Патологоанатом. Истории из морга

Глава 1
Информация: «СМИ портят все, к чему прикасаются»

Мы живем в обществе, где средства массовой информации продуцируют фиктивную реальность. В своих сочинениях я спрашиваю: «Что же на самом деле реально?»
Филипп К. Дик
Никогда в жизни не видела я прежде так близко муляж трупа. Я видела тысячи настоящих покойников самых разных видов и размеров, со всем букетом их запахов и окрасок. В отличие от большинства населения, я была абсолютно незнакома с муляжами – искусственными мертвецами.
Искусственное мертвое тело, лежавшее передо мной, было весьма приятным, хотя и было выполнено чрезвычайно реалистично. Это был труп стройной молодой женщины с кожей цвета слоновой кости и тонкой талией, которой я невольно позавидовала – приблизительно так же, как маленькие девочки завидуют округлостям кукол Барби. Длинные спутанные каштановые волосы, окутывавшие голову на прозекторском столе, напоминали грязный нимб. Кожа на груди была вскрыта обычным Y-образным разрезом, а кожа откинута на груди в виде двух, вымазанных кровью, желто-розовых лепестков. В глубине разреза была видна жемчужная белизна грудины. Это муляж, изготовленный на той стадии вскрытия, на которой я, помнится, передала Джейсону нож для продолжения работы. В результате я узнаю в ней молодую женщину и могу идентифицировать себя с ней. Спутанные волосы немедленно напоминают мне о том, как я каждый день борюсь со своими непослушными волосами, когда сушу их феном. Я смотрю на изящные пальчики, лежащие на металлической поверхности стола. Они настолько реальны, что я радуюсь, что на них нет лака, что еще больше усилило бы иллюзию. Женщина настолько реальна, что я ожидаю уловить запах крови, духов и пота. Естественно, никаких запахов я не ощущаю.
– Ну и что вы думаете? – спрашивает меня Джон, ассистент режиссера.
– Она прекрасна, – с искренним восхищением отвечаю я. – Если бы все наши покойники были такими!
Я нахожусь в маленькой, промерзшей насквозь киностудии в Восточном Лондоне. Меня пригласили сюда, потому что в картине, которую сейчас снимают на студии, есть сцена вскрытия, и режиссер хочет, чтобы все – каждый инструмент, каждое движение, каждая фраза – было таким, как при реальном вскрытии.
Я должна помочь им в этом: при том, что это бутафорская прозекторская – я видела немного таких – они все сделали на удивление хорошо. Есть, правда, и странная погрешность. Вместо медицинских ножниц, которыми рассекают ребра, чтобы вскрыть грудную клетку, я вижу резак для болтов, купленный в магазине слесарных инструментов. Этот резак очень похож на прозекторские ножницы, и мне подумалось, что такая замена вполне допустима. Вместо трупного шовного материала, похожего на толстую бечевку, которой перевязывают бандероли на почте, я вижу тонкую зеленую шерстяную нитку, которая легко разрежет нежную кожу трупа. Такая нитка не годится для зашивания разрезов. На магнитной полке для инструментов я увидела также нож для торта. Думаю, что этому не могло быть никаких оправданий…
Возможно, что такие ляпсусы могут заметить только специалисты – врачи-патологоанатомы или лаборанты морга, но уж они заметят, так заметят. «Какого черта здесь делает эта лопатка для торта?» – слышу я недовольное ворчание специалистов. Нет, конечно, есть множество патологоанатомических названий с явно гастрономическим уклоном, например, «болезнь кленового сиропа», «мускатная печень» и «сахарная селезенка». Это наблюдение однажды завело меня в модный кондитерский магазин под названием «Съешь свое сердце». Не думаю, однако, что там могли продавать что-нибудь вроде «бисквитной поджелудочной железы», хотя, на мой взгляд, это название звучит неплохо. Надо при этом учесть, что кожа трупа иногда отслаивается от тела, как корочка круассана, а изо рта течет коричневатая густая жидкость, которую мы называем «кофейной гущей». Не говорят ли такие названия, как «пенистые выделения» и уже упомянутая выше «мускатная печень», о том, что покойник являет собой некое подобие меню «Старбакса»?
Я изо всех сил стараюсь объяснить Джону, что эти ошибки могут быть замечены определенной частью зрителей, но он отвечает, что уже поздно что-либо менять, потому что эту сцену уже начали снимать. Я открываю для себя, что на жаргоне шоу-бизнеса это означает, что «кадры уже смонтированы». Но все же кое в чем я могу дать полезные советы. Например, я рассказываю, что разрезание ребер ножницами требует большого усилия, и при выполнении этой манипуляции на ножницы надо налегать едва ли не всем своим весом, или говорю Джону, какие емкости надо применять для сбора образцов тканей перед их отправкой в лабораторию.

