ХУШ. Роман одной недели

Глава 6

Комната матери и ребенка

1

Из леса я приехал поздно. Разговор получился слишком длинным и напряженным. А дни чем старше, тем короче. Вот и задержались. Вышел на Балтийском вокзале в нерешительности. То ли ждать маршрутки, то ли идти пешком.

Был риск не успеть в общагу до комендантского часа. Ждать можно долго, а идти и того дольше, если маршрутка подъедет сразу. Такая вот диалектика.

Холодно. После плохо отапливаемой электрички выйти на промозглый ветер, что может быть холоднее? Съежившись, я огляделся. Когда-то я уже ночевал на этом вокзале. Это было после того, как я не смог пройти на паром, отправлявшийся в круиз по скандинавским странам. И тогда от отчаянья я раздал все свои консервы бомжам в порту. Сайру в масле, кильку в томате, худосочные шпроты.

Почти на все деньги, что у меня были, я снял койку в Комнате матери и ребенка на этом вокзале. От обиды я решил умереть с голоду прямо в номере. Купил только двухлитровую бутыль воды, чтоб утолять жажду.

Но почему-то еда не лезла у меня из головы. Я лежал и думал: а правильно ли я сделал, что украл из дома эти консервы и раздал их бомжам? После смерти отца мы жили не слишком богато. Я думал о матери, переживает ли она? Или рада, что наконец-то от меня избавилась? Что я повзрослел и решил жить самостоятельной жизнью. Уезжая, я оставил записку, что еду поступать в техникум в другой город.

Почему-то мне казалось, что она не очень переживает. И от одной этой мысли из глаз моих непроизвольно хлынули слезы. Я плакал от собственной беспомощности и ненужности. И мои слезы лились на мельницу желания покончить жизнь самоубийством. Я уже придумывал, как сведу счеты со своей жизнью. И как совершу этот символичный акт мести миру через саморазрушение в Комнате матери и ребенка.

Помню, я тогда подумал, что шахидов-смертников от самоубийственного теракта может удержать только любовь к своим семьям. Я старался сдерживать себя и плакать тихо, чтобы не услышал коридорный. Но, как я не напрягался, с каждой новой секундой я трясся под одеялом все сильнее и сильнее. И тут меня ударил первый в моей жизни эпилептический удар. Может, я попал в резонанс с нервной энергией, а может, был сильно истощен голодом и бессонными ночами. Помню, ноги мои горели от усталости, и этот жар усталости передавался всему телу. К тому же, подсознательно я уже настроился уморить себя голодом, сделать себе еще хуже.

Как бы там ни было, я вдруг потерял контроль над своим телом разрыдался, трясясь. Теперь уже жидкость текла не только из моих глаз, но и из ноздрей и рта. Не знаю, сколько это продолжалось, но очнулся я с ощущением, словно по мне проехался танк. Тело ломило, голова раскалывалась, мозг, казалось, в трясучке отделили от черепной кости. Возможно, в припадке я даже бился затылком о стену. Брр-ррр.

2

С тех пор удары повторялись раз в два месяца в самые нервные моменты. Как бы мне сейчас не перенервничать! Я стою на остановке уже полчаса, ожидая транспорта и пританцовывая. Помню, когда меня выставили из Комнаты матери и ребенка, в одну из первых ночей я вот так же припрыгивал, чтобы согреться, под музыку, льющуюся, как мне казалось, неизвестно откуда. Я хотел дождаться, когда пролетит короткая ночь.

– Ты что, придурок, сорвался раньше времени? – остановился возле меня какой-то паренек. – Здесь не танцуют, танцпол там, – указал он пальцем, которым секунду назад крутил у виска.

Паренек был не один, а с компанией, видимо, он желал поостроумничать перед девушками.

Сделав вид, что я, собственно, и направлялся на танцпол, я оказался у дверей ночного клуба нового типа. Внизу, в холле первого этажа, многочисленные кафешки, бары и игровые автоматы. А наверху, как в современных кинотеатрах у входа в зал, контролеры надрывали билеты, принимали плату за удовольствие подпрыгивать друг перед другом при шумовых и световых эффектах.

«Хитро, – подумал я, – отдельная плата за каждое отдельное удовольствие. А вкупе искусно расставленные силки для каждого вида мании – будь то игромания, клубомания, женомания или обжорство с изыском. Ведь сегодня люди не хотят покупать кота в мешке».

В общем, я тогда уже нес бред. Усевшись на мягкое кресло, обтянутое синей кожей, я стал наблюдать, как двое мальчишек перекидывали друг другу шайбу по поверхности игрового стола. В руках у них были щитки, похожие на скребки строителей-отделочников. Шайба отскакивала от стен и резко меняла направление. «Аэрохоккей» – одно название игры чего стоит! Представьте, что вы висите вверх тормашками, или хоккеисты обрели крылья. Металлическая гладкая поверхность отражала «Cega Rally», «Virtu Cop 3» и другие грезы подростков.

Странно, как родители их отпустили в такой поздний час, подумал я, глядя на этих подростков. Я сидел и смотрел, пока это мельтешение в глазах не начало меня вводить в состояние гипнотического сна.

Но тут ко мне подошел охранник и щелчком по носу вывел меня из гипноза:

– Эй, подъем! У нас здесь нельзя спать.

– Я в порядке! – сказал я, как боксер говорит рефери после нокдауна. И, ожидая, что в следующую секунду он спросит мое имя и возраст, уже полез в карман за документами.

3

Я старался как можно быстрее прийти в себя и изобразить ясный взгляд.

Но охранник больше ничего не спросил. И тогда, понимая, что не так легко выйти из навалившегося сна, я пошел в туалет умыть лицо.

– Эй, дебил, это не танцпол, это туалет! – цепанул меня все тот же юморист с улицы. Я узнал его по голосу. Видимо, он еще там заприметил для себя безответную жертву.

– Или ты хочешь здесь станцевать для нас стриптиз? – продолжал изгаляться парень. Он мог себе это позволить. «Здоровый бугай, – подумал я, оглядев его в зеркале над раковиной. – И уже пьяный, как и вся компания».

Ничего не оставалось, как терпеть его шуточки, умываясь, словно плевком, горько-соленой грязной водой. Я не хотел с ними связываться. Главное для меня было провести прохладную ночь в тепле. А днем можно будет поспать где-нибудь на лавочке под лучами солнца.

Но, если честно, в тот момент меня еще и страх охватил – их было несколько, пьяных здоровых парней. А я один в незнакомом городе.

Помню, я специально долго умывался, ожидая, когда они натешатся и уйдут из туалета.

Но вода не помогла. От собственного страха и малодушия меня начало тошнить. Стыдно и противно. Примерно с такими ощущениями я не спеша возвращался на свое место. И только подходя, увидел, что у игровых автоматов играющие ребятишки сцепились из-за чего-то с компанией из туалета. Может, не поделили выигрыш или очередность игры. В голове от хлопков, шума автоматов, пистолетных выстрелов, музыки сыпавшихся денег и нескольких бессонных ночей шумело-звенело.

Но даже в таком состоянии я видел боевой пыл мальчишек, которые не испугались, а готовы были в любой момент броситься в драку за своего товарища. Я видел, как тот, что поддевал меня в туалете, и тот, что гипнотизировал меня «Аэрохоккеем», стояли, вцепившись друг другу в горло. Они знали, что за спиной у каждого группа поддержки, и не только моральной. Это придавало им смелости, они были на взводе.

Другие вроде бы разнимали сцепившихся, но на самом деле отталкивали противника, внося свою лепту в противостояние. Я же, находясь в какой-то прострации, – уйти или продолжать наблюдать исподтишка со стороны? – машинально взял скребок, которым минуту назад играли во «Flash Hot», и с яростью ударил по шее того, кто меня поддевал в туалете. Сначала по шее, а потом и по рукам.

Охранники, не разбираясь, выкинули-вытолкали нас всех на улицу, – мол, там, за углом, выясняйте свои отношения. Но холодный ночной воздух поубавил жару. Драться ни у кого уже не было желания. Мы еще недолго выкрикивали в адрес друг друга угрозы и оскорбления, а потом разошлись.

4

Боясь остаться один на один с противником из туалета, я пошел за «своими». Хм, за «своими» – слишком громко сказано. Скорее за теми, за кого впрягся, и больше из-за вновь появившегося страха.

– Ты кто такой? – спросил меня, остановившись, один из них. В глазах этого подростка было столько злой иронии! Мол, откуда ты взялся вообще?

– Я с Нижнего, – ответил я. – Сбежал от матери, вот теперь бродяжничаю сам по себе.

– Что, лает постоянно? – спросил меня главный. Я сразу понял, что он главный. Потому что он дрался, за ним шли и, когда он говорил, все только ехидно улыбались.

– Вроде того, – сказал я. – Вышла замуж за одного козла.

– Вот сука! Ладно, не скули. У нас не скулят. А сразу же все решают. Тебе что – негде жить?

– Негде, – ответил я, понимая, что напрашиваюсь к ним в стаю. Но, с другой стороны, страх не давал мне вернуться в клуб.

– Тогда пойдешь с нами! – решил главный. И это было его последнее слово.

Старшего звали Курт, что значит «волк». Он был лидером этой стаи щенков, обитавшей в подвале заброшенного дома на Лиговке. Разрушенной пустой трущобы, завешанной от посторонних глаз плакатом красивой жизни. Этот дом они отвоевали у взрослых бомжей, убив парочку из них. Причем убивали с особой жестокостью, надрезая мошонку. Чтобы другим было неповадно. Бомжи умирали долго и мучительно.

Если жили они у теплотрассы, то питались от другой теплотрассы – метро, где попрошайничали, собирая милостыню у чужих матерей.

– Тетенька, дайте копеечку. Мне жить негде, меня мамка из дома выгнала! – Такая была формула магических слов. И она действовала. Думая, какие бывают на свете сволочи, женщины со сжимающимся сердцем делились содержимым своих кошельков.

5

Так я познакомился с парнями с Лиговки и влился в их бездомную стаю.

Этой же ночью, что я впервые за последнюю неделю провел под крышей, я узнал обо всех их правилах, распорядке и образе жизни. И возникшая картина поразила меня так сильно, что я не могу придти в себя до сих пор. Спид, туберкулез, наркомания… – вот неполный список болезней, которыми многие из ребят хвастались как боевыми наградами.

Каждый вносил вклад в общак. Сумма взноса составляла пятьдесят рублей в день. Где человек брал эти деньги, никого не волновало. Он мог их украсть, выклянчить или заработать.

Я вспомнил, как однажды, ночуя на вокзале, я, желая узнать, что меня ждет впереди, затеял под утро задушевный разговор с одним бездомным, что постоянно подвергался гонениям уборщицы и вахтера.

– Чего это они так озверели? – спросил я его. – Поспать не дают.

– В шесть часов приходит начальство, вот они нас и шугают. А вечером за полтинник снова пускают.

– А где вас хоронят, если что, если на улице, например, замерзнете?

– Есть здесь одно кладбище-свалка. Там за полтинник похоронят за милую душу.

– А где вы ищете любовь, чтобы согреться?

– Да ходит тут одна алкашка, за тот же полтинник что хошь сделает.

В общем, чего не коснись, все у них было где-то рядом и стоило пятьдесят рублей. И за этот несчастный полтинник в день стая в жестких схватках с конкурентами была вынуждена отстаивать свою помеченную территорию. Зону, где они могли вольготно попрошайничать и воровать.

6

– Ну что, согласен принять наши правила игры? – спросил Курт после того, как я прожил с ними пару дней. Надо сказать, что главным из этих правил было беспрекословное подчинение самому Курту.

– Нет, – ответил я честно. – Я убежал из дома не для того, чтобы кому-то или чему-то подчиняться.

– Смотри сам. У нас здесь никого насильно не держат.

– Я понимаю.

– Только я тебе скажу: в этом городе ты вряд ли выживешь в одиночку. Потому что здесь все территории давно поделены.

