Лучшая зарубежная научная фантастика: После Апокалипсиса

Война миров

Все неизбежное становится общепринятым.
Огонь неизбежен. Вселенная наполнена топливом и искрами. Химические элементы создают недолговечный холодный огонь, а звезды горят с расточительной роскошью, и, хотя аннигиляция материи глубоко оскорбляет реальность, в результате получается самое восхитительное пламя.
Жизнь неизбежна. На самом деле жизнь — это очень сложный, обладающий сознанием огонь, поначалу холодный, но часто становящийся пугающе горячим. Жизнь — это огонь, способный мыслить и действовать в соответствии со своими странными идеями. Жизнь нуждается в топливе, в способе поддерживать свое горение, и поэтому эгоизм — первое правило для любого разума. Но трехсот миллиардов звезд и триллионов планет недостаточно, чтобы обеспечить ее топливом. Жизнь зарождается слишком часто и слишком легко, а Галактика, наполненная неистовыми звездами и холодными планетами. так привлекательна. Если какой–то живой огонь свободно и беспрепятственно поглотит один маленький мир, много ли от этого будет вреда, много ли опасности?
Опасность, жестокая и отвратимая, возникнет тогда, когда другой огонь заметит этот захват и сам устремится к такому же легкодостижимому миру, а вслед за ним еще тысячи огней проделают то же самое. Ни один огонь не захочет остаться в стороне, и вскоре вся Галактика превратится в преисподнюю.
Поэтому и мораль тоже неизбежна. Любой разум цепляется за этические нормы. Любые два огня обязаны иметь общие представления о добре и зле. И первый из таких законов должен гласить: ни один отдельный огонь не может претендовать на небесные сферы, если того не требует необходимость поддержания мира. Так что любой, даже самый холодный и примитивный огонек имеет право на безопасность и объявляется священным.
* * *
Город опустел, но отнюдь не затих. Под землей все еще грохотало, но уже слабей. Где–то пищали мыши, гукала расхрабрившаяся сова, а люди беспрерывно переговаривались в темноте, обсуждая новости и с тоской вспоминая прошлое. Несколько парочек страстно занимались любовью. Кто–то молился, хотя и без особой надежды на то, что его слова будут услышаны. Выжившая из ума старуха несла всякий вздор. Наконец ее муж заявил, что устал от ее болтовни и пойдет на улицу встречать рассвет.
Блох стоял посреди Пендера, когда на улице кто–то появился. Это был тот самый старик, чей отважный дуб остановил катящегося космического пришельца. Бесполезное яйцо давно уже подняли краном на грузовик Национальной гвардии и куда–то увезли. Мелкие обломки корабля, собранные в контейнер внушительных размеров, дожидались той поры, когда за них возьмутся исследователи, что на самом деле вряд ли случится. А вот покореженные машины так и остались лежать на месте крушения. Блох мог различить маркировку шин, засохшие капли крови на асфальте и светловолосую куклу Барби, забрызганную смерзшимися мозгами брата ее хозяйки.
Старик вышел на крыльцо, посмотрел на неизвестно откуда взявшегося призрака, поразмыслил и сказал:
— Эге.
Никто больше не охотился за Блохом. Поначалу монстра разыскивали по всему городу, но затем паника улеглась, уступив место новой и куда более истеричной. Один монстр — это сущие пустяки в сравнении с тем, что приближалось с востока. Солдаты Национальной гвардии, полицейские и всевозможные добровольцы скорчились на дне придорожных канав, готовые открыть огонь по пришельцам из своих жалких и бесполезных железяк.
Старик подумал, не вернуться ли в дом, но был слишком дряхлым, чтобы по–настоящему испугаться. К тому же ему не очень хотелось снова слышать бредни своей жены. Поэтому он спустился с крыльца, прошаркал по лужайке и остановился, прислонившись спиной к треснувшему стволу дерева. Затем снял с головы шерстяную шапочку, пару раз провел ладонью по лысине и медленно, безразлично проговорил:
— Я тебя узнал. Ты тот самый парень, что первым забрался в яйцо.
Блох посмотрел на старика, потом на восток, где по небу уже расплывались пятна света. Только это был не восход солнца. Яркая пурпурная полоса тянулась по всему восточному горизонту.
— Ты знаешь, что с тобой случилось? — спросил старик.
— Может быть, — ответил Блох и поднял отливающую золотом руку. — Машина пробралась в меня и начала перестраивать. А потом поняла, что я живой, и куда–то сбежала.
— А почему она сбежала?
— Потому что жизнь бесценна. Машинам не разрешается изготовлять оружие из разумных существ.
— Так ты, значит, остался недоделанным?
— Не больше, чем на три процента.
Старик передвинулся так, чтобы погреться в исходящем от Блоха тепле.
— Ты так и останешься здесь стоять? — спросил он, взглянув в серое лицо Блоха.
— Да, бой отсюда хорошо будет видно.
Старик посмотрел на восток, потом на Блоха. Он выглядел озадаченным и немного заинтригованным. Слабая улыбка мелькнула скорее в его глазах, чем на губах.
— Но здесь стоять опасно, — предупредил Блох, повинуясь какому–то новому инстинкту. — Вы проживете дольше, если спрячетесь в подвале.
— Насколько дольше?
— Думаю, секунд на двадцать или тридцать.
Старик попытался рассмеяться, потом попробовал выругаться. Ни с тем, ни с другим ничего не вышло.
— Если разницы нет, то я лучше постою здесь и посмотрю представление.
Пурпурная полоса стала шире и ярче, и первый порыв ветра закачал верхние ветки дуба.
— Сюда кто–то идет, — сказал старик.
Отсюда много всего было видно, что правда, то правда. Но, проследив за взглядом старика, Блох никого не увидел.
— Может, этот солдат охотится за тобой, — предположил старик.
— Какой еще солдат?
— А может, это просто дезертир. Я не вижу у него оружия. — На этот раз у старика получилось выдавить кислый смешок, покачивая одновременно головой. — Не стоит его осуждать. Учитывая обстоятельства.
— О ком это вы? — спросил Блох.
— Ты его не видишь? Старого пехотинца прямо посреди дороги?
Кроме них двоих на Пендере не было ни души.
— Ну не показалось же мне? Еще три минуты назад я не был сумасшедшим, и сомневаюсь, что за столь короткое время это изменилось.
Блох никого не видел, но почувствовал движение. Что–то большое и внушительное внезапно подошло к нему, и инстинкт хладнокровно подсказывал: этот солдат–невидимка прекрасно его видит.
— Как он выглядит, этот ваш солдат?
— Немного похож на тебя, — ответил старик.
Очень странно, второго серого монстра здесь быть никак не могло.
— А теперь он зовет тебя, — сказал старик.
— Как он меня зовет?
— «Мелюзга», или что–то вроде того.
И тут Блох прямо перед собой увидел брата.
* * *
Мэтт всегда походил на отца, но сейчас особенно. Он внезапно стал взрослым. Это был уже не тот выбритый наголо парень с пивной отрыжкой, что приезжал в отпуск прошлой осенью. И не тот режущий суровую правду солдат, которого Блох видел в скайпе неделю назад. Ничего от прежнего Мэтта не стерлось и не сморщилось, но теперь он выглядел точь–в–точь как отец на старом видео — невысокий крепкий мужчина с короткими ногами и широкими плечами, готовыми выдержать любой груз. Он был в той форме, которую носили солдаты в Йемене, только слишком чистой и слишком хорошо выглаженной. Но больше всего напоминало папу измученное бессонницей лицо Мэтта. Его большим глазам приходилось видеть вещи и похуже того, что происходило сейчас, но после всех испытаний и тревог, каких младший брат и вообразить себе не мог, этот человек все еще был способен улыбаться.
— Как дела, мелюзга? — спросил Мэтт.
Но Блох своим кукольным голоском ответил:
— Ты не мой брат.
— С чего ты взял?
— Я чувствую. Ты вообще не человек.
— И это говорит светящийся монстр, одетый в трусы из стекловолокна!
Мэтт рассмеялся, и старик вместе с ним. Потом брат прищурился и спросил:
— Ты меня боишься?
Блох покачал головой.
— Ты должен бояться. Я теперь очень крутой чувак.
Мэтт прошел мимо Блоха и старика, оглянулся и сказал:
— Пойдем, монстр. Нам нужно обсудить кучу всякого дерьма.
Длинные ноги быстро догнали короткие.
Когда они повернули за угол, Блох спросил, куда Мэтт его ведет. Брат ничего не ответил. Старик больше не смотрел им вслед, он прислонился к раскуроченному «Бьюику» и внимательно изучал пурпурные огни в далеком, потрясающе красивом небе.
— Мы идем в зоопарк, — догадался Блох.
Мэтт, казалось, собирался кивнуть, но передумал. Он открыл рот, чтобы сказать какие–то слова, но промолчал. Потом посмотрел на великана, стоявшего перед ним.
— Ты чего? — поинтересовался Блох.
— Знаешь, что такое приключение?
— Конечно.
— Нет, не знаешь, — сказал Мэтт. — Когда я отсылал тебе той ночью сообщение, стоя у казармы, я не сомневался в своей скорой смерти. И это не казалось мне страшным. Адский монстр падал с небес, и с миром все было кончено, но что я мог сделать? Ничего. Это не мина, заложенная под дорогой. Это не пуля, летящая в голову. Никакого разъедающего душу ожидания. Оставалось только смотреть, как все произойдет.
Но космический корабль оказался лишь началом. Словно мягчайшее волшебное одеяло, он опустился на меня и на все вокруг. Активный аспект нашел меня и вцепился в мой потенциал. Примерно так, как было с тобой, только еще сильней. Я узнал тонны всякого сумасшедшего дерьма. То, что я помнил из прошлой жизни, до сих пор со мной, это мое ядро, но к нему теперь примешана куча новых сведений. То же самое случилось и с солдатами моей части, и с простыми жителями Йемена, и даже с местными плохими парнями. Нас перестроили и подключили к новой работе, но это даже не напоминало призыв в армию, так как все мы теперь понимали устройство Вселенной, и наша работа была самой лучшей из всего, что мы делали в своей жизни.
Они миновали дом, в подвале которого Блох прятался прошлой ночью.
— Так что там насчет устройства Вселенной? — спросил он.
— Мы не одиноки во Вселенной, как ты уже понял. Но мы никогда и не были одиноки. Земля еще не появилась на свет, а галактика уже кишела разумными существами и всевозможными планами, ожидавшими реализации. Некоторые из этих проектов уже завершили, но имелись и другие, пугающие своим масштабом и сложностью. Требовалось слишком много энергии, чтобы выполнить задуманное. Слишком много разных существ хотели урвать свою долю, но они смогли между собой заключить перемирие. Такие планеты, как Земля, казались заманчивым источником энергии — их запретили трогать. Они были необычными. На Земле зародилась собственная жизнь, как и на ста шести планетах, спутниках и больших кометах. И все это в одной только Солнечной системе. Даже самая примитивная жизнь была защищена законом и машинами. Хотя «машины» — не самое удачное слово.
— Значит, мы живем в зоопарке, — сказал Блох.
— «Зоопарк» — тоже паршивое словечко, но примерно так все и было устроено до сих пор. — Мэтт повернул на перекрестке, выбрав не ту дорогу, какой Блох обычно ходил в школу. — Законы и правила — вот что объединяет все живое. Эта система старше наших гор. Она охраняла Землю от вторжений. Но не всегда. Если хочешь знать, это не первый случай, когда Землю захватывали пришельцы. Думаешь, динозавры погибли из–за падения метеорита? Такого не могло случиться. Если какая–нибудь комета представляла опасность, ее слегка отталкивали в сторону, и все снова было в порядке. Это еще одно преимущество жизни в зоопарке, и думаю, что нам стоило бы поблагодарить своих защитников. Если бы мы знали об этом, разумеется.
— Так кто же их убил?
— Ти–Рексов? Ну, это с какой стороны посмотреть. Корабль прилетел из глубин космоса, и ему удалось проскользнуть сквозь защитную сеть, которая, между прочим, никогда не была настолько безупречной, как задумывалось. Разве не так всегда и случается? Динозавры оказались заражены активными аспектами, увеличившими их мозг и обучившими новым навыкам. Но потом сюда прислали защитников, и началась битва. Всемирная война в целом шла успешно для защитников, но не совсем. На какое–то недолгое время создалось впечатление, что, возможно — всего лишь возможно, — перестроенная Земля сумеет отразить любую атаку.
Но машинам из космоса удалось провести зачистку. Зачистка — это отвратительная и жестокая тактика. Защитники вызвали вспышки на Солнце, направили всю энергию на Землю и выжгли ее до коры. Но это была самая легкая часть задачи. Требовалось еще многое сделать, чтобы восстановить все заново, и вероятный сценарий восстановления отпечатан в горных породах. Динозавры оказались дефектными и ненадежными. Вот откуда взялись кратеры. Вот откуда взялся иридиевый слой. Вот почему группа маленьких животных, таких как ты и я, получила свой шанс, и этот мир продлился примерно шестьдесят пять миллионов лет.
Невысокие дома и сбросившие листву деревья вдоль улицы оборвались у высокой, увитой поверху колючей проволокой ограды из металлической сетки.
— У этой войны две стороны, — продолжал Мэтт. — В ней много всего хорошего и никакого зла. Забудь о зле. Космический корабль, несущий новые возможности, атаковал Землю и занял половину планеты в считаные минуты. Сто миллиардов мин спрятаны глубоко в грунт. Каждая из них — это микроскопическая машина, и она ждет, ждет, ждет своего часа. С тех пор мне неоднократно приходилось сражаться с минами–ловушками. В моем нынешнем восприятии эта война длилась сто лет. Я видел всякое, и всякое случалось со мной. Я встречал существ, каких ты даже представить себе не можешь, и машины, принцип действия которых я сам не могу представить, и ничто не давалось мне легко. А теперь я повторю свой вопрос: знаешь ли ты, что такое приключение?
— Думаю, что знаю.
— Нет, мелюзга, пока ты еще ничего не знаешь.
Сетка ограждала восточную границу зоопарка. Гвардейцы проделали в ней дыру, чтобы затащить громоздкое оборудование, не проходившее в служебные ворота. В ближней к ограде клетке стоял на открытом месте верблюд–бактриан — лохматый, невозмутимый, безмозглый.
Блох пролез в дыру, но брат остался снаружи.
— Ну хорошо, скажи мне: что такое приключение?
Голос Блоха стал несколько глубже, да и сам он приободрился.
— В жизни случается много всякой ерунды, иногда забавной, но чаще всего скучной. Так бывает со всеми, и со мной тоже. Последние сто лет моей жизни были увлекательными и обычными, опасными и совершенно унылыми — когда как. Я часто сражался и уверен, что именно этого я всегда и хотел. У нас полно преимуществ: мы атаковали неожиданно, противник хуже нас вооружен, к тому же мы выбрали для вторжения восьмую или девятую позицию в списке самых выгодных целей.
— А какая первая? — спросил Блох.
— Самый лакомый кусок — это Юпитер. И не только из–за размеров. Его биосфера в тысячу раз интересней земной.
Мэтт стоял, подбоченившись, напротив дыры в ограде.
— Да, на нашей стороне неожиданность и скорость, но, возможно, этого не хватит, чтобы достичь цели. Мы справимся с минами–ловушками и с укреплениями защитников, но боюсь, нам не устоять против зачистки. Если хочешь знать, все закончится так же ужасно, как в пермском периоде. За четыре дня Земля стала могущественной, а потом почти все погибло. Вероятно, то же повторится и теперь. И знаешь, что самое противное? Скорее всего, фальшивые окаменелости представят людей злодеями, будто мы сами виноваты в том, что загрязнение и жара уничтожили наш мир. И теперь свой шанс получат заборные игуаны и тараканы.
У Блоха по щекам потекли слезы.
— Приключение, — усмехнулся Мэтт. — Нет, это не те безумные героические глупости, которые ты вытворял всю свою жизнь. Приключение — та история, которую ты сможешь потом рассказать. То, что ты выберешь из обычных и скучных событий, потом сплетешь из них узор и отдашь в подарок другому. Твоя история.
Блоху стало совсем не по себе.
— Ну что, мелюзга, страшно?
— Нет.
— Хорошо, — сказал брат, вытащил из кармана бусы и протянул Блоху. — А теперь иди. Тебе здесь кое–что нужно сделать.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий