Лучшая зарубежная научная фантастика: После Апокалипсиса

Пол Корнелл
Копенгагенская интерпретация

Далее следует динамичный, но довольно странный рассказ Пола Корнелла из цикла о приключениях шпиона Джонатана Гамильтона, участника Большой игры, имевшей место в Европе середины XIX века, в мире, где развитие технологий пошло по совсем другому пути. В этот цикл также входит рассказ «Исчезнувший пруссак» («One of Our Bastards Is Missing»), недавно награжденный премией «Хьюго». Эти рассказы чем–то напоминают повести Чарльза Стросса о Руритании. Бывшая пассия Гамильтона внезапно появляется вновь при весьма необычных обстоятельствах, она становится причиной цепи неких событий, с которыми необходимо справиться герою, чтобы предотвратить конец света. Гамильтон делает это ярко и эксцентрично, напоминая Джеймса Бонда или скорее героя Пола Андерсона Доминика Фландри, который, как мне кажется, и является его прямым предшественником.
Британский писатель Пол Корнелл — автор романов и комиксов, а также сценарист телевизионных программ. Самыми известными стали его романы «Кое–что еще» («Something More») и «Британское лето» («British Summertime»). Он также писал сценарии для сериалов «Доктор Кто», «Робин Гуд» и «Первобытное» производства Би–би–си, «Капитан Британия» от «Марвел Комикс», участвовал в создании новеллизации по сериалу «Доктор Кто» и составлял сборники по этой вселенной и многим другим комиксам. Несколько серий «Доктора Кто», снятых по его сценариям, дважды были номинированы на премию «Хьюго». Кроме того, Корнелл получил премию Гильдии сценаристов США. В последнее время он обратился к коротким рассказам, которые публиковались в журналах «Fast Forward 2», «Eclipse 2», «Asimov’s Science Fiction» и «The Solaris Book of New Science Fiction», том третий.
Смотреть на Кастеллет лучше всего вечером, когда древняя крепость озарена тысячами светлячков и превращается в маяк для всех, кто прибывает в экипаже и глядит на город сверху. Здесь расположены знаменитый Копенгагенский парк, оборонные сооружения, включая штаб–квартиру Службы военной разведки Дании, а также единственная ветряная мельница, выполняющая скорее декоративную, нежели прикладную функцию. Над Лангелиние дуют сильные ветра, и после захода солнца вросший в землю китовый скелет отзывается сочувственным воем, слышным даже в Швеции.
Гамильтон прибыл дипломатическим экипажем, без документов и, как предписывалось этикетом, без какого–либо оружия или складок — как совершенно штатское лицо. Он проводил взглядом экипаж: тот, покачиваясь на ветру, тяжело поднялся над парком в темнеющее небо и круто взял на юго- запад, скользя на складке, которую создавал у себя под полозьями. Гамильтон не сомневался, что Отдел внешних сношений регистрирует все до мельчайшей детали. В дипломатическую почту, конечно, никто не заглядывает, но все прекрасно знают, куда эта почта направляется. Через ворота из исцеленной бронзы он вышел из парка и спустился по лестнице в дипломатический квартал, не думая ни о чем. Он всегда так поступал, когда у него не было ответа на насущные вопросы, — это лучше, чем без конца крутить их в голове, дожидаясь, пока они сотрутся в порошок.
Улицы Копенгагена… Дамы и господа, выходящие из экипажей; изредка — проблеск триколора из перьев на шляпе… Хуже того, один раз он увидел накинутый на плечи тартановый плед. Гамильтон поймал себя на гневной реакции, но затем узнал цвета Кэмпбеллов. Их носитель, юноша в вечернем костюме, был из тех глупцов, что подцепляют в баре иностранный акцент и готовы на любые запретные действия в бессильном протесте против всего мира. На этом шотландцы их и ловят. Собственный гнев вызвал у Гамильтона раздражение: он не сумел сдержать себя.
Он прошел мимо фасада британского посольства, где стоял на страже Ганноверский полк, свернул за угол и немного подождал в одном из тех удобных темных переулков, что составляют альтернативную карту дипломатических кварталов по всему миру. Через несколько мгновений рядом распахнулась дверь, лишенная каких–либо отличительных признаков. Его пригласили внутрь и взяли у него пальто.
* * *
— Девушка пришла к парадному входу, кажется, чем–то расстроенная. Она заговорила с одним из наших ганноверцев, рядовым Глассманом, и сильно разволновалась, когда он не смог ее понять. По–видимому, она решила, что ее не поймет никто из нас. Мы пытались провести ее через осматривающее устройство в вестибюле, но она и слышать об этом не хотела.
Посла звали Байюми, это был мусульманин с сединой в бороде. Гамильтон уже встречался с ним однажды, на балу во дворце, балансировавшем на верхушке одной–единственной волны, которая была выращена из океана и удерживалась на месте в знак присутствия членов королевских семей трех великих держав. Как ему и следовало, дипломат держался корректно и обходительно, так что казалось, будто его высокий пост совсем не имеет веса. Возможно, он и в самом деле не чувствовал бремени своих обязанностей.
— Так значит, она может быть вооружена? — Гамильтон заставил себя сесть и теперь сосредоточенно разглядывал завитки волокон пушечного дерева на лакированной поверхности посольского стола.
— Она может быть сложена в несколько раз, как оригами.
— Но вы уверены, что это действительно она?
— Видите ли, майор… — Гамильтон узнал этот момент разворачивания дипломатических способностей континентального посла. По крайней мере, они имелись. — Если возможно, я бы предпочел, чтобы мы решили этот вопрос, не компрометируя достоинство девушки…
Гамильтон оборвал его:
— Ваши люди не доверили курьеру ничего, кроме ее имени и предположения, что один из здешних солдат может быть скомпрометирован. — Это была настолько грубая работа, что в ней чудилась угроза. — В чем дело?
Посол вздохнул.
— Я взял себе за правило, — сказал он, — никогда не спрашивать даму о ее возрасте.
* * *
Вначале ее поместили в вестибюле, закрыв на этот день посольство для всех других дел. Позже к вестибюлю присоединили бункер охраны, проделав в стене дверной проем и устроив внутри небольшое помещение для девушки.
От остального посольства оно отделялось складкой, сквозь которую пропустили свет, так что Гамильтон мог наблюдать за девушкой на интеллектуальной проекции, занявшей большую часть стены одного из множества неиспользуемых офисных помещений посольства.
Увидев ее лицо, Гамильтон чуть не задохнулся.
— Впустите меня туда.
— Но что если…
— Если она меня убьет, никто не пожалеет. И как раз потому она не станет этого делать.
* * *
Гамильтон вошел в помещение, созданное из пространства, стены которого отблескивали белым для визуального удобства находящихся внутри. Он закрыл за собой дверь.
Девушка посмотрела на него. Возможно, в ней шевельнулось узнавание. Она колебалась в нерешительности.
Гамильтон уселся напротив.
Она вздрогнула, заметив, как он оглядел ее: он смотрел совсем не так, как незнакомый человек должен смотреть на даму. Возможно, это дало ей какой–то намек. Впрочем, ее реакция могла и ничего не значить.
Тело определенно принадлежало Люстр Сен–Клер: коротко стриженные волосы, пухлый рот, очки, вносившие оттенок манерности; эти теплые, обиженные глаза.
Но ей не могло быть больше восемнадцати. Установленные в его глазах ссылки подтверждали это; любая возможность косметического эффекта исключалась.
Перед ним определенно была Люстр Сен–Клер. Та самая Люстр Сен–Клер, которую он знал пятнадцать лет назад.
— Это ты? — спросила она. По–енохийски. Голосом Люстр.

 

 

Ему было четырнадцать. Он впервые покинул Корк, отданный по контракту в Четвертый драгунский за долг отца, гордый тем, что наконец сможет выплатить его честной службой. Ему еще предстояло пообтесаться и затем приобрести новые острые углы в Кибл–Колледже. Его расквартировали в Уорминстере; он был кадетом до мозга костей, однако ему приходилось водить компанию с людьми других классов, которые любили посмеяться над его аристократическим ирландским акцентом. Его вечно спрашивали, скольких тори он убил, и он никогда не мог найти подходящего ответа. Лишь годами позже ему пришло в голову, что надо было говорить правду: сказать «двоих» и поглядеть, насколько это их потрясет. Он чрезвычайно болезненно осознавал собственную девственность.
Люстр была одной из тех молодых дам, в обществе которых ему позволялось показываться в городе. То, что она старше него, чрезвычайно льстило Гамильтону, особенно учитывая ее немногословность, робость, неспособность его подавить. С ней он мог быть смелым. Порой даже чересчур смелым. Они постоянно то встречались, то расходились. На балах она опиралась на его руку — в трех случаях ей даже не понадобилась карточка, — потом предположительно уходила к какому–нибудь другому кадету. Однако Гамильтон, к досаде Люстр, никогда не воспринимал других ее ухажеров всерьез, и она всегда возвращалась к нему. Как подсказывал его теперешний внутренний календарь, все эти глупости продолжались меньше трех месяцев. Невероятно… Сейчас они казались годами, высеченными в камне.
Он никогда не был уверен, питает ли она к нему хоть какую–то привязанность, вплоть до того момента, когда она посвятила его в свои таинства. Хотя в ту ночь они даже поссорились, но по крайней мере после этого некоторое время были вместе, какой бы неловкостью и испугом это ни сопровождалось.
Люстр работала секретаршей у лорда Сёртиса, но в ту ночь величайшей близости она призналась Гамильтону, что по большому счету это неправда, что она одновременно исполняет функции курьера. В ее голове сидело зерно дипломатического языка, и время от времени ее просили произнести слова, после которых оно прорастало в ней, и тогда она забывала все другие языки и становилась чужеземкой для любой страны, если не считать десятка человек при дворе и в правительстве, с кем она могла общаться. В случае же плена Люстр должна будет произнести другие слова — пакет у нее внутри принудит ее к этому, — после чего не только в ее речи, но в мыслях и памяти останется лишь такой язык, на котором не говорит никто другой, и никто другой не будет способен его выучить. В таком виде ей придется жить до самой смерти — скорый приход которой, учитывая отрезанность девушки от всего остального человечества, образующего равновесие, будет не только вероятен, но и желателен.
Люстр рассказала ему об этом так, словно говорила о погоде. Не с отрешенностью, которой Гамильтон научился восхищаться в своих солдатах, но с фатализмом, вызвавшим у него в ту ночь слабость и испуг. Он не знал, верить ей или нет. Именно кажущаяся убежденность девушки в том, каким будет ее конец, заставила его той ночью возмутиться, повысить голос, снова начать это бесконечное трение друг о друга двух еще не до конца сформировавшихся личностей. Однако на протяжении последующих недель он начал отчасти ценить эти признания, научившись смиряться с ужасным бременем, что взваливала на него Люстр, и слабостью, которую она таким образом проявляла — если все это действительно было правдой, — из чувства восхищения перед девушкой.
Ему довелось совершить еще множество глупых и страшных поступков, пока он был кадетом. Не раз он думал, что потом пожалеет, — но что толку жалеть? Тем не менее одного он так и не сделал: не вышел из своей маленькой комнатушки над гостиницей, не отправился прямиком в свою казарму и не попросил о личном разговоре с лейтенантом Рашидом, чтобы рассказать ему, что эта так называемая дама сочла возможным поделиться с ним тайной своего положения. Этого он не сделал на протяжении всех тех недель, что ему оставались.
И вот, как рок в греческой трагедии или ответ на слишком редкие молитвы, незавершенное дело возвращается к нему снова.
Шестью месяцами позже Люстр Сен–Клер поехала с его светлостью в Лондон, после чего перестала отвечать Гамильтону на письма.
О том, что она исчезла, он узнал лишь потому, что встретил на каком–то балу одного из ее друзей, отвлек даму, державшую его под руку, и подошел засвидетельствовать свое почтение. Тогда–то он и услышал, какой это был ужас, сколько пролилось слез и что ни одна из девушек в услужении у лорда Сёртиса не знает, что случилось с Люстр.
Гамильтон скрыл тогда свои чувства. И продолжал скрывать их впоследствии. Он раскопал об этом деле все что смог — то есть почти ничего. Он поднял все газеты за тот день, какие смог достать, и обнаружил упоминание о дипломатическом инциденте между Сент–Джеймсским двором и датчанами: оба винили друг друга в «недоразумении», в описание которого автор статьи по долгу службы не имел права углубляться более детально, но оно, несомненно, произошло по вине датчан с их вечными заскоками. Читая между строк, Гамильтон смог понять, что нечто потерялось — вероятно, дипломатическая почта. Возможно, эта почта включала в себя Люстр, или это и была Люстр…
А затем его полк внезапно подняли по команде, и он оказался надолго оторван от всего этого.
Месяцы, годы его мутило от того, что он носил в себе, начиная с огромного и внезапного страха тут же, прямо перед ним. Это бремя постоянно висело на нем, лишь постепенно облегчаясь. Однако дело так ничем и не кончилось. К тому времени, как его повысили в звании и начали поручать ему работу в штатском, Гамильтон привык успокаивать совесть, заверяя себя, что у него нет никаких конкретных деталей, которые он мог бы передать своему начальству. Девушка слишком много болтала и не умела вести себя в окружающем мире — но это ведь не доказательства, а всего лишь ощущения.

 

Этим все и исчерпывалось вплоть до сегодняшнего утра. И вот он вновь услышал ее имя — из уст Турпина, стоя на своем посту перед зданием Королевской конной гвардии.
Имя и новость о ее возвращении после того, как ее пятнадцать лет считали мертвой.
Гамильтон сумел скрыть, насколько эта новость взволновала его. Теперь у него хорошо получалось; его ирландская кровь нынче содержалась в английском сосуде.
Наконец–то он узнал детали, о которых из осторожности запрещал себе спрашивать с тех пор, как начал выполнять задания в штатском. Тогда, годы назад, Люстр была послана в Копенгаген для стандартного обмена информацией, поскольку сведения сочли слишком деликатными, чтобы доверить их вышивке или чему–либо еще, что подвержено прихотям человека и Господа. Турпин не сообщил ему, в чем состояла информация, только то, что она имела пометку «для их величеств», а это означало, что к ней могли иметь доступ лишь коронованные особы определенных мировых держав и избранные ими консультанты. Люстр усадили в парке, где ее встретили агенты датской Службы безопасности и проводили во дворец Амалиенборг. Предположительно. Поскольку ни ее, ни их во дворце не видели. Они попросту не дошли туда, и, выждав установленный час невмешательства, в течение которого предположительно считалось, что они могли отправиться в паб или зайти куда–нибудь перекусить, датчане подняли тревогу. Не нашли ничего; никто ничего не видел. Идеальное похищение — если это вообще было похищение.
Великие державы были в панике, сказал Турпин. Они ожидали, что нарушится равновесие, что вот–вот начнется война. Армии по всему континенту и Солнечной системе направлялись к портам и станциям экипажей. Гамильтону припомнился тот внезапный смотр, когда его полк услали месить сапогами грязь в Портсмуте. И как потом вскорости объявили, что это просто еще одни учения. Предшественник Турпина в результате того события потерял работу, а затем и жизнь: несчастный случай на охоте, хотя много ли в нем было случайности — бог весть.
Этим утром Гамильтону хватило здравого смысла промолчать о том, что содержавшаяся у Люстр в голове информация должна была иметь необычайную ценность, если ее утеря означала конец священного доверия для всех причастных к общественной жизни, конец всего. При мысли об этом его снова замутило, ибо натянулась ниточка, связывавшая важность того, что девушка носила в себе, с ее способностью говорить.
— И что, эти сведения по–прежнему так же деликатны? — спросил он.
Турпин кивнул.
— Поэтому я и посылаю вас. И именно поэтому вам предстоит кратко ознакомиться с енохийским. Мы предполагаем, что она будет способна говорить только на нем — по крайней мере, мы на это надеемся. От вас потребуется понять то, что она сможет сообщить, и действовать на месте в зависимости от услышанного. Альтернативой было бы отправить войска, чтобы вытащить ее оттуда, — а в настоящее время мы не совсем готовы вторгнуться в Данию.
В его тоне не было и намека на иронию. Говорили, что старого безумца, короля Фредерика, забавляла мысль о том, что его государство доставляет неудобства великим державам. Что он стремился к новым приобретениям в Солнечной системе помимо нескольких крошечных камешков, на которых, словно на куске бекона, сейчас проступала надпись «Dansk».
Теплота оказанного Турпином доверия помогла Гамильтону справиться со старой слабостью. Он ознакомился с языком и вступил в экипаж, чтобы пересечь бурные воды, с чувством, что его слишком мало уговаривали, однако и не желая напрашиваться, ощущая в себе обреченность и готовность умереть.
* * *
И вот перед ним Люстр. Впрочем, она ли это?
Быть может, это выращенный гомункул с достаточным объемом поверхностной памяти, чтобы распознать его?.. И говорить по–енохийски? Нет, конечно же, было бы невозможно запихнуть так много в такой убогий крошечный мозг. К тому же придать подобному объекту настолько конкретную индивидуальность — это уже чересчур, до такого не опустилась бы даже австрийская военная разведка. Может, перед ним реальная личность с выращенными чертами лица, соответствующими молодой Люстр? В принципе такое возможно. Но в чем смысл, учитывая, что она тотчас же попадет под подозрение? Почему не сделать, чтобы она выглядела на тот возраст, в котором должна быть сейчас?
— Да, — произнес он по–енохийски. — Это я.
— Так значит… это правда, видит Бог! То, в чем не было сомнения с тех пор… с тех пор, как я вернулась.
— Вернулась откуда?
— Мне сказали, что прибыло какое–то важное лицо, чтобы меня увидеть. Это ты?
“Да.
Она смотрела на него так, словно едва могла поверить.
— Мне нужна защита. Когда мы вернемся в Британию…
— Не раньше, чем я узнаю…
— Ты знаешь не хуже меня, что эта комната, это здание…
— Когда ты входила — когда здесь еще был вестибюль, — почему ты не позволила, чтобы тебя осмотрели?
Она тяжело вздохнула, губы вытянулись в тонкую линию. Внезапно все вернулось на круги своя: они опять ссорились. Идиоты. Все те же идиоты. Когда так много поставлено на карту!
Он должен был им рассказать. Им следовало послать кого–нибудь другого.
— Послушай, — сказала она, — сколько времени прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз?
— Лет пятнадцать, плюс–минус.
Он вновь увидел на ее лице потрясение. Словно ее постоянно ранила одна и та же новость. Любые ее отголоски.
— Я видела даты, когда выбралась, но не могла поверить. Для меня… прошло четыре года. А точнее… на самом деле, вообще нисколько.
Гамильтон был уверен, что ничто не могло бы привести к такому результату. Он тряхнул головой, временно откладывая загадку в сторону.
— Пакет в сохранности?
— Как это похоже на тебя, вот так скакать от одного к другому! Да. Поэтому я и отказалась проходить через осматривающее устройство. Об этих машинах много всего рассказывают, особенно о той, которая здесь. Я могла начать болтать!
Однако то же самое сказал бы и гомункул или подставное лицо. Гамильтон поймал себя на том, что хмурится, глядя на девушку.
— Расскажи мне, что произошло. От начала до конца.
В этот момент позади них послышался тихий звук. Оттуда, откуда не могло доноситься никаких звуков. Как будто в стенку стукнулся тяжелый предмет мебели.
Люстр вздрогнула, повернулась в ту сторону…
Гамильтон прыгнул на нее.
Позади него полыхнуло пламя.
А потом его швырнуло в воздух — вверх, вбок, потом обратно вниз!
Он приземлился и кинулся вбок, чтобы перехватить Люстр, которую выбросило из кресла, с грохотом улетевшего куда–то в сторону. Комната хлестала его по глазам: молочно–белое пламя, бьющее дугой. Две пробоины, в каждой колыхалось по полпомещения. Взрыв стремительно распространялся по стенам.
Направленный заряд, — отметил Гамильтон той частью своего сознания, которая была приспособлена разбирать подобные вещи на отдельные детали и поворачивать их под разными углами, — со складкой в воронке, чтобы разрушать искусственно искривленное пространство.
Кто бы они ни были, они хотели заполучить Люстр или их обоих живыми.
Гамильтон обхватил ее за плечи и швырнул к двери.
Девушка вышибла собой створку и споткнулась, внезапно оказавшись во власти гравитации лежавшего позади коридора. Гамильтон оттолкнулся пятками от вращающегося кресла и нырнул в проем следом за ней.
Он упал на пол, тяжело приземлившись на плечо, перекатился на ноги и подскочил к двери, чтобы захлопнуть ее. Та не подвела: складка закрылась за несколько секунд до того, как в нее ударила волна взрыва.
В вестибюле их никто не ждал.
Так значит, они собирались проникнуть в складку через пробитые ими же дыры? Они могли не найти ничего, кроме трупов! Это была ошибка, а Гамильтон не любил чувствовать, что его противник делает ошибки. Приятнее предположить, что он сам что–то упускает.
У него не было оружия.
В дальних частях здания зазвучали сигналы тревоги. Коридор начал наполняться дымом, который полз откуда–то сверху.
Послышался топот: кто–то поспешно спускался по лестнице с верхнего этажа.
Друг или враг? Определить невозможно.
Атака велась снаружи, но у них могли быть помощники внутри здания; их бойцы уже могли прорваться внутрь. Парадная дверь пока держалась — но она до отказа напичкана складками. Если нападавшие знали достаточно, чтобы использовать такой заряд, возможно, они даже и не пытались пройти этим путем.
Люстр глядела на единственную дверь, до которой у них был шанс добраться, прежде чем бегущий доберется до них. На ней висела табличка с надписью, которую датские ссылки Гамильтона прочли как «подвал».
Он оттолкнулся спиной от стены и ударил в дверь ногой. Невыращенная древесина вокруг замка треснула. Гамильтон выбил его вторым ударом. Повреждение будет заметно, но он решил, что это неважно. Дальше обнаружились ступени. Люстр вбежала внутрь, и Гамильтон прикрыл за ними дверь.
В тени виднелись какие–то предметы; перепробовав несколько, Гамильтон нашел один, который смог поднять, и подпер им дверь. Это был ящик с инструментами. Помещение оказалось заставлено древними бойлерами — вероятно, резерв на случай, если выйдут из строя топливные элементы.
— Они найдут… — начала Люстр, но тут же оборвала себя.
Гамильтон быстро отыскал то, что надеялся увидеть здесь внизу: станцию связи на стене. Порой, работая в штатском, он брал с собой маленькую петлю связи с вышивкой — обычно она была замаскирована под часы, чтобы никто не удивлялся, для чего ему могло понадобиться нечто подобное. Однако ему никогда бы не позволили такую экипировку в предположительно дружественной стране. Петля на стене принадлежала к внутренней системе; оставалось лишь надеяться, что она соединена с петлей на крыше. Ему следовало вызвать Отдел внешних сношений — но теперь он не мог себе позволить довериться местным. Нельзя было допустить, чтобы их системы зарегистрировали открытый вызов в Букингемский дворец или здание Королевской конной гвардии; это сочли бы преступлением против равновесия. У него оставался только один человек, к которому можно обратиться, — и если ее не окажется в будуаре, Гамильтона можно будет считать покойником, а Люстр вернется обратно в мешок.
Он подключился к разъему и выдул в трубку нужные ноты, надеясь, что кодовый сигнал пройдет мимо любых подслушивающих ушей.
К его облегчению, Кушен Маккензи тотчас же появилась на линии. Ее голос звучал торопливо: кто–то во дворце, должно быть, предупредил ее о том, куда он направляется этим вечером.
— Джонни, чем я могу вам помочь?
Ее голос шел с крыши — направление, отведенное для офицеров.
— Мне нужен папа, частный вызов.
Он слышал в коридоре топот бегущих ног, направляющихся к двери. Может быть, дыма накопилось уже достаточно, чтобы они не заметили повреждений?
— Извлечь, упаковать или ликвидировать?
«Ликвидировать» относилось к нему: удар, который окончит его жизнь и сотрет все, что он знает, — как его заверили, безболезненно. Это был единственный способ умереть, доступный для офицера в штатском; возможность самоубийства блокировалась размещенным в голове пакетом установок. В широких кругах общественной вышивки Кушен играла роль хозяйки салона, но помимо этого она занималась и настоящим делом. Однажды она вывела Гамильтона из Лиссабона и усадила в экипаж с вооруженным водителем, всю дорогу поддерживая поток светской болтовни, который не давал ему отключиться, несмотря на сосущую рану в груди. После этого случая он хотел послать ей цветы, но не смог найти в томике «Языка цветов» из полковой библиотеки ничего, что описывало бы его чувства и в то же время сохранило бы между ними драгоценную дистанцию.
— Извлечь, — сказал он.
— Хорошо. Ищу.
Она замолчала. Затянувшаяся пауза была испытанием для напряженных нервов Гамильтона. Те, кто их искал, уже возились перед дверью, словно дилетанты. Возможно, именно поэтому они так неумело обращались со взрывчаткой. Дилетантов Гамильтон боялся больше всего. Дилетанты убивают вопреки приказам.
— Да вы в настоящей крысиной норе, майор! Видели бы вы, что сейчас валится на мой кофейный столик! Десятки лет там устраивали убежища, складки внутри складок, прятали и забывали оружие… Не рядом с вами, к сожалению. Если там откроется точка остановки времени и разрушит Копенгаген…
— Наш выход может привести к такому результату?
— Возможно. Никогда не любила этот город. Внимание…
Что–то с глухим ударом навалилось на дверь и принялось толкать. Люстр предусмотрительно отступила назад, уходя с того места, куда должны были полететь пули, а Гамильтон обнаружил, что из–за длины соединительного шнура у него не остается другого выхода, кроме как стоять на линии огня.
Он вспомнил минуты, проведенные с Анни, не позволяя мыслям отвлекаться ни на что другое.
Толчки в дверь стали более размеренными. Неторопливыми.
— Готово, произнесла Кушен.
Гамильтон поманил Люстр к себе и обхватил ее рукой.
— Да, кстати — тут на другой линии полковник Турпин, передает свои наилучшие пожелания.
— Мои наилучшие пожелания полковнику, — отозвался Гамильтон. Давайте!
Дыра открылась под ними в ослепительной вспышке — возможно, это рушился город. Гамильтон и Люстр провалились в нее и со скоростью урагана начали падать вдоль сверкающего коридора. Вдалеке через разлетевшуюся в щепки дверь посыпались пули, разрывая серебристую паутину туннеля вокруг, нелепо отскакивая и уносясь в пустоту…
Гамильтон пожалел, что ему нечем пальнуть в ответ, в рожи этим ублюдкам.
А потом они оказались снаружи, вдыхая благословенный ночной воздух, выброшенные на землю из невероятной дыры у них над головами…
…которая тотчас же дипломатично исчезла.
Гамильтон вскочил на ноги и огляделся. Они находились на какой–то боковой улочке. Холод. Темнота. Никаких свидетелей — Кушен сумела обеспечить даже это. Больше сегодня вечером она ничего не сможет предпринять — ни для него, ни для кого–либо из его братьев и сестер в других местах Солнечной системы. Турпин позволил ей сделать это ради него. Нет, поправил он себя, — ради того, что находилось внутри Люстр.
Он помог девушке встать, и они поглядели в конец улочки, где сновали взад–вперед прохожие. До них донесся звон колоколов церкви Девы Марии, отбивающих десять часов. Вдалеке пылало здание посольства, экипажи с трезвоном и красными огнями проносились в небе и исчезали в дыму — они уже принялись качать туда воду из своих океанических складок. Вот и эти запросто могут попасть под подозрение, а ведь они здесь единственная отрасль общественной жизни, почти наверняка не замешанная в том, что сейчас произошло. По улице прокатилась дымная волна. Этого будет достаточно, чтобы Фредерик закрыл и воздушные трассы тоже. В настоящий момент Турпина и ее величество королеву–мать просят взвесить, стоит ли находящаяся у Люстр информация открытых военных действий между Величайшей Британией и датским двором — который, возможно, не имеет к этому никакого отношения, потому что ему уже известны все секреты. Но, вместо того чтобы пропустить сюда британский экипаж, который бы забрал их двоих, датчане будут тратить часы, доказывая, что их собственные службы, какими бы прогнившими они ни были, способны сами справиться с ситуацией.
Через дорогу находилась маленькая гостиница: под крышей висела выращенная бычья туша, из окон лилась танцевальная музыка. Толпа сейчас торопится посмотреть на пожар и предложить свою помощь — совершенно бесполезную, как это водится у джентльменов и тех, кто хочет выглядеть джентльменами.
Гамильтон схватил Люстр за руку и кинулся к двери.
* * *
Он заказал — на датском, вызванном из отдаленного закоулка его головы, — настоящую говядину, картошку и бутылку вина, которое не собирался пить, оно только служило оправданием для того, чтобы потребовать отдельную кабинку. Люстр посмотрела на хозяина с притворной робостью, избегая его взгляда: девушка, сбившаяся с пути… Девушка, одежда которой, — внезапно пришло в голову Гамильтону, — вызвала бы недоуменные взгляды даже в Лондоне, поскольку вышла из моды пятнадцать лет назад. Однако у них не осталось другого выбора. Кроме того, здесь все–таки Дания.
Они нырнули в темноту отведенной им клетушки. У них было несколько минут до того, как подадут еду. Оба заговорили одновременно, но тихо, чтобы хозяин не услышал незнакомого наречия.
Люстр подняла руку, и он замолчал.
— Я расскажу тебе все, — начала она. — Постараюсь как можно быстрее. Ты слышал о теории трех четвертей унции?
Гамильтон покачал головой.
— Это такой околонаучный фольклор, вроде «Золотой книги» — квазирелигиозная история из тех, что рассказывают слуги. Про одного парня, который взвешивал умирающих и, как говорят, обнаружил, что после смерти тело становится на три четверти унции легче. То есть получается, что это вес души.
— Стоит ли сейчас тратить время на доморощенную теологию?
Она не ответила на его сарказм.
— Сейчас я расскажу тебе один секрет — секрет «для их величеств»…
— Нет!..
— А если я умру, а ты нет, что тогда? — рявкнула она. — Потому что если меня просто убьют, это не спасет… равновесие! — К последнему слову она прибавила эпитет, который потрясенный Гамильтон никак не ожидал услышать из ее уст. — Ну уж нет, я должна быть уверена, что ты все знаешь, на случай, если произойдет что–то непредвиденное.
Она не дала ему времени сформулировать ответ, и, наверное, это было только к лучшему.
— Что ты за секретный агент, если тебе нельзя доверить секрет? Мне все равно, какой там у тебя допуск, сейчас мы с тобой вдвоем, только ты и я!
В конце концов Гамильтон кивнул.
— Ну хорошо. Ты, наверное, тоже не слышал — учитывая, что твой круг чтения по–прежнему вряд ли простирается дальше охотничьих журналов, — об астрономической загадке, связанной с распределением массы внутри галактик?
— Что? Какое это…
— Ну да, конечно же, не слышал. Вкратце все сводится вот к чему: по всей видимости, масса галактик больше, чем должна бы быть, намного больше. Никто не знает, в чем тут дело. Наблюдения не показывают, где находится лишняя масса, но астрономы смогли составить карты ее местоположения, вычислив его по тому влиянию, которое она оказывает на другие небесные тела. На протяжении нескольких лет в Хёрстмонсо занимались исключительно этим вопросом. Когда я об этом прочла, мне показалось странным, что они тратят столько сил, но теперь я знаю почему.
Принесли обед, и им пришлось на несколько мгновений замолчать, просто глядя друг на друга. Гамильтон вдруг поймал себя на мысли, что эта новая целеустремленность ей идет — так же, как и грубые слова. Он ощутил, как в груди вновь глухо шевельнулась застарелая боль, и подавил ее. Хозяин удалился, украдкой бросив на них взгляд, полный вуайеристского удовольствия.
— Продолжай.
— Ты еще не понял? Если теория трех четвертей унции верна, это значит, что в мире есть масса, которая неожиданно появляется и исчезает, как в складку, словно Бог прячет ее в рукаве. Если сложить все это вместе…
Внезапно Гамильтон понял, и смутная огромность понятого заставила его зажмуриться.
— Та лишняя масса в галактиках!
— И у нас есть ее карта…
— …на которой видно, где находятся другие умы — настоящие иноземцы из иных миров, где–то там!..
— И возможно, не так далеко.
У Гамильтона закружилась голова от ужаса перед открывшейся картиной. Потенциальная угроза равновесию! Любая из великих держав — черт возьми, вообще любое государство — может добиться неизмеримого преимущества перед другими, обмениваясь с иноземцами информацией!
— И это все у тебя в голове — величайшая тайна великих держав! Но твои новости устарели; наверняка они уже нашли способ разобраться с…
— Да. Потому что, в конце концов, любая из них может наскрести достаточно телескопического времени, чтобы дойти до этого самостоятельно. Насколько я могу понять, они поделились информацией между собой. Каждый из великих дворов на самом высоком уровне знает об этом, так что равновесие в сохранности… Ну, почти. Подозреваю, что они заключили между собой тайное соглашение не пытаться войти в контакт с чужеземцами. Это достаточно легко проконтролировать, учитывая, как они следят за вышивками друг друга.
Гамильтон расслабился. Значит, и действительно все это были старые страхи, с которыми уже разобрались головы поумнее его.
— И разумеется, речь может идти только об обмене информацией. Учитывая. какие там расстояния…
Она поглядела на него, словно он был ребенком, давшим неправильный ответ.
— Неужели одна из держав нарушила соглашение?
— Это сделала не великая держава, — ответила Люстр, поджав губы.
Гамильтон не был уверен, что еще долго сможет выдерживать этот разговор.
— Тогда кто же?
— Слыхал про небесных близнецов?
— Что?! Братья Рэнсомы?
— Да, Кастор и Поллукс.
Мысли Гамильтона метались в беспорядке. Близнецы торговали оружием, причем продавали его, как выяснилось несколько лет назад к потрясению великих держав, не только тому государству, к которому принадлежали (учитывая, что они родом из северной части колумбийских колоний, это могла быть Британия или Франция), или хотя бы тому, чье гражданство приняли впоследствии, — но кому угодно. После того как великие державы обнаружили это и объединились против них, поступив с близнецами так же, как с любой угрозой для равновесия, их представители в один момент исчезли из своих кабинетов в мировых столицах и принялись продавать с любых прилавков всем желающим: бунтовщикам, наемникам, колонистам. Торговать своими услугами, словно проститутки. Сами близнецы никогда не показывались на публике. Говорили, что они уже скопили достаточно средств, чтобы начать разработку нового, собственного оружия. Каждый месяц возникали слухи, будто одна из держав снова втайне заключает с ними сделки. Британия, конечно, на такое никогда не пойдет, но голландцы или испанцы?
— Они–то как сюда замешаны?
— Когда я шла со своим первоначальным заданием и уже пересекла полгорода, подо мной и моим эскортом раскрылась такая же кроличья нора, как та, в которую мы только что провалились.
— Они могут это делать?
— По сравнению со всем остальным, что они могут делать, это ничто. У них были наготове собственные солдаты — солдаты в форме…
Гамильтон услышал в ее голосе отвращение — и не мог не добавить к нему своего. Этот вечер начинал казаться каким–то кошмаром; рушилось всё, в чем он был уверен. Он поминутно терял почву под ногами, а тем временем перед ним раскрывались всё новые ужасные возможности.
— Моих сопровождающих перебили, но у них тоже были потери. Тела они забрали с собой.
— Видимо, место им тоже потом пришлось прибрать.
— Меня притащили к братьям. Не знаю, в каком это было городе; может, и в другом. Я собиралась произнести код, чтобы отключить себя, но они оказались готовы к такому повороту. Они ввели мне что–то такое, что вызвало незамедлительную глоссолалию. На мгновение я решила, что сделала это сама, но потом поняла, что не могу остановиться, что болтаю всякую ерунду — всё, что есть у меня в голове, всякие глупые и стыдные вещи… — Она замолчала, переводя дыхание. — Твое имя тоже прозвучало.
— Я не собирался спрашивать.
— Но я не рассказала им о том, что находилось у меня внутри. Чистая удача. Потом я вырвалась от их головорезов и попыталась вышибить себе мозги об стену.
Он накрыл ладонью ее руку — совершенно бессознательно. Она не возражала.
— Никому не рекомендую такой способ. Скорее всего, это вообще невозможно. Правда, я успела долбануться только два раза, прежде чем меня опять скрутили. Они собирались колоть мне эту дрянь до тех пор, пока я не выболтаю нужные слова, после чего они смогли бы с помощью осматривающего устройства увидеть карту. Меня заперли в какой–то комнате и всю ночь записывали то, что я болтала. Довольно быстро это превратилось в сплошную скукотищу.
Слушая ее, Гамильтон понемногу начал успокаиваться. Он с искренним наслаждением предвкушал возможность в ближайшем будущем сделать больно кому–нибудь из этих людей.
— Я поставила на то, что, когда пройдет достаточно времени, а я так и не скажу ничего интересного с точки зрения политики, они бросят за мной следить и станут просто записывать. Я выждала столько, сколько смогла оставаться в здравом уме, а потом бросилась к одной из стен. Нашла силовой кабель и запустила туда пальцы. Хотела бы рассказать тебе об этом побольше, но с того момента я ничего не помню, до тех пор пока не очнулась и не обнаружила, что нахожусь в гигантском пространственном экипаже. Я пришла в себя в лазарете, подключенная ко всевозможным аппаратам. Мои внутренние часы говорили, что миновало четыре года, — я решила, что это ошибка… Я проверила пакет у себя в голове — печати были не тронуты. Вокруг пахло дымом. Как смогла, я отключила подачу лекарств и спрыгнула с постели. Там было еще несколько человек, все мертвые или без сознания… Очень странные раны, как будто у них обсосали мясо с костей… В наружном коридоре тоже валялись тела — экипаж в этой их дурацкой форме. Но все же штуковиной кто–то управлял, потому что когда я заглянула в их внутреннюю вышивку, три кресла были заняты. Думаю, они летели с абсолютным минимумом личного состава, просто пытаясь добраться до дома — трое выживших после того, что у них там случилось. Мы приблизились к земной орбите под большим углом, и корабль принялся выкидывать всевозможные фальшивые флаги и паспорта. Тогда я спряталась рядом с бортовым люком и потом, когда экипаж прибыл на одну из датских высотных станций, дождалась, пока туда ворвется спасательный отряд, и выбралась наружу.
В голосе Люстр появились просительные интонации, словно она искала у него подтверждения, что больше не спит.
— Я… я села на омнибус, чтобы спуститься, и помню, еще думала, какой это отличный транспорт, очень стильный, особенно для датчан. А потом, когда я послушала вышивку и проверила по журналу, правильно ли я услышала… когда до меня дошло… могу тебе сказать, до меня долго доходило; я перепроверяла множество раз…
Она вцепилась в его руку, требуя, чтобы он ей поверил.
— Для меня прошло четыре года, пока я была без сознания… Но…
Она остановилась, чтобы набрать воздуха, в глазах снова появилась жалоба на потрясающую несправедливость произошедшего.
— Но здесь прошло пятнадцать лет, — закончил Гамильтон.
Глядя на нее сейчас, он видел, насколько эта женщина, которая когда–то была старше него и давала ему первые уроки понимания самого себя, осталась той же девочкой, но теперь из–за ее возраста он никогда не сможет показаться с ней на людях… Перемена была для него не так заметна из–за того, что именно такую Люстр он и хранил в своей памяти, — но теперь он осознал размеры этой перемены. В нынешней разнице между ними умещалось все то, что он успел сделать за свою жизнь. Он помотал головой, чтобы прояснить мысли, чтобы избавиться от перепуганного взгляда этих глаз.
— И что это значит?
Она хотела что–то ответить, но тут Гамильтон вдруг осознал, что музыка зазвучала громче. Он быстро смахнул поданный к стейку нож со стола на сиденье и припрятал его в карман.
Люстр, потрясенная, смотрела на него.
Но в их кабинку уже заглядывал человек с типичной внешностью завсегдатая подобных заведений.
— Прошу прощения, — проговорил он на датском с акцентом, который ссылки Гамильтона не смогли идентифицировать, — вы не знаете, куда подевался хозяин? Я тут заказывал столик…
Нечто неуловимое в выражении его лица.
Он думал, что хорошо сыграл.
Не вышло.
Гамильтон, не вставая с сиденья, дернулся вбок, направляя нож незнакомцу в пах. Провернул и вытащил, одновременно хватая противника за пояс и швыряя вперед, заливая его кровью скатерть… Когда тот начал кричать, Гамильтон был уже на ногах и выходил в главный зал.
А вот и второй. Он стоял в дверях кухни и устраивал выволочку хозяину, который в ожидании обычных в таких случаях неприятностей включил погромче музыку. Вот он обернулся, рука метнулась к поясу за оружием…
Дилетанты!
Гамильтон швырнул окровавленный нож ему в лицо. В первое мгновение тот принял его за метательный и выбросил руку вверх, отразив удар, но Гамильтон уже преодолел разделявшее их расстояние, размахнулся от плеча и вогнал кулак ему в шею. Человек забулькал и начал падать; Гамильтон вцепился в него прежде, чем тот коснулся пола, и выбил из рук пистолет.
Оружие не понадобилось. Его противник отчаянно хватался за собственное горло. Гамильтон отпустил его, и он упал.
Гамильтон снова развернулся к кабинке и увидел, что тело первого нападавшего, подергиваясь, сползает на пол. Люстр уже присела на корточки, чтобы забрать оружие и у него.
Он обернулся к выходящему из кухни хозяину и наставил на него ствол:
— Еще?
— Нет! Я сделаю все, что…
— Я спрашиваю, еще люди есть?
— Я не знаю!
Он говорил правду.
Профессионалы оставили бы все идти своим чередом и устроили бы на Гамильтона фазанью охоту, дождавшись, пока он отправится по естественной надобности. Итак, дилетанты; итак, их может быть много. Возможно, они обшаривают множество гостиниц, но не караулят выходы из этой.
Это была их единственная надежда.
— Хорошо. — Он кивнул Люстр. — Мы уходим.

 

* * *
Он заставил хозяина пошуметь у задней двери — побросать об пол горшки и сковородки, шмякнуться пару раз телом о посудный шкаф. Его могли в любой момент пристрелить, и Гамильтон знал это — но и черт с ним, чего стоит один датчанин по сравнению со всем происшествием?
Гамильтон велел Люстр встать возле входной двери, затем снял хозяина с мушки и ринулся наружу.
Он выпрыгнул на узкую улочку, на леденящий душу холод, выискивая цель…
В глаза внезапно ударил луч света; Гамильтон выстрелил.
Но потом на него навалились. Много. Кое–кого он ранил — скорее всего, смертельно. Он не потратил впустую ни одного патрона.
Со стороны Люстр выстрелов слышно не было.
Ему в лицо сунули что–то мягкое, и в конце концов он был вынужден вдохнуть в себя темноту.

 

* * *
Гамильтон вздрогнул и очнулся. И тут же вспомнил, что он глупец и к тому же, по вине своей глупости, еще и предатель. Ему хотелось окунуться в эту горечь, в сознание того, что он подвел всех, кто ему дорог. Хотелось отдаться этому чувству, позволить ему пресечь свои безнадежные усилия — чтобы быть уверенным хоть в чем–то.
Но он не имел права.
Он отыскал свои часы и обнаружил, что прошло несколько часов. Не лет. Глаза он держал закрытыми из–за света. Впрочем, свет, что теперь окружал его со всех сторон, был рассеянным, уютным.
В какой бы ситуации он ни оказался, его возможности скорее всего будут ограничены. Если выхода не найдется, если они действительно угодили в лапы врага, его задачей будет убить Люстр и затем покончить с собой.
Несколько мгновений он обдумывал это без всякого волнения.
Затем позволил себе открыть глаза.
Помещение, в котором он находился, выглядело как лучшая комната в гостинице. Солнечный свет проникал сквозь окно, впрочем, больше похожее на проекцию. Гамильтон был в той же одежде, что и прежде, на улице. Нашел несколько серьезных ушибов. Он лежал на кровати. Рядом никого. Никто не позаботился накрыть его одеялом.
Открылась дверь. Гамильтон сел на постели.
Это был официант, он вкатил в комнату столик на колесиках. Увидев, что Гамильтон проснулся, он приветствовал его кивком.
Гамильтон наклонил голову в ответ.
Официант снял со столика покрывало, под которым обнаружился обед — кажется, это было настоящее мясо, залитое яйцом. Официант разложил приборы согласно этикету, поклонился и снова вышел. Судя по звуку, дверь за ним осталась незапертой.
Гамильтон подошел к столику и поглядел на приборы. Провел пальцем по острому, зазубренному лезвию столового ножа. Это говорило о многом.
Он уселся обратно на кровать и принялся за еду.
* * *
Гамильтон не мог бороться с потоком охвативших его мыслей. Он скорее чувствовал их, чем различал как воспоминания или идеи. В конечном счете, именно мысли делали его тем, кто он есть. Все они были такими — те, кто хранил равновесие, кто следил за тем, чтобы великие державы поровну делили между собой Солнечную систему и не скатились бездумно в войну, которая, как знали все, будет последней. Конец мира освободил бы их от ответственности, сделав причастными к царствию, существующему за пределами вселенной и внутри каждой мельчайшей ньютоновской протяженности. Рухнув, равновесие затем снова достигнет пика, словно взметнувшийся гребень волны, и останется на нем, наконец включив в себя всех живущих, приведя их всецело к Господу. Уж столько–то начальной физики в него вбили в Кибл–Колледже. Однако его никогда не тянуло к окончательному коллапсу. В конце концов, смертным и не положено желать чего–либо подобного. Так устроено само окружающее их мироздание, но не им выбирать момент, когда это должно случиться. Ему нравилась служба, в какой–то мере нравились даже связанные с ней тяготы. Это имело смысл. Но подобные потрясения, подрывающие устои всего, что он понимал, — и в таком количестве, с такой быстротой… Нет, он не мог бы сказать, что очарован картиной того, как окружающий мир трясется у самого основания. Это просто новый аспект равновесия и новая угроза для него. У равновесия множество проявлений, множество форм — так говорилось в каком–то гимне, который Гамильтон едва помнил. Он останется тем, кто он есть, и будет делать то, что должно быть сделано.
Эту мысль он услышал как высказывание, словно она была частью его существа, у которой имелась своя цель и воля. Гамильтон улыбнулся, чувствуя, как восстанавливаются силы, и вновь взялся за мясо.

 

***

 

В тот момент, когда он покончил с едой, за ним пришли.
Человек был одет в форму, о которой уже упоминала Люстр. Гамильтон еле сдержал реакцию: на его взгляд, такой костюм недалек от карнавального.
Эти яркие цвета никогда не видели поля боя, не имели истории, которую можно было бы по ним прочесть. Носивший ее, судя по всему, прошел обучение в настоящей армии — шагая позади него, Гамильтон заметил по его походке, что тот знаком с учебным плацем. Может быть, даже бывший офицер. Выкупившийся или дезертировавший. Он проигнорировал попытки Гамильтона завязать беседу — не вопросы, поскольку Гамильтон уже готовился к предстоящему испытанию, и праздные вопросы могли сыграть роль дыры в плотине. Нет, Гамильтон говорил только о погоде, но получил в ответ лишь косой взгляд. Косой взгляд от этого ублюдка, продавшего своих товарищей за красивый мундир!
Гамильтон улыбнулся ему, представляя, что он с ним сделает, если появится возможность.
Нож он оставил рядом с тарелкой.
* * *
Ярко освещенные гладкие коридоры были сделаны из пространства и снабжены цветом и текстурой для удобства тех, кто здесь жил. Гамильтон проследовал за офицером до двери предположительно кабинета и подождал, пока тот постучит и услышит приглашение войти. Дверь скользнула в сторону сама собой, как будто здесь не хватало слуг.
Помещение оказалось огромным. Оно увенчивалось куполом с проекционным потолком, на котором…
Над ними находился мир. На мгновение Гамильтон решил, что это Юпитер, ночная его сторона — однако нет. Он снова почувствовал головокружение и снова не позволил ему отразиться на лице. Этого мира он прежде не видел. Что было невозможно. Но ссылки в его глазах говорили, что проекция перед ним имеет пробу настоящего пространства — что это не какое–то рожденное фантазией произведение искусства. Сфера была темной и огромной. Чернильные облака тускло светились, словно адские угли.
— Эгей! — донесся голос с другого конца помещения, в нем слышался небрежный североколумбийский акцент. — Добрый вечер, майор Гамильтон! Рад, что вы смогли составить нам компанию.
Гамильтон оторвал взгляд от нависавшей над ними штуковины.
У противоположной стены стояли два человека, по бокам от огромного камина, над которым располагалось резное изображение щита с гербом — и Гамильтон ни на миг не усомнился, что это настоящая резьба. В обычной ситуации офицер в штатском испытал бы отвращение, но сейчас он находился в мире потрясений, и это последнее бесстыдство не много могло добавить к уже пережитому. Герб был не из тех, какой одобрило бы Международное геральдическое братство. Это походило на… нечто личное — что–то подобное какой–нибудь школьник мог от скуки накорябать в своем альбоме и сразу скомкать, пока не увидели сверстники. Собственный герб! Какова наглость!
Двое стоявших у стены улыбались, глядя на Гамильтона, и если он не испытывал этого чувства прежде, то теперь был готов их возненавидеть. Они улыбались так, словно и герб, и незнакомый мир наверху, который они представляли как реальный, были просто шуткой. Такой же, как для Гамильтона — их шутовские охранники, хотя он сомневался, что эти двое видели их теми же глазами.
— Имею ли я честь обращаться к… мистерам Рэнсомам?
Гамильтон перевел взгляд с одного близнеца на другого. И обнаружил, что загадки продолжаются.
Оба были высокими, почти под два метра. У обоих имелись залысины и кустистые брови ученых; оба предпочитали носить очки (снова показуха!). Они были одеты не как джентльмены, а во что–то такое, что какой–нибудь домохозяин, придя домой в свою крошечную коробчонку в Кенте, мог бы надеть для вечера в гольф–клубе. Оба одинакового телосложения, однако…
Один был по меньшей мере на десять лет старше другого.
И всё же…
— Да, это Кастор и Поллукс Рэнсомы, — подтвердила Люстр, стоявшая с другой стороны комнаты. Она держала бокал с бренди в трясущихся руках. — Близнецы.
Гамильтон снова посмотрел на братьев. Они действительно были абсолютно одинаковыми во всем, не считая возраста. Наверняка причина та же, что и в случае с Люстр, — но какова она?
Младший из братьев — Поллукс, если Гамильтон запомнил правильно, — отделился от камина и подошел поближе, разглядывая его все с той же насмешливой гримасой.
— Насколько я понимаю, сейчас на енохийском прозвучал очевидный ответ. Да, майор, так и есть. Мы родились в городке, носящем ирокезское название Торонто, — но такие люди, как вы, называют его Форт Йорк, — в один и тот же день в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году.
Гамильтон приподнял бровь.
— Откуда же тогда разница? Здоровый образ жизни?
— О, это к нам не относится! — рассмеялся старший близнец. — Ни к одному из нас.
— Полагаю, вы хотите услышать некоторые ответы, — сказал Поллукс. — Постараюсь, насколько смогу, удовлетворить ваше любопытство. Вы, несомненно, оставили после себя хаос. В двадцать один час пятьдесят девять минут Сент–Джеймсский двор официально объявил Данию «протекторатом его величества» и отрядил войска «в поддержку короля Фредерика», который, как они это изображают…
— Утверждают! — прервал Гамильтон.
Поллукс усмехнулся.
— О да, главное — манеры, о каких бы ужасах ни шла речь! Хорошо: они утверждают, что старый маразматик оказался жертвой какого–то заговора и что они собираются вернуть ему трон. Заговор, полагаю, существует больше в их воображении, нежели в реальности. Я бы назвал это скорее ложью, чем утверждением. Хотелось бы знать, переживет ли это все Фредерик?
Гамильтон не ответил. Он был рад тому, что услышал. Но это лишь подчеркивало, насколько важно содержимое головы Люстр.
Поллукс продолжил объяснения, поведя рукой вокруг себя:
— Мы в особняке, самом обычном особняке на лунной орбите. — Он показал вверх. — А это интеллектуальная проекция другой нашей собственности, находящейся в значительном удалении от политических границ Солнечной системы. Мы назвали этот объект Немезидой. Поскольку именно мы его открыли. Это близнец нашего Солнца, гораздо менее яркий. — Они с Кастором обменялись улыбками. — Не сочтите за метафору!
Он снова перевел взгляд на Гамильтона.
— Если лететь со скоростью света, чтобы добраться туда, уйдет около года.
— Вы ведь сказали, что у вас там собственность…
Гамильтон не мог понять: может быть, они просто послали туда какой- нибудь автоматизированный экипаж, назвав его претенциозным именем?
— У нас там несколько владений, — ответил Кастор, делая шаг вперед и присоединяясь к брату. — Но я думаю, что Поллукс имел в виду саму звезду.
Поняв, что его подначивают, Гамильтон решил не отвечать.
— Майор, вы помните историю про Ньютона и червяка? — спросил Поллукс, словно это была какая–то шутка, известная всем присутствующим. Впрочем, он не пытался сохранять любезность; его тон звучал язвительно, как будто Поллукс говорил с нашкодившим ребенком. — Это ведь входит в дошкольный курс по равновесию у вас в Британии, верно? Старик Исаак гуляет по саду, ему на голову падает яблоко, он подбирает его и видит крошечного червячка, ползающего по его поверхности, и начинает думать о мельчайших вещах… Неортодоксальные историки, кстати, опровергли чуть ли не каждую деталь старой сказки, но это к делу не относится… Исаак понял, что пространству необходим наблюдатель — Бог, — чтобы реальность могла продолжать случаться, когда вокруг нет никого из нас. Это он в лесу слышит, когда падает дерево: только благодаря ему оно производит шум. Он вплетен в ткань мироздания, он часть «установленного и священного» равновесия, а также стоящая за ним причина. И звезды, и галактики, и огромные расстояния между ними таковы, каковы они есть, лишь потому, что именно так он расставил декорации, и это всё, что можно сказать. Равновесие в нашей Солнечной системе — бриллиант в центре богатой оправы остальной вселенной. Но это всего лишь оправа. По крайней мере, именно такое отношение к вопросу всегда поощрялось научным сообществом великих держав. Равновесие держит все на своих местах. И никуда не пускает.
— Но мы с братом, знаете ли, не научное сообщество; мы не прочь испачкать руки, — вмешался Кастор, говоривший немного более дружелюбно. — Наши ноги вросли в грязь на полях сражений матушки-Земли, где мы сколотили свои капиталы, но мы всегда смотрели на звезды. Часть нашего состояния ушла на очень дорогостоящее хобби — первоклассную астрономию. У нас есть телескопы лучше, чем те, которыми может похвастаться любая из великих держав, и они расположены в разных местах по всей Солнечной системе. Кроме того, мы делаем двигатели. Экипаж, скользящий вдоль складки, ежесекундно изменяя под собой гравитацию, в безвоздушном пространстве способен лишь на определенное ускорение. Показатели понемногу растут, но речь идет лишь о прибавке нескольких миль в час благодаря некоторым техническим усовершенствованиям. А когда вы достигнете любого большого ускорения внутри Солнечной системы, вам придется уже через несколько дней начать торможение, потому что необходимо будет замедлиться перед пунктом назначения. Казалось бы, нет ничего невозможного в том, чтобы послать автоматический экипаж в неизведанные пространства за облаком комет, но почему–то никому не пришло в голову сделать это.
— Это нас всегда удивляло.
— До тех пор пока до нас не дошли слухи о великом секрете. Люди ведь говорят с нами — мы продаем им оружие и покупаем информацию. Мы поняли, что для любого государства послать подобный экипаж, даже подготовить транспортное средство, значительно превосходящее имеющиеся параметры, означало бы навлечь на себя подозрения остальных государств в том, что они нашли нечто интересное и не делятся, и стать объектом внезапной агрессии в отчаянной попытке сохранить равновесие.
Гамильтон продолжал молчать.
— Наткнувшись на Немезиду во время фоторазведки, мы поняли, что нашли то, что всегда искали, наравне со множеством других лишенных прав обитателей Земли…
— Мира, — поправил Гамильтон.
Они засмеялись и захлопали в ладоши, словно это была какая–то салонная игра.
— Совершенно верно, — подтвердил Кастор.
— Мы бросили монету, — продолжил Поллукс. — Лететь выпало мне. С небольшим количеством людей. Я взял экипаж, под завязку набил складку припасами и начал ускорение, используя выпущенный нами же двигатель, который ограничивали лишь физические, а не политические соображения. Я отправлялся к новым мирам; я открывал новые горизонты — на этот раз для нас самих. Для всех людей, оказавшихся взаперти с тех пор, как великие державы закрыли мир…
Он заметил нахмуренные брови брата и с видимым усилием сдержал себя.
— Экипаж ускорялся до тех пор, пока через год или около того мы не начали приближаться к скорости света. К нашему потрясению, мы обнаружили, что одновременно требования к складке возрастают до исключительных размеров. Как это ни невероятно, но похоже на то, что у вселенной имеется ограничение скорости!
Гамильтон пытался сохранить спокойное выражение лица, но чувствовал, что получается плохо. Он не знал, насколько может верить тому, что услышал.
— По моим внутренним часам путешествие туда и обратно заняло четыре года…
— Однако я провел здесь в одиночестве пятнадцать лет, — вмешался Кастор. — Поскольку при приближении к скорости света время замедляется — только для тебя одного. Да, я знаю, это звучит безумно! Как будто Бог начинает смотреть на тебя отдельно, иначе, чем на всех остальных!
— И видели бы вы, майор, какая это красота — эти радуги, и тьма, и ощущение, что ты… наконец–то близок к сердцевине понимания!
Гамильтон облизнул сухие губы.
— Почему все это происходит?
— Мы не знаем в точности, — признался Кастор. — Мы подходим к этому как инженеры, а не как теоретики. «Бог не сдирает с пространства шкуру» — считается, что именно так сказал Ньютон. По его теории Бог являет собой систему отсчета для всего существующего: всё соотносится с Ним. Однако эти сверхъестественные изменения массы и времени в зависимости от скорости… похоже, они означают, что существует кое–что большее, нежели мизерная Ньютонова гравитация и мизерная же Ньютонова причинность!
Гамильтон кивнул на Люстр:
— Насколько я понимаю, ее не было с вами в том первом путешествии?
— Нет, — ответил Поллукс. — Я как раз к этому подхожу. Когда экипаж начал уменьшать скорость, приближаясь к Немезиде, нам стали попадаться признаки того, что мы вначале приняли за планетарную систему вокруг звезды. Лишь подобравшись ближе, мы поняли, что то, что мы сочли маленькими мирами, в действительности экипажи! Такого размера, о каком человеческие существа и не мечтали! Это были экипажи чужеземцев.
Губы Гамильтона вытянулись в линию. Вот эти двое — первые представители человечества! И чужеземцы — так близко! Если все это правда, конечно… С трудом он заставил себя не поднимать взгляд, хотя и не мог ничего увидеть на проекции. Он буквально чувствовал, как равновесие дрожит и шатается. Словно бы что–то дорогое для него стремительно ускользало прочь, в пустоту, и дальше могло быть только разрушение.
— И конечно же, — проговорил он, — вы поспешили к ним с рукопожатиями.
— Нет, — рассмеялся Поллукс. — К несчастью. Мы сразу же увидели, что на экипажах изображены какие–то огромные символы, все одинакового вида, но мы ничего не могли в них понять. Это выглядело как… какие–то красные птицы, только искаженные, размытые. Если бы они не повторялись, мы бы вообще не поняли, что это символы. Мы приблизились со всеми возможными приветственными возгласами и флагами, и тут нашу вышивку внезапно заполонили… наверное, это были голоса, хотя мы слышали просто низкие гулкие звуки. Мы орали на все лады около часа, все без толку. Мы уже готовились бросить в пустоту диаграмму в контейнере, схематическое изображение фигур, обменивающихся разными вещами…
— Ну еще бы, — вставил Гамильтон.
— …когда они внезапно включили огни, подсвечивая свои опознавательные знаки. Выключили, потом снова включили, и так много раз. Похоже, они требовали, чтобы мы показали наши.
Гамильтон кивнул на чудовище над камином:
— А этого у вас под рукой не было?
— Это позднейшая разработка, — сказал Кастор, — в ответ как раз на такую проблему.
— Поняв, что мы ничего им не покажем, — вмешался Поллукс, — они начали по нам стрелять. По крайней мере, мы подумали, что это выстрелы. Я решил убираться подобру–поздорову, и мы снова начали ускорение, обогнули звезду и направились к дому.
Гамильтон не смог скрыть улыбку.
— Перед тем как отрядить следующую экспедицию, — продолжал Кастор, — мы выстроили самый большой экипаж, какой только смогли, и сплошь разрисовали его гербами. Но нам было необходимо еще одно: предмет обмена.
Он махнул рукой в сторону Люстр:
— Содержимое ее головы — местонахождение недостающей массы, веса всех этих живых мозгов; карта небесной торговли. Возможно, такой информации не было у чужеземцев, в зависимости от того, откуда они явились. В крайнем случае мы могли показать им, что мы в игре. Или же, если бы мы не понравились одной группе чужеземцев, мы всегда могли поискать другую.
— Однако она доказала, что сделана из крепкого материала, — предположил Гамильтон.
— После ее попытки посредством шока покончить с собой или заблокировать свои способности мы держали ее в холодильнике, — отозвался Кастор. — Мы отправили ее в главном экипаже вместе со специалистами, надеясь, что в дороге те смогут найти способ пробить ее защиту. Или же они могли предложить ее чужеземцам в качестве упакованного товара.
Гамильтон не сомневался, что близнецу нравилось провоцировать скромность Люстр подобными выражениями.
— Однако на этот раз их реакция была, я бы сказал, еще более агрессивной. Нашим людям пришлось оставить там какое–то количество орбитальной автоматики и готовых для заселения домов. Они едва ушли оттуда живыми.
— Похоже, чужеземцам вы понравились не больше, чем нам, — заметил Гамильтон. — Я могу понять, почему вы хотите вернуть себе Люстр. Но почему вы оставили в живых меня?
Близнецы поглядели друг на друга так, словно некая неприятная обязанность настигла их раньше, чем им бы хотелось. Кастор кивнул в никуда, двери сами собой растворились, и в комнату прошагало несколько клоунов- охранников.
Гамильтон задержал дыхание.
— Приковать его к камину, — распорядился Поллукс.
* * *
Кандалы были вытащены из тех же складок, где, очевидно — Гамильтон не сомневался в этом, — располагалось направленное на него оружие. Люди его толка если и удалялись на покой, то куда–нибудь, где попроще; их не особенно привлекали вечерние приемы в знатных домах. Комната никогда не будет просто комнатой после того, как ты поработал в штатском.
Его запястья и лодыжки прикрепили к камину, после чего Гамильтона раздели догола. Он хотел сказать Люстр, чтобы она не смотрела, — но вместе с тем он твердо решил не просить ничего, в чем ему могут отказать. Ему предстояло умереть, и отнюдь не быстро.
— Ты знаешь свой долг, — только и сказал он.
В ответном взгляде девушки сквозила ужасная нерешительность.
Поллукс кивнул снова, и из пола в потоке света возникла контрольная педаль. Он поставил на нее ногу.
— Давайте сразу покончим с формальностями, — заявил близнец. — Мы готовы предложить вам невероятную сумму денег в карбоновом эквиваленте за ваше сотрудничество.
Гамильтон беззлобно выругался.
— О мир, вот в чем твоя проблема!.. Ну хорошо, я попытался. Вот что я собираюсь сделать сейчас: я открою очень маленькую складку перед вашими гениталиями. Затем я начну увеличивать гравитацию и буду делать это до тех пор, пока мисс Сен–Клер не закончит говорить по–енохийски и не произнесет слова, которые позволят нам просмотреть пакет в ее мозгу. В случае если она предпочтет отрезать себя от мира, перейдя на собственный язык, я начну с того, что выдеру ваши гениталии с корнем, после чего перейду к различным другим частям вашего тела, останавливая кровь с помощью складок. Я буду убивать вас медленно, а ей придется смотреть. Затем я проделаю то же самое с ней. — Он бросил быстрый взгляд на Люстр, и на мгновение Гамильтону показалось, что он напуган. — Не заставляйте меня делать это.
Люстр стояла выпрямившись и не отвечала.
— Скажи кодовые слова, чтобы включить блокировку, — сказал ей Гамильтон. — Сделай это сейчас.
Однако, к его гневу и ужасу, она сохраняла все то же выражение лица и лишь быстро переводила взгляд с него на близнецов и обратно.
— Ну же, бога ради! — выкрикнул он.
Поллукс мягко нажал ногой на педаль, и Гамильтон напрягся, ощутив, как складка ухватила его тело. Он с ужасом понял, что это напоминает ему их моменты с Люстр — и еще хуже, их моменты с Анни. Такая ассоциация была крайне нежелательна, и он задушил ее в своем уме. Перед смертью он не мог допустить никаких мыслей о ней. Это все равно что заставить какую–то ее часть пройти через все вместе с ним. Боли не было — пока. Он не кричал, приберегая силы до того момента, когда она появится. Тогда он вспомнит свою выучку и примется их костерить, громко, во весь голос, контролируя таким образом единственное, что будет ему доступно. Он гордился возможностью самому управлять своей смертью и умереть за короля, отечество и равновесие.
Поллукс снова поглядел на девушку, затем нажал посильнее. Теперь боль появилась. Гамильтон набрал воздуха, собираясь начать высказывать этому деклассированному ублюдку все, что он о нем думает…
…и тут внезапно послышался звук.
Что–то обо что–то хрястнуло, довольно далеко от них.
Близнецы насторожились и оба посмотрели в одном направлении. Гамильтон издал напряженный смешок. Чем бы оно ни оказалось…
А вот это был уже взрыв!
На стене вспыхнула проекция человека в униформе.
— Там три экипажа! Они каким–то образом…
— Церковные колокола! — вскричал Гамильтон, внезапно все поняв.
Кастор ринулся к двери, вливаясь в бурный поток охранников, хватающих оружие со стен, однако Поллукс остался на месте, с помрачневшим лицом, занеся ногу над педалью. Один охранник встал рядом с Люстр; он держал ее на прицеле своей винтовки.
— Что?!
— Колокола церкви Девы Марии в Копенгагене… Десять часов… — Гамильтон задыхался от боли и давления. — Вы сказали, что город стал британским владением в девять пятьдесят девять. Когда мы падали.
Он торжествующе выругался в лицо человеку, который собирался его изувечить.
— Должно быть, в этот момент в меня поместили складку с устройством слежения! Если мы приземлялись в Британии, это не могло повредить равновесию!
Поллукс зарычал и ударил ногой по педали.
Гамильтон не видел, что происходило в следующие несколько секунд. Его зрение было искажено болью, залившей челюсть и проникшей до корней зубов.
Однако сразу же после этого он увидел, как Люстр шмякнула ладонью по стене, и его оковы исчезли. Раздался потрясенный вопль. Давление пропало, и боль отступила. Где–то сбоку маячило тело охранника в луже крови. Увидев в руках у Люстр винтовку, Гамильтон рефлекторно схватился за нее. Люстр попыталась ее удержать, словно не была уверена, что он сможет воспользоваться ею лучше. Опять они устроили возню, а ведь у них оставались какие–то секунды!..
Гамильтон услышал клич своего полка — крики стекались отовсюду к их комнате, врываясь сквозь двери…
Он увидел, словно в конце туннеля, как Поллукс в отчаянии бьет ногой по педали и как под его ступней внезапно снова вспыхивает свет. Вот он занес ногу над педалью, собираясь воспользоваться раскрытой до предела складкой в центре комнаты, чтобы разорвать в куски Гамильтона и всех остальных…
Гамильтон отпихнул Люстр в сторону и, не теряя ни секунды, выстрелил.
Верхушка Поллуксовой головы испарилась. Его нога, конвульсивно дернувшись, обрушилась вниз.
Затуманенным болью глазам Гамильтона казалось, что она движется очень медленно.
Вот подошва сапога коснулась поверхности педали…
На мгновение он решил, что силы соприкосновения будет достаточно, чтобы Поллукс Рэнсом покинул этот мир не один.
Однако удар, должно быть, оказался слишком мягким. Самую малость.
Тело рухнуло поодаль, а мгновением раньше истерзанная мучениями душа усопшего исчезла из этой вселенной.
— Его голове полегчало, — выговорил Гамильтон.
И потерял сознание.
* * *
Шестью неделями позже, после принудительного лечения и принудительного же отпуска, Гамильтон вновь предстал перед Турпином. Его вызвали сразу сюда, не отправляя обратно в полк. Он не видел Люстр со времени атаки на особняк. Как ему сообщили, девушку долго допрашивали и потом вернули в лоно дипломатической службы. Гамильтон понял это так, что она рассказала людям Турпина всё — из чего следовало, что он по меньшей мере потерял работу. В самом худшем случае его могла ждать петля, уготованная предателям, и короткая пляска в воздухе над Парламентской площадью.
Он понял, что не готов мириться с такой возможностью. Его переполняло волнение и беспокойные вопросы. Отсутствие до сей поры официальной реакции на случившееся действовало ему на нервы.
Однако по мере того, как Турпин, презрительно кривя губы, рассказывал о том, что случилось с различными обитателями особняка — о том, что Кастор сейчас находится в камере в глубоком подвале под этим самым зданием; о том, откуда взялись все эти игрушечные солдаты и какая судьба их ожидает; о том, сколько забот стоило офицерам в штатском распутать нити заговоров, которые близнецы плели по всему миру, — у Гамильтона понемногу затеплилась надежда. Уж наверное, к этому моменту гром должен был уже грянуть? Короля Фредерика отыскали; он прятался или только делал вид, что прятался, и после того, как ему в деталях разъяснили ситуацию, выразил восторг в связи с тем, что британцы возвращают ему трон. Дания будет оставаться британским протекторатом до тех пор, пока войска его величества не выловят последних заговорщиков на жалованье у Рэнсомов. И поскольку при датском дворе была обнаружена и поддержана группировка, стремящаяся породнить и объединить эти два королевства, возможно, что такое положение вещей продлится еще некоторое время.
— Разумеется, — обронил Турпин, — на самом деле они не были близнецами.
Гамильтон позволил удивлению проявиться на своем лице.
— Сэр?
— Мы разыскали генеалогические таблицы, судя по которым они на самом деле двоюродные братья, похожие внешне, но с разницей примерно в десять лет. Мы уже выслали экипажи в направлении звезды Георга — как мы собираемся ее назвать, — и наши люди изучают ее проекцию. Скорее всего, там не окажется ничего особенного, разве что какой–нибудь автоматический спутник на орбите.
— А эта девушка… — Он воспользовался случаем упомянуть о ней так, словно был с ней незнаком, отчаянно надеясь, что она сохранила в секрете то, о чем он так и не доложил за все эти годы.
— Мы продолжали внимательно наблюдать за ней после наших бесед. Она утверждает, что узнала коды доступа к вышивке Рэнсомов, когда была в том огромном экипаже, о котором упоминала раньше… Вот, кстати, еще одна вещь, какой мы так и не нашли в ангарах Рэнсомов, равно как и каких–либо экипажей повышенной мощности, и это о многом говорит… Однако она не смогла припомнить многих деталей из ранних лет жизни Люстр Сен–Клер. Великолепная маска, великолепный образец выращенной плоти — однако все же работа была сделана недостаточно хорошо. Она слегка замялась, когда мы поставили ей на вид, что, борясь с вами за эту винтовку, она фактически пыталась спасти жизнь Поллуксу Рэнсому. Мы решили выпустить ее из клетки и посмотреть, куда она нас выведет. Как и ожидалось, она поняла, что мы ее раскусили, и тут же скрылась. Почти наверняка — в русском посольстве. Мы достаточно в этом уверены, чтобы счесть себя вправе угрожать царю некоторыми осложнениями. У вас, должно быть, тоже вызвала сомнения та легкость, с которой вы выбрались из посольства, а также то, что она так противилась проверке в осматривающем устройстве… — Он поглядел на Гамильтона, подняв бровь. — Вас ведь это удивило, не так ли?
У Гамильтона кружилась голова, словно стены его мира снова дрожали под мощными ударами.
— Чего они добивались?
— Это нетрудно представить. Русские были бы в восторге, если бы мы начали переводить свои силы из внутренней части Солнечной системы, обеспечивая защитой территорию, которая во всех других отношениях ничего не значит, в надежде на возвращение гипотетических чужеземцев. В ту неделю–полторы, когда мы еще допрашивали девушку, вы бы видели, какой переполох эта история наделала при дворе! «Ястребы», жаждущие «выиграть равновесие», ратовали за то, чтобы послать туда флот немедленно. «Голуби» были готовы вцепиться им в глотки. Королеве–матери пришлось специально распорядиться, чтобы эту тему прекратили обсуждать. Но, к счастью, вскорости мы уже могли дать им ответ, подтвержденный сведениями, которые мы вытащили из Кастора. Изящная сказочка, не правда ли? Нечто подобное мог бы состряпать Стайхен, побывав в Уайт–Корте. Ручаюсь, это и была его придумка. Все эти необычного вида раны, красные птицы, гулкие голоса и прочие хитроумные детальки в том же роде… Если бы мы не повесили на вас устройство слежения, девчонке пришлось бы найти способ дать нам знать самой. Или же — менее затратный вариант — вам позволили бы сбежать. Разумеется, мировая сеть Рэнсомов оказалась далеко не настолько обширной, как они это изображали, — особенно если вычесть все рубли, которые теперь вернутся обратно в Москву. Но пусть даже и так; то.
что мы с этим разобрались, обеспечит равновесию еще немного безопасности на сегодняшний день.
Гамильтон не знал, что сказать. Он стоял и смотрел в пол: полированные доски из выращенного дерева, завитки внутри завитков… Его посетила внезапная мысль — ниточка, тянущаяся к тому моменту, когда он в последний раз чувствовал в себе уверенