодильник.
Кроме того, иудаизм запрещает вскрытие, так как ничто, принадлежащее покойному, не должно покинуть его тело. Однако, если закон требует вскрытия, то мы идем навстречу еврейским обычаям, насколько это возможно. С органами все просто – часто их можно не сохранять, но вот с жидкостями дело обстоит несколько сложнее. Мне приходилось проводить такие вскрытия с большой осторожностью, в присутствии раввина, стараясь не пролить ни капли крови во время аутопсии. Если капля крови падала на покойника или на стол, то я промокала ее влажной марлей и укладывала в тело умершего. О том, чтобы смыть кровь в раковину, в такой ситуации не может быть и речи. Патологоанатомы тоже делают все аккуратно, и не оставляют после себя кровавое месиво на столе. Могут ведь, когда захотят!
Для мусульман у нас на полу зала прощаний нарисован компас, указывающий душе покойного путь в Мекку, а когда хоронят африканца, нам приходится пускать в зал прощания целую толпу скорбящих родственников, которые льют ром на пол, пьют его из горлышка и предлагают нам. Приходится пить, потому что отказ воспринимается, как недопустимая грубость. Это были неплохие прощания…
В ящиках наших столов можно найти массу различных религиозных текстов любой веры – иудаизма, бахаизма, индуизма… и, поэтому, меня очень расстраивают телевизионные шоу, в которых прощание с покойными показывают в виде знакомых всем стереотипных стерильных клише. Показывают, приблизительно, следующую картину: родственников или друзей покойного привозят в «морг», чтобы они с ним попрощались. Их вводят в стерильную белую комнату, где стоят сверкающие столы из нержавеющей стали и огромные холодильники. Потом служитель (здесь все зависит от фантазии авторов шоу – это может быть сотрудник морга или, даже, патологоанатом) открывает дверь холодильника и со скрежетом выдвигает оттуда платформу. Потом он делает жест и говорит: «Это он? Я даю вам минуту», ну, или что-нибудь в таком же духе.
Это абсолютно не соответствует тому, как прощаются с покойными в Великобритании. Как я уже упоминала, в помещение с холодильниками посторонних не пускают, и мы прилагаем массу усилий для того, чтобы родственники могли попрощаться со своими покойниками в более пристойной обстановке.
После учебы в Ливерпуле я стала работать в дежурной бригаде. Это был настоящий кошмар – работали мы неделю через две. В ту неделю, когда я несла вахту, я не расставалась с пейджером: я спала с ним, ходила в ванную и в туалет, и для этого были веские причины. Например, надо было выезжать в морг, если убитые горем родители хотели увидеть своих мертвых дочерей или сыновей. Нам надо было помочь тем, кто должен был, исходя из религиозных обычаев, похоронить покойника в течение двадцати четырех часов. Несмотря на то, что мы представляли эти услуги, однажды, придя утром на работу, мы узнали, что ночью в наш холодильник привезли труп одного молодого человека. Смерть была внезапной и неожиданной, и вполне естественно, что отец и мать хотели увидеть его. Однако вместо того, чтобы, как положено, вызвать нас по пейджеру, сотрудники похоронного бюро, которые привезли тело, решили все сделать сами.
Я явственно представила себе ход их мыслей: Что в этом трудного? Мы же все видели это по телевизору.
Сказано – сделано. Они привели родителей в холодильник и открыли дверь одной из камер. Однако в каждом отсеке лежит несколько трупов на разных полках, и родители увидели еще четыре пары ног, помимо ног своего сына. Потом полку с его телом выдвинули с театральным шелестом, таким же театральным жестом расстегнули молнию мешка, и родители увидели своего сына.
Который всего несколько часов назад внезапно умер от менингита.
Которому было всего девятнадцать лет.
Родителям не пришлось бы пережить весь этот кошмар, если бы вызвали нас, подготовленных специалистов, которые постарались бы, насколько возможно, смягчить травму. То, что было сделано, не укладывается ни в какие человеческие рамки, а все из-за навязанных телевидением клише.
Понимая, что в тот день я увидела отнюдь не душу, не помешало мне продолжать о ней думать. Я стала много размышлять о жизни и смерти, и эти мысли занимали меня все больше и больше, особенно, в последние годы моей работы техником морга. Нет, я не собиралась становиться монахиней и не поверила в загробную жизнь, нет, мне просто хотелось обрести счастье, мой истинный путь. За восемь лет я сделала неплохую карьеру в профессии, связанной со смертью, и мне было страшно ее менять, но я всерьез думала о буддизме, о его учении о вечных переменах. Как путь всякого человека, мой тоже был отмечен взлетами и падениями. Передо мной было множество препятствий: я встречала людей, которые заставили меня потерять часть моего энтузиазма в отношении дела, которому я служила. У меня не оставалось время на творчество, которое я считала для себя очень важным. Я снова чувствовала себя уязвимой и хрупкой – как в первые месяцы пребывания в Лондоне. Я стала задавать себе вопросы: Что я делаю? Чего я, на самом деле, хочу? Надо ли мне жить в Лондоне или мне стоит вернуться домой? За все оды моей работы в моргах в моей жизни не произошло никаких улучшений, в ней ничего не изменилось. Дениз уехала, и мне снова пришлось делить квартиру с незнакомыми людьми. Я снова была одна, у меня так и не появились настоящие близкие друзья. Каждый день, несмотря на разнообразие случаев, ничем не отличался от других дней.
Говорят, что Альберт Эйнштейн когда-то заметил: «Безумие всегда имеет одно и то же содержание, но всегда ожидает разных результатов». Говорил он это на самом деле или нет, неизвестно, но суть верна. Что, собственно, могло измениться, если я ничего не меняла? Наверное, я могла бы продать душу дьяволу за таланты и богатство, превосходящие всякое мыслимое воображение. Я могла бы заработать достаточно денег для того, чтобы объехать Южную Америку и Юго-Восточную Азию. Проблема заключалась в том, что я не верила в дьявола и не имела терпения копить тысячи фунтов.
И я сделала нечто настолько драматическое, насколько у меня хватило фантазии. Несмотря на мои мечты работать в морге, несмотря на все, что я вложила в свою карьеру, несмотря на то, что я слилась со своей работой, я знала, что мне надо что-то изменить.
Я уволилась из морга.
Я ушла жить в монастырь, потому что мне хотелось мира и покоя. Я хотела отвлечься от боли и от мыслей о человеке, который ее причинил, а также уйти от людей, которые ежечасно мне об этом напоминали. Я хотела на какое-то время удалиться от людей, вообще. Мне хотелось подумать о моих дальнейших действиях и поступках в уединении, чтобы меня не отвлекали тысячи мелочей и пустяков: громкоговорители в метро; продавцы халяльных блюд, горевшие желанием поболтать со мной, даже если у меня было паршивое настроение и не хотелось никого видеть; бывшие кавалеры, которые, напившись, слали мне среди ночи свои идиотские СМС; и даже моя семья, которая считала, что я совсем свихнулась. Я превосходно понимала, что и зачем я делала. Впервые в жизни я была свободна – я могла отдыхать, ничего не делать и приводить в порядок свои мысли. Если бы я была богатой, то могла бы отправиться на фешенебельный спа-курорт. Я бы «нашла себя», наслаждаясь дорогим массажем с бесценными массажными маслами, я плавала бы в ароматных ваннах и дышала по законам йоги. Но я не была богатой и не хотела так проводить время. Мне надо было прислушаться к себе и побыть одной. Я принялась за поиски и узнала, что можно жить в монастыре всего за 20 фунтов в день. После месяца «безработицы» я поселилась в монастыре.
Каждому, кто видел «Отца Теда» или «Действуй, сестра!», жизнь в таком религиозном учреждении, как монастырь, представляется сплошным комедийным сюжетом. Не могу сказать обо всех монастырях, но мой выглядел именно так. Это было потрясающее время!
Мне отвели крохотную комнатку с окном, обставленную кое-какой мебелью, оснащенную обогревателем, который я просто обожала, и распятием на стене. Этого было для меня больше, чем достаточно.
Монахини строго соблюдали все литургические уставы, сутки делились службами. Первую, заутреню, служили в половине шестого утра. Потом были
Служба перед мессой 7 часов утра
Месса 7.30 утра
Час третий 9.15 утра
Час шестой 12.10 дня
Час девятый 3.15 дня
Первая вечерняя служба 4.30 дня
Вторая вечерняя служба 8.15 вечера
Еду в монастыре принимали тоже по расписанию: завтрак в 8.15, обед в 12.30 и ужин в 6.15. Я, однако, имела полную свободу делать то, что мне хотелось. Я могла посещать службы, но это было необязательно. Я могла есть вместе с монахинями, но смогла и уклоняться от этого. Я могла пить чай или кофе и есть печенья. Много времени я проводила в потрясающей библиотеке, и даже нашла там экземпляр Дантовской «Божественной комедии» 1903 года издания. Перед входом в библиотеку находилась небольшая прихожая, где был камин и два кресла-качалки. Я сидела и писала – идеи для книги, статьи в блоге, которые я намеревалась опубликовать, и целый список вещей, которые я собиралась успеть сделать до своей смерти. В монастыре был даже человек, похожий на миссис Дойл из «Отца Теда» – молоденькая польская девушка по имени Элизабет. Каждый вечер, около девяти часов, после службы, она приходила ко мне в келью, зная, что я, как раз, собиралась спать, и приносила с собой горячие сладкие напитки. Никогда раньше я не пила ничего подобного, но в монастыре такие вещи воспринимаются, как нечто абсолютно нормальное. Сочетание покоя и горячих молочных коктейлей и полной тишины успокаивали то, что я могла считать моей душой.
Я столько лет восстанавливала и реконструировала других людей, что теперь чувствовала себя не в своей тарелке, занимаясь реконструкцией самой себя.

 

Отец Конноли, священник монастыря, обычно присутствовал на монастырских трапезах. Он был родом из Шотландии, носил очки с неправдоподобно толстыми стеклами и все время шмыгал носом. Его шотландский акцент был так силен, что я с трудом его понимала, и была страшно удивлена, узнав, что целых шестнадцать лет он прожил в Египте. Он работал там в археологических экспедициях, и это дало нам пищу для разговоров. Никогда не могла предположить, что буду в монастыре обсуждать костные останки с шотландским священником, свитер которого был покрыт коркой засохших соплей из его носа. Он говорил, что ему очень нравилась форма стюардесс в самолетах, летавших в Египет, так же, как и о том, что ему гораздо больше по душе Сильвио Берлускони, чем, скажем, Дэвид Кэмерон, потому что у Берлускони, по крайней мере, есть характер. Было очень забавно наблюдать, как он в одну минуту рассказывал нам какую-нибудь непристойную историю, а в следующую минуту мог заговорить о пытках и мучениках, и в том, и в другом случае, громко шмыгая носом. Он был очень цельной личностью, по меньшей мере, в этом отношении.
Для меня приобретение опыта жизни в монастыре означало аккуратное посещение служб, хотя это вовсе не говорило о том, что я была по уши занята весь день. У меня буквально взрывался мозг от сознания того, что я успевала побыть на четырех службах к половине десятого утра, то есть к тому времени, когда многие по выходным только думают, стоит ли им выбираться из постели. Мессу обычно служили просто, и это была единственная служба, на которую я ходила, а не наблюдала ее с галереи. Однако в воскресенье мессу служили торжественно и долго. По этому случаю в монастырь приезжали три, а то и четыре священника. Отец Конноли мучительно выдавливал из себя слова и было видно, что он совершенно не готов к обедне. Итальянец, отец Джино, был молод, учтив и слишком красив для католического священника, а старик, отец Пэдди, сидел в алтаре и всю службу многозначительно молчал. Он был похож на большую седую черепаху, давно миновавшую все мыслимые сроки человеческой жизни. Было такое впечатление, что он, вообще, не понимал, где находится.
Однажды утром, за завтраком после мессы, когда мы живо сравнивали апельсиновый джем с настоящим мармеладом, в трапезную вошла одна монахиня, спросить, как у нас дела. Нас было много, потому что это было воскресенье и среди нас находились и священники. Подойдя к неподвижному брату Пэдди, она спросила: «Добрый день, отец Патрик, как вы себя чувствуете?» Наступило молчание, но через некоторое время старик звучным и совершенно безмятежным голосом ответил с сильным ирландским акцентом: «Пока дышу».
Брат Джино пожаловался на боль в спине, и кастелянша Элизабет, подождав, когда святой отец покончит с тостом, вручила ему листовку с адресом массажного салона. Джино скептически прочитал ее и произнес на ломаном английском: «Но, что, если… это… убить меня?» Потом он выразил опасение, что он, священник, может, как нарочно, попасть «не в тот» массажный салон, на что отец Конноли отреагировал в своем обычном духе: «Если ты не увидишь над дверью красного фонаря, то можешь смело заходить, Джино».
В монастыре, помимо меня жила еще одна женщина по имени Регина. Регина означает «царица», но выглядела она совсем не по-царски. Я говорю это не в осуждение, но выглядела она, как полная противоположность особы августейших кровей: она была скромна и добра. Это была невысокая полноватая женщина в очках, одетая в какое-то подобие военной формы. Я не знаю, чем она занималась в жизни, но слышала, что она приехала из Америки, так как давно хотела навестить этот известный монастырь и его церковь. От Регины я узнала, что по миру разбросано много подобных общин, и все они поддерживают тесные контакты друг с другом. Мне показалось, что она была послушницей.
– Какие у тебя планы на пребывание здесь? – спросила она меня однажды в библиотеке. До этого она, как и все остальные сестры, не спрашивала меня, зачем я явилась в монастырь. Они не хотели этого знать, они просто хотели мне помочь.
– Никаких определенных планов у меня нет, – ответила я. Мне хотелось провести здесь некоторое время, чтобы думать, читать, писать. Обрести мир и покой.
– Это очень хорошо, – сказала она. – Но лучшее, что ты можешь здесь делать – это проводить время в благоговейном поклонении.
Я думала об этих словах долго, уже после того, как покинула монастырь. В католичестве «благоговейное поклонение» означает поклонение и молитву перед Святыми дарами, но я поняла эти слова по-другому. Наверное, это означало то, чем я должна заниматься все время, отпущенное мне на земную жизнь. Поклоняться простым вещам: себе, моей семье и друзьям, природе, каждому мгновению жизни, мельчайшим деталям – аромату кофе, звуку дождя за окном ранним утром, эндорфинам, играющим в крови после утренней пробежки. Поклоняться и радоваться всем вещам, которые мы считаем само собой разумеющимися, и которые начинаем ценить, когда понимаем, насколько краток миг нашего пребывания «здесь».
Еще раз повторю: я воспользовалась временем, проведенным в монастыре, для того чтобы «подумать», и это действительно так. Я поняла, что у меня не было на это времени в моей суетной жизни, и разве не то же самое происходит со многими другими людьми? Я всегда думала, что могу войти в состояние «дзен», зашивая кожу мертвецов или спуская в раковину кровь. Я думала, что могу очищать мои мысли во время утренних пробежек, но я ошибалась. Это помогало мне лишь переваривать события прошлых дней. Я не могла отдалиться от своего положения настолько, чтобы по-настоящему его оценить.
Я вспомнила моего первого менеджера морга, Эндрю. Он был очень серьезен. Он очень редко сам вскрывал трупы, занимаясь этим лишь в исключительных или интересных случаях, и как практикантка, которая ждет помощи от наставника, я часто возмущалась его поведением. Только теперь, по прошествии времени, оглядываясь назад, я могу лишь порадоваться тому бесценному опыту, который я тогда получила. Это было прекрасно, что тогда мне приходилось вскрывать трупы каждый день. За три года работы в муниципальном морге я научилась большему, чем другие техники учатся за десять.
Что же касается людей, с которыми я работала в «Метрополитен»… Наверное, все дело было в том, что они не привыкли к женскому обществу и вели себя не так, как я от них ожидала? Может быть, я просто стала слишком чувствительной после того, как резко изменила жизнь и уехала в Лондон, едва ли задумываясь, зачем я это сделала. После работы в Лондоне с жертвами теракта мой врач в Ливерпуле сказал мне, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство, когда я пришла к нему с банальной ангиной. «Почему у меня должно быть ПТСР от работы, к которой я стремилась всю мою жизнь?» – подумала я тогда. Тем более что это была очень важная и нужная работа. Но теперь я думаю, что врач, наверное, все же был прав. За две недели в столице я почти не спала, я все время находилась на виду у журналистов в эпицентре самого крупного теракта из всех, какие нам всем пришлось пережить. Может быть потом, когда я вернулась в Лондон и работала вместе с Дэнни и Крисом, все эти впечатления снова всплыли в моем подсознании, но я просто не поняла этого?
Я думала и о своей работе в госпитале Святого Мартина, где мне приходилось больше заниматься отчетностью, чем вскрытиями, я вспоминала, как это меня раздражало. Тогда я этого не видела, но опыт канцелярской работы, организация похорон и прощаний, означал, что я достигла дна, и мне пора менять работу. Мне было больно общаться с моими коллегами-женщинами, так как они не поддержали меня после выкидыша в трудной ситуации. Но, наверное, в этом не было ничего личного? Может быть, они просто не знали во всех подробностях, о том, что со мной тогда происходило?
Все это я отчетливо увидела под другим углом зрения, когда отдалилась от ситуации на достаточное расстояние. Увидела и отпустила прочь.
Мои наблюдения за отношениями Томаса и Тины – двух профессионалов, работающих с мертвыми – за их счастливым браком, вдохновили меня на то, чего никто до меня не делал, на создание сайта знакомств для сотрудников моргов. Мама помогла мне придумать название сайта: «Встреча намертво». Я понимала, что некоторым эта идея покажется отдающей черным юмором, а другим – забавной, но я была довольна – это была моя дорога, мой путь. Вдохновение сыпалось на меня со всех сторон, и я понимала, что то, что происходило со мной до сих пор, происходило, как говорится, «не просто так». Я следовала указаниям судьбы – я шла туда, куда она меня вела. Тогда же я начала вести блог, в котором хотела донести до всех, что я думаю о работе с покойниками, об отношении к смерти и о публичном выставлении человеческих останков. Я начала читать современные научные работы и даже нашла свою нишу в изучении странной связи между видом анатомических препаратов и сексуальными эмоциями (то есть связи между сексом и смертью). Я стала готовиться к защите магистерской степени и расцвела: на этот раз, не как луноцвет, но и еще не как цветок, раскрывающийся на солнце. Скорее, я могу проиллюстрировать свое состояние строчкой из Данте. Выходя из ада, он говорит: «Теперь мы вышли и снова видим звезды».

 

Зал прощания, где находятся останки любимых людей, которым их друзья и родственники отдают последний долг, является священным домом – неважно, как он называется – часовней или ритуальным залом, в отличие от того времени, когда он пуст, и там спит измученный техник морга. Но церковь, независимо от того, идет там служба или нет, является местом, где не сквернословят и не мусорят. Человеческое тело умершего, неважно, погиб ли он от несчастного случая или умер от естественных причин, заслуживает такого же уважение, как тело живого человека. Если думать так, то все на этом свете можно считать священным. Независимо от моих религиозных устремлений, я явилась в монастырь не из-за них, но именно там я поняла сокровенный смысл слов «поклонение» и «созерцание». Там пережила я свою символическую смерть и поняла, как я жажду жить. Именно там, в монастыре, я смогла увидеть звезды.
Показать оглавление

Комментариев: 3

Оставить комментарий

  1. tuiquiCalt
    Да, действительно. Я согласен со всем выше сказанным. --- Вы очевидно ошиблись гдз пятерочка, немецкий гдз или гдз 6 класс мегаботан гдз
  2. beherzmix
    Предлагаю Вам попробовать поискать в google.com, и Вы найдёте там все ответы. --- ля я такого ещо никогда не видел ответы гдз, гдз музыка и гдз английский язык гдз муравин
  3. inarGemy
    Я думаю, что это — неправда. --- Жаль, что сейчас не могу высказаться - опаздываю на встречу. Но освобожусь - обязательно напишу что я думаю. досуг 24 иркутск, иркутск досуг смс и индивидуалки досуг в иркутске объявления