 

Но вернемся к моему первому разрезу. Я как раз помогаю Джейсону собирать образцы с тела дантиста-аноректика.
– Карла, будь добра, промокни шариком декубитальные язвы, – говорит доктор Джеймсон.
Я озадаченно смотрю на патологоанатома.
– С пролежней, – поясняет врач.
Я чувствую себя полной идиоткой.
Джейсон аккуратно поворачивает умершего на бок, а я беру марлевый тампон – лучший материал для сбора отделяемого пролежней – со стальной полки и наклеиваю этикетки, пряча румянец за дверцей полки. Тампоны помещаются в длинных пробирках с закругленным донышком и синей крышкой. Закругленное дно заполнено питательным желе, в котором хорошо размножаются бактерии, которых потом исследуют в бактериологической лаборатории. Я снимаю крышку, к которой приделана палочка с тампоном на конце. Тампон уже влажный, он смазан питательным желе. Тампон формой напоминает почку, насаженную на конец палочки. Я аккуратно провожу тампоном по поверхности пролежня в тех местах, где вижу зеленовато-желтые островки гноя, а затем осторожно погружаю палочку в пробирку и закрываю крышку.
Доктор Джеймсон что-то записывает в своем блокноте и попутно объясняет:
– Сначала я думал, что причиной смерти стала сердечная недостаточность, но теперь мне кажется, что причиной является септицемия.
Септицемию часто называют заражением крови или сепсисом, и вызывается она проникшими в кровь микроорганизмами. Похоже, что у этого человека пролежни инфицировались, а так как его никто не лечил, то микробы размножились и вызвали заражение крови. Джейсон уже взял несколько проб крови на анализ, и теперь они тоже отправятся в микробиологическую лабораторию, где специалисты помогут уточнить посмертный диагноз. Мы превосходно справились со своей работой.

 

Перенесемся на несколько лет вперед. Я стою в киностудии и говорю Джону, что некоторые емкости, стоящие в их бутафорском морге, не соответствуют реальным, но, вероятно, сойдет и так. Но я твердо стою на своем в другом: у этого муляжа, который они сделали неправдоподобно похожим на актрису Оливию, играющую умершую женщину, что-то явно не в порядке со лбом. Я спрашиваю об этом Джона, склонившись над муляжом, и узнаю, что съемочная группа была свято уверена в том, что на аутопсии мозг извлекают из черепа, снеся полголовы одним разрезом через кожу, мышцы и кости. При этом разрез, как они думали, проводят через середину лба. Если хотите, вспомните сцену из фильма «Ганнибал», где Энтони Хопкинс ест мозг живого, хотя и наркотизированного, Рэя Лиотты. Выглядит это так, словно Хопкинс ест розовый кактус из цветочного горшка. Именно так съемочная группа представляла себе извлечение мозга из черепа на патологоанатомическом вскрытии.
Я не верю своим глазам и говорю Джону, что их представления о вскрытии разительно отличаются от того, чем мы, на самом деле, занимаемся в морге. Они воображают себе неких кичевых монстров Франкенштейна с горизонтально рассеченными лбами и нарочито грубыми швами. Неужели обыватели действительно думают, будто по ходу вскрытия мы разрубаем все ткани головы, начиная со лба, чтобы извлечь мозг, а потом ставим крышку черепа на место, под настроение бросив туда пару болтов и зашив рану суровыми черными нитками?
Я начинаю переживать за репутацию прозекторов и анатомов, которых публика считает такими же ненормальными, как сумасшедший ученый по имени Игорь, питающий страсть к глумлению над трупами, их расчленению и хранению их фрагментов в лава-лампах, поставленных в ряд на полке. Такие фильмы, как «Реаниматор» и «Молодой Франкенштейн», дают совершенно издевательское представление о том, что вскрытия и сохранение органов выполняют лишь в пустых и эгоистических целях – для того, чтобы постичь секрет бессмертия или создать идеальную женщину, и ни для чего иного.
Имеет ли это какое-нибудь значение? Ну что ж, будем надеяться, что когда непосвященные читают детективные романы или смотрят документальные фильмы о работе судебно-медицинских лабораторий, они способны отличить реальность от медийных фантазий и понимают, что писатели и режиссеры подчас следуют идиотским клише только для того, чтобы придать драматизма или сексуальности вполне заурядным сценам. Типичный пример – это показ привлекательных женщин-экспертов, которые исследуют место преступления, щеголяя модными прическами, которые красиво колышутся от дуновения установленных в съемочном павильоне вентиляторов, и это при том, что я умолчу о блузках с низким вырезом и высоких сексапильных каблуках. На самом деле все знают, что в реальной жизни судебно-медицинские эксперты и следователи, осматривающие место преступления, одеты в белые синтетические костюмы и носят маски, чтобы их ДНК не попала на лежащие перед ними улики, не так ли? К несчастью, это знают не все, и подобные, с виду кажущиеся безобидными, произведения киноискусства создают прозекторам мрачную или, в лучшем случае, неприятную репутацию.
Около десяти лет назад, когда я проходила стажировку в муниципальном морге, одна съемочная группа привлекла нашу команду к съемкам телевизионного сериала под названием «Детективы смерти». Главным героем этого фильма должен был стать чудесный патологоанатом, доктор Дик Шеперд. Мы были очень рады и польщены этой возможностью серьезно показать, как и зачем работают патологоанатомы. Для съемок фильма, правда, надо было получить согласие родственников умерших и местного коронера. Как это ни удивительно, это согласие было получено, и съемки начались. Единственное условие, которое поставил директор морга Эндрю, заключалось в том, что нам дадут возможность посмотреть окончательный вариант фильма перед его публичным показом. Как оказалось, эта предосторожность оказалась нелишней. В окончательном варианте сцену, когда мы извлекали для исследования мозг из полости черепа, дополнили видом кафельной плитки, забрызганной кровью. Мы были в шоке. Очевидно, мои ежедневные усилия с помощью моющих средств сохранить в прозекторской стерильную чистоту, не произвели должного впечатления на съемочную группу, и они решили, что зрители потребуют крови. Мы исправили эту досадную оплошность, а в остальном фильм получился просто великолепным.
Я была удивлена числом семей, которые дали разрешение на съемку. Мы думали, что нам придется выдержать серьезную битву, но, как выяснилось, многим родственникам, на самом деле, было интересно узнать, что именно происходит за закрытыми дверями морга. Кроме того, многие думали, что если патологоанатомические данные, полученные на вскрытии их близких, напомнят каким-то зрителям испытываемые ими симптомы, то эти люди скорее обратятся к врачу. Таким образом, не исключено, что показ вскрытий по телевизору помог спасти хотя бы несколько жизней.
Приглашение на телевидение всегда волнует, но для меня, стажера, выполняющего работу, к которой я стремилась всегда, возможность показать себя на ней друзьям и родственникам стала подлинным событием. Я помню, что пригласила к себе всех друзей и родственников, усадила за попкорн, и мы стали ждать начала первой серии. Мы все сгрудились вокруг телевизора. Гости в основном сидели на полу, я же поместилась на диване, стиснутая с обеих сторон двумя моими подругами. Все молча жевали попкорн ожидая, когда закончатся титры. После короткого вступления все увидели меня – маленькую хрупкую блондинку, вскрывающую огромными серебристыми ножницами грудную клетку умершего.
Ко мне повернулись девять удивленных лиц. Руки с попкорном застыли на полпути к открытым ртам.
– В чем дело? – воскликнула я, переводя взгляд с одного лица на другое.
Кажется, мои друзья так и не поняли, в чем суть моей работы. Думаю, что большинство из них никогда и не задумывались об этом, да и не желали задумываться. Так было до тех пор, пока они не увидели, какая грубая физическая сила требуется от меня на работе. Один из друзей сказал: «Я думал, ты там просто перебираешь бумажки или что-нибудь в этом роде», а другой заметил: «Я-то думал, что ты наводишь на них макияж!» И так думают очень и очень многие. После просмотра документального фильма эти недоразумения были развеяны. Друзьям уже не надо было ничего додумывать и воображать.
Исправление таких ошибок очень важно для меня, потому что мы, персонал моргов, делаем все, что в наших силах, чтобы поддерживать достоинство нашей профессии, которую многие считают низкой и неприличной. В прозекторской чисто, как в операционной, и мы хотим, чтобы родственники умерших знали об этом, а не велись на телевизионную картинку, которая подтверждает их худшие страхи и опасения.
Поэтому я решила быть придирчивой в отношении этого фильма и ни в коем случае не допустить, чтобы работников морга представляли в виде чудовищных психопатов, разбивающих мертвецам черепа. Выяснилось, что для того, чтобы показать верную картину извлечения мозга из черепной коробки, съемочной группе придется заменить всю голову муляжа стоимостью несколько сотен фунтов, но я не собиралась уступать! У меня сложились доверительные отношения с девушками, отвечавшими за спецэффекты, причем одна из них была в прошлом инспектором-криминалистом, а потом занималась на киностудии макияжем актеров, занятых в госпитальных драмах. Она очень хорошо понимала опасность вульгаризации профессиональной деятельности патологоанатомов, и мы часто обсуждали с ней такие телевизионные шоу, как «Молчаливый свидетель» и «Пробуждение мертвых». Это было здорово – иметь в съемочной группе человека, который полностью тебя понимает. Та девушка придерживалась того мнения, что если продюсеры хотят создать правдоподобный, реалистичный фильм, то им следует привлекать таких специалистов, как я, задолго до начала реальной съемки, то есть до изготовления муляжей и закупки оборудования для морга. Я была полностью с ней согласна. Лучшая стратегия – это сбор полной информации до начала работы. Именно поэтому мы всегда внимательно читаем сопроводительные документы, прежде чем приступить к вскрытию.
Точно так же, как та девушка из киностудии сменила профессию эксперта-криминалиста на специальность визажиста, я тоже, в конце концов, сменила род своей деятельности. Я много лет производила вскрытия и даже стала старшим техником морга. Однако постепенно я начала осознавать, что с течением времени я все больше занимаюсь канцелярской работой и все меньше работаю с трупами. Поэтому теперь я являюсь техническим куратором патологоанатомического музея, и вместо того, чтобы вскрывать недавно умерших людей, я теперь поддерживаю в сохранности органы, извлеченные из мертвых тел на протяжении последних двухсот пятидесяти лет. Эти необычные экспонаты я использую для обучения студентов и ознакомления широкой публики с интересными фактами из истории медицины и прозекторского дела. Ирония заключается в том, что работая в морге – а это очень ответственная и не оставляющая свободного времени работа – я не имела возможности и времени рассказать о том, что я тогда делала. Теперь, когда я меньше загружена по работе, я могу оглянуться назад, на годы учебы и становления, чтобы помочь своими советами студентам-медикам, а также поделиться воспоминаниями с людьми, которые делают карьеру на телевидении, в театре, литературе или в кинематографе.

 

Через несколько дней я возвращаюсь на киностудию, и пока вся команда совещается по поводу аудиовизуальной аппаратуры в своем «аппаратном загоне», я пробираюсь в буфет, наливаю стаканчик кофе и беру бриошь с шоколадом, избегая смотреть на аппетитные слоеные пирожные, к которым я начала впадать в настоящую зависимость. «Шоколадные чипсы? Утром? Я их с удовольствием съем!» Именно об этом я думала, выходя из буфета. Это, конечно, отступничество, потому что обычно на завтрак я съедаю зеленый смузи – этот смузи очень напоминает отделяемое, с которым мы часто сталкиваемся на вскрытиях. Но довольно гастрономических ассоциаций, их и так уже было достаточно для одной главы.
Запихнув в рот бриошь с такой поспешностью, словно от этого зависела моя жизнь, я решаю заглянуть в киношный морг. Я вхожу в морг и вижу ее, лежащую на прозекторском столе – прекрасную копию трупа исполнительницы главной роли. Держа в руке стаканчик кофе, я наклоняюсь и принимаюсь рассматривать лоб. Я вижу, что никакого разреза на лбу уже нет. Хорошо, что они сумели так быстро – в течение всего нескольких дней – решить эту проблему, думаю я. Я снова приглядываюсь к муляжу. Как же он реалистичен – какие ресницы, какие волоски на коже! Я сжимаю руку куклы, думая о том, сколько она может стоить.
Кукла садится.
Она начинает так громко голосить, что я непроизвольно роняю стаканчик кофе. Я тоже ору, а потом мы обе разражаемся неудержимым хохотом по поводу моего непроходимого идиотизма. Я вижу бледные лица членов съемочной группы, которые примчались на наши вопли, чтобы узнать, что случилось.
Конечно, это никакая не кукла, это Оливия, живая актриса, лежащая на прозекторском столе и вживающаяся в роль – роль трупа. Потом явилась я и решила ее потискать – из чистого любопытства. Никогда в жизни я так не смеялась. Долго все мы утирали слезы.
«Хороший же я специалист, – думаю я, неспособная отличить живого человека от муляжа трупа. – Действительно, кто в наши дни может отличить вымысел от реальности?»

 

В двух главных героях – оба известные голливудские актеры – мне особенно нравится то, что они все время говорят, что очень довольны моим участием в съемках, хотя оба они толком не понимают, кто я есть на самом деле.
– Как это здорово – иметь своего патологоанатома! – сказал Эмиль Хирш в первый же день нашего знакомства, крепко пожимая мне руку.
– Спасибо, – застенчиво промямлила я, – но я не патологоанатом, а техник морга.
– Какая разница? – спросил он в растерянности, и в разговор вмешался Джон.
– Я думал, что вы – патологоанатомический технолог!
– Патологоанатом – это дипломированный врач, использующий свои знания для того, чтобы диагностировать причины смерти по результатам исследования органов, извлеченных из трупа в ходе вскрытия, – объяснила я им. – Я же осуществляю техническую часть этого исследования, и у меня другая подготовка. Я выполняю само вскрытие, извлекаю органы и готовлю пробы, веду документацию и поддерживаю порядок в морге.
После этого я обращаюсь к Джиму.
– Нас называют по-разному – лаборантами, санитарами, техниками. Недавно слово «техник» стали заменять словом «технолог», но я не считаю это правильным, потому что, согласно определению, «техник» подходит, в данном случае, лучше, чем «технолог».
– Понятно, – в унисон произнесли оба, улыбаясь.
Я не была уверена, что они на самом деле что-то поняли.
– Вот смотрите, если Р. Барнетт, написавший книгу по этому предмету, довольствуется титулом «техник» – а он член королевского колледжа врачей, королевского колледжа патологов, бакалавр медицины и хирургии – то этот «титул» тем более вполне годится для меня!
Я рассмеялась, поняв, что людям, которые в глаза не видели «Красную книгу», библию техников морга, эта шутка может не показаться смешной.
– Называйте меня техником морга, – смягчилась я, – так всем будет проще.
Я сама предпочитаю называть себя именно так, хотя многие пользуются названием «технолог патологоанатомического отделения».
В мои обязанности входит бальзамирование, медицинское вскрытие, анатомирование, извлечение и исследование костей и консервирование человеческих останков.
«Вы действительно техник морга? Вы совсем на него не похожи». Мне часто приходится выслушивать такие, с позволения сказать, комплименты, хотя в принципе они мне нравятся. Мне нравится выглядеть не так, как предполагает моя специальность и род деятельности. Я работаю с мертвецами всю мою сознательную жизнь, и для меня важно сохранить страсть к моей профессии. Выражаясь словами поэта и работника морга Томаса Линча, «я один из тех людей, что начинают сливаться с тем, что они делают». Я как личность, и я как техник морга – это две сущности, которые стали неразделимыми.
Я познакомилась со старшим из двух актеров, Брайаном Коксом, когда он приехал в Патологоанатомический музей, где я работаю, чтобы снять там часть своего нового документального фильма. Эта часть фильма была посвящена вредному влиянию алкоголя на организм человека, и мне предстояло выбрать несколько препаратов печени, выложить их на стол и показать съемочной группе. Я была похожа на торговца с Лондонского рынка, выкладывающего на прилавок товар лицом, чтобы убедить покупателя в высоком качестве. Однако выглядело все это, конечно, не вполне так, как это происходит на рынке:
«Ну вот, глядите-ка, какая чудная печенка, как раз то, что вы ищете».
«Не, парень, эта печенка мне не годится, я уже положил глаз во-он на ту!»
Брайан Кокс и второй актер, Эмиль, который играл его сына, сначала пребывали в весьма игривом настроении, и вся команда постоянно напоминала мне, что я являюсь здесь главным действующим лицом: «Брайан и Эмиль так рады, что вы согласились помочь нам». К четвертой неделе съемок актеры устали и перестали вести себя так, как по всеобщему представлению читателей таблоидов должны вести себя звезды. Эмиль становился все более и более раздражительным, а Брайан потерял всякий интерес к съемкам и с нетерпением всякий раз ждал перерыва на обед. Энтузиазм его явно поубавился. Съемочная группа просила меня поработать с ними еще несколько дней, но, не говоря уже о том, что мне совершенно не хотелось по двенадцать часов в сутки быть одновременно везде, особенно в холодной комнате, где хранятся фрагменты тел и органы, мне надо было все же уделить внимание и своей основной работе. В последние дни работы с актерами я спросила художественного директора, всегда ли актеры так себя ведут, и она ответила: «Нет, просто эти съемки были по-настоящему изматывающими».
Могу засвидетельствовать это на личном опыте. Когда в последний день я дала какой-то совет Эмилю, он в ответ нервно закричал: «Никто ничего не поймет, и никому не будет до этого дела!»
«Как же я счастлива, что торчала здесь по двенадцать часов в день ради того, чтобы учить вас все делать правильно», – думала я, молча уйдя к себе.
По-видимому, это реальное отражение отношения людей к нашему делу. То, что мы делаем в моргах, считается таким чудовищным или неважным, что люди не желают ничего об этом знать. Конечно, общество делится на тех, кто хочет знать, кому нравится это дело, и тех, кто считает работу в морге абсолютно странным и противоестественным занятием. Члены съемочной группы часто шептали мне во время работы: «Как это волнующе, не правда ли?» Я отвечала таким же шепотом: «Нет, это немного скучно. Я бы предпочла реальный морг и реальную аутопсию». Я люблю работать с мертвыми, потому что считаю эту работу полезной, нужной и возвышающей. Мне, по крайней мере, было бы скучно целыми днями заниматься съемками фильмов.

 

Напротив, в прозекторской действо не прекращается ни на минуту. Даже после того, как уезжает патологоанатом, у нас остается масса работы. Джейсон принимается за уборку, а на мою долю выпадает приведение в порядок тела умершего дантиста с анорексией. Я аккуратно зашила все разрезы, обмыла его, причесала спутанные волосы, наложила тампоны на пролежни и даже подстригла ногти. Теперь он выглядел намного лучше, чем когда мы увидели его впервые. Теперь на него могли взглянуть друзья и родные… но никто не пришел попрощаться с ним. Но я не считаю, что даром потратила свое время; я делала все это для него, а не для других. Именно поэтому наша профессия вознаграждает – теперь этот человек покоится в мире. Я нежно провожу рукой по его лбу и закрываю ему глаза, а потом застегиваю молнию мешка и укладываю его в холодильник.

 

Многие люди считают работу с покойниками интересной и хотят больше узнать о ней, и поэтому мне приходится часто давать интервью. Проблема с интервью заключается в том, что при самых лучших намерениях журналисты могут исказить мои слова для усиления эффекта или недобросовестно исследовать вопрос перед проведением интервью. И дело здесь не в злом умысле, нет. Просто смерть принадлежит к очень странной, сбивающей с толка и чувствительной сфере.
Возьмем для примера мертвое тело. Я могу, прибегая к эвфемизму, назвать покойника «ушедшим» или «усопшим». В некоторых случаях, в ином контексте, например, при изучении тафономии (науки о посмертных изменениях в мертвых организмах) или при обсуждении проблем пересадки органов и вскрытий, мы употребляем термин «труп». Слово «больной» в данном контексте, естественно, лишено всякого смысла. Тем не менее, когда я работала в больничном морге, всех покойников называли больными, потому что они поступали к нам из больничных отделений, и аутопсия становилась последним этапом их медицинского исследования, то есть технически они все равно оставались пациентами больницы. Напротив, те, кто работает в судебно-медицинских моргах, чаще называют покойников «случаями». Все эти обозначения имеют один и тот же смысл, но отличаются нюансами, и некоторые журналисты этого не понимают. Именно поэтому я стараюсь очень добросовестно давать интервью, когда меня об этом просят, но это неправильно и вредно, если употребленное мною слово «больной» в окончательной редакции превращается в «труп». В этом случае журналист вводит читателя в заблуждение.
Массовый интерес к трупам и их «останкам» проявляется в Хэллоуин. В эти дни я становлюсь невероятно популярной. Я думала, что получила свои «Пятнадцать минут славы» после давно покрывшегося пылью «Детектива смерти», и никогда не думала, что с меня стряхнут эту пыль и снова поставят перед камерами до тех пор, пока меня не попросили приехать на шоу Алана Титчмарша и захватить с собой несколько экспонатов из патологоанатомического музея. В тот раз шоу было посвящено старинным методам лечения разных болезней (а это моя любимая тема), тем более что многие образцы из нашей коллекции отлично иллюстрируют эти методы. Например, в коллекции музея есть кости больных сифилисом – искривленные и изуродованные не только в результате болезни, но и в результате лечения ртутью. Есть банка, в которой заспиртован ленточный червь. Яйца таких червей женщины в старину глотали вместо пищевой добавки. Если в тонком кишечнике живет червь, то он потребляет калории, которые не достаются хозяину, который в таком случае… правильно, начинает худеть. Во всяком случае, теоретически.
На передачу меня повезли с работы на такси. С собой я захватила пластмассовый контейнер с костями, ленточным червем и многими другими любопытными вещами. Я абсолютно не представляла себе, что меня ждет, и немного волновалась, особенно учитывая, какой груз я с собой везла. Но когда меня предупредительно препроводили в Зеленую комнату, дали кофе и познакомили с другими гостями, я немного расслабилась. Я поняла, что мой ящик с костями – это не самая чудная часть шоу, потому что здесь находились Рула Ленска, герои «Маппет-Шоу», «Волосатые байкеры» и маленький мальчик, умевший танцевать «Одинокую леди». Когда настала моя очередь выйти на сцену к Алану и говорить о привезенных мною образцах, я совсем не нервничала, потому что мне казалось, что я сплю и вижу чудесный сон.
Должно быть, моя тактика понравилась ведущему, потому что меня снова пригласили на шоу накануне Хэллоуина и предложили выбрать тему по моему усмотрению. Я рассказала о медицинском происхождении понятий о некоторых чудовищах и продемонстрировала законсервированные свидетельства этих заболеваний. Одним из объектов стал лепрозный больной (лепра – это проказа). Больные лепрой считались живыми зомби. Таковыми их считали на Среднем Востоке, а католическая церковь объявила их неумирающими. Они были живыми, но не считались таковыми, а следовательно – были лишены всех прав. Другим примером может служить порфирия, разновидность анемии, которая породила представление о вампирах, потому что люди, страдающие порфирией, не могут находиться на солнце, а зубы их, вследствие болезни, окрашиваются в красный цвет. Устроители шоу даже попросили меня поучаствовать в викторине на тематику Хэллоуина, и, конечно же, я выиграла, потому что очень люблю Хэллоуин! Призом была Золотая тыква – настоящая маленькая тыква, выкрашенная золотой краской. Шесть месяцев я с гордостью любовалась этой тыквой, пока она не сморщилась, превратившись в некое подобие бронзового гриба, и я поняла, что тыкву можно со спокойной совестью похоронить. Она прошла предначертанный всем нам путь и разложилась в земле. Конечно, ее можно было законсервировать и сохранить, как мы сохраняем в банках органы и тела умерших.
Эти образчики стали хитом на телевидении. Человеческие останки обладают силой, которой лишены муляжи и имитации. В Великобритании большинству людей трудно и даже почти невозможно иметь дело непосредственно с мертвецами, и этому есть несколько причин. Одна из них заключается в том, что мы теперь готовим покойников к похоронам не сами, а передаем их тела профессионалам. Другая причина заключается в том, что такие музеи, как тот, в котором работаю я, не допускают всех желающих. Для того чтобы осмотреть экспозицию, надо получить специальное разрешение. Но я чувствую и понимаю, что есть вещи, которым нас могут научить только человеческие останки: они обладают выразительностью и смыслом, которых лишены копии.
Помню, мне было четырнадцать лет, когда на уроке истории учитель начал рассказывать о нацизме. Половину класса в этот момент больше интересовал ароматический дезодорант «Импульс» и книжка «Только семнадцать», и учитель пришел в ярость. «Эти люди делали абажуры из человеческой кожи! – кричал он, – а вы болтаете о пустяках, словно не происходило ничего страшного». Но мы его не понимали, мы были всего-навсего подростками, которых больше интересовало, когда у нас начнут расти груди, и когда мы станем, наконец, носить лифчики, чем какие-то события, которые происходили неизвестно где и задолго до нашего появления на свет. Так продолжалось до того, как я побывала на выставке, посвященной холокосту, где я увидела груды женских волос – бесконечные кипы волос, состриженных с голов жертв нацистских преступников. Именно тогда я ощутила весь ужас тех событий. От этих волос исходила сила, которую было невозможно игнорировать. Студенты-медики испытывают подобные чувства, когда вскрывают трупы на занятиях по судебной медицине. После окончания курса вскрытий проходит поминальная церемония. Работа с силиконовыми муляжами не вызывает, конечно, никаких чувств и эмоций.
Именно такие чувства испытывал актер Брэдли Купер. Он играл человека-слона в одном из лондонских театров, и хотя в публичном музее Лондона есть копия скелета Джозефа Меррика, актер попросил разрешения увидеть настоящие останки этого человека, которые находятся в нашем музее, но доступны только для студентов, врачей и ученых. Однако Купер хотел сыграть свою роль правдиво, и мы дали ему разрешение на посещение музея. Актера очень хвалили за игру, а сам он с большим почтением отнесся к останкам своего героя. Накануне своего возвращения в США Брэдли Купер еще раз пришел в музей, чтобы попрощаться с Мерриком. Этот скелет остался человеком, как остались людьми все пять тысяч экспонатов музея, находящиеся на моем попечении. Эти люди важны, могущественны и полны историй – историй, выяснять которые теперь дело моей жизни.

 

Именно за это я люблю дело, которым сейчас занимаюсь. Дни мои очень разнообразны: сегодня я выступаю на телевидении, на моей груди красуется визитка с надписью «Страшная Карла», и я выигрываю золотую тыкву; завтра я уже меняю раствор, в котором хранится грыжа, удаленная в 1750 году; потом наступает день, когда мне надо ехать на киностудию, чтобы проконсультировать актрису, играющую главную роль в каком-нибудь триллере, связанном с моргом. Я много лет проработала в морге, но, как я уже сказала, ирония заключается в том, что тогда у меня не было времени на такие отвлечения, как выступления на телевидении и углубленные исследования. Теперь же, когда мне не приходится на полную ставку работать в прозекторской, я могу поразмышлять о том, насколько безумно тяжела, безумно интересна и безумно содержательна работа лаборанта морга. Сейчас одной ногой я стою в прошлом науки о смерти, а другой ногой – в ее настоящем и будущем.
Работа в морге – это не занятие, ведущее в тупик.
Показать оглавление

Комментариев: 3

Оставить комментарий

  1. tuiquiCalt
    Да, действительно. Я согласен со всем выше сказанным. --- Вы очевидно ошиблись гдз пятерочка, немецкий гдз или гдз 6 класс мегаботан гдз
  2. beherzmix
    Предлагаю Вам попробовать поискать в google.com, и Вы найдёте там все ответы. --- ля я такого ещо никогда не видел ответы гдз, гдз музыка и гдз английский язык гдз муравин
  3. inarGemy
    Я думаю, что это — неправда. --- Жаль, что сейчас не могу высказаться - опаздываю на встречу. Но освобожусь - обязательно напишу что я думаю. досуг 24 иркутск, иркутск досуг смс и индивидуалки досуг в иркутске объявления