Я кивнул. В стае их было девять. Девять диких щенков, каждый из которых стоил своего собрата. Примитивное племя, заключившее общественный договор по Руссо или Гоббсу. Не верящие ни в бога, ни в черта, по этому договору они все ворованное делили поровну. А в случае чего должны были, не раздумывая, умереть друг за друга. В этом и была их сила.

Потом один из них, правда, уйдет, познакомившись с девушкой, которая торговала надувными шариками и детскими игрушками на точке у метро. В шестнадцать лет он, Василий, начнет жить с ней и у нее и тоже станет работать на хозяина: торговать шариками. Один шарик пятьдесят рублей. Мужик.

– В любом случае спасибо за помощь, – улыбаясь, обнял меня Курт. – И знай, мы не забываем, когда нам кто-нибудь помогает.

Я тоскливо улыбнулся, понимая, что рискую вновь, оказываясь не только без еды, но и без крыши над головой, один на один с этим дидактическим городом.

7

Курт был крут. Мне с ним было любопытно общаться. К тому же нас с Куртом сблизила нелюбовь к военным. Он – жертва чеченской войны. Он помнит, как снаряд, разломив оконную раму, угодил в квартиру. В квартиру, где они всей семьей собирались отмечать его день рождения. Залетел и застрял в спинке дивана над спящей грудной сестричкой. «Беги!» – крикнул ему отец, сам устремляясь к маленькой дочери.

Вылетев из квартиры, он услышал страшный взрыв. Последнее, что он видел, повернувшись и согнув голову, это как его окровавленно-обгоревшая мать все еще держит на руках его младшего брата-дошкольника в языках пламени, словно в ореоле света.

С тех пор у Курта нет семьи, а есть только стая. И он не отмечает дни рождения. Семейные праздники не для него. Никто не знает, сколько ему лет, но выглядит он старше остальных. После войны его отправили в дом сирот. Он считает, что его родину и родителей убили, а его самого похитила новая родина-мачеха. Лишив законной матери, бросила его прислуживать себе на задворках и кухнях за ежемесячное пособие-подачку.

Он не чувствовал этот дом родным, он сбежал из интерната и начал бродяжничать. Его с боем ловили, силком возвращали, но он вновь сбегал и опять бродяжничал. В конце концов на него махнули «покусанной рукой», потому что неадекватности «этого дитяти войны» начали бояться даже воспитатели. К тому же внешний вид Курта внушал чувство опасности. Ведь Курт никогда не улыбался и всегда и на всех смотрел исподлобья.

На каждую реплику взрослых он старался огрызнуться. Холодные, потухшие глаза отражали любой злой или ироничный взгляд. А вкупе с острыми скулами и колючей щетиной резко ударяли по самоуверенности самого смотрящего. Он никого не любил и никому из взрослых не верил. Более того, он убеждал своих друзей-подростков никому не верить. Окружающую действительность Курт считал враждебной по отношению к себе и им. «Раз вас бросили родители, то зачем вы нужны чужим дяде и тете, – часто повторял он. – Разве вы не видите, как бомжи подыхают и к ним никто не подходит?»

8

На самом деле, я выяснил, Курта звали Аббас – что значит «хмурый, суровый». Но такое имя, и тем более напрашивающееся производное от него прозвище Абзац, не очень подходит вожаку. И тогда в честь своего кумира, не Курта Кобейна, а черного волка, сожравшего в горном лесу дикого кабана, он взял себе новое прозвище Каракурт.

«Люди хуже зверей, – говорил он, – потому что признают только своих детей». Он считает, что вправе взять оружие, вправе отомстить за свою семью, вправе отвечать бомбой на бомбу. Теперь он живет лишь мыслью о мести. Мести за себя, своих близких, за попранное достоинство своего народа и своей семьи.

Ему постоянно мерещатся какие-то кровавые образы этой мести. Глядя в его злые фанатичные глаза, я понимаю, что у него больше оснований мстить этому миру. Прощаясь с ним, я чувствовал, что рано или поздно обязательно вернусь, чтобы воспользоваться силой Каракурта. Потому что стая – это сила, и эта сила рано или поздно должна была мне понадобиться. А когда она мне понадобилась, я привел Курта в нашу группу ХУШ.

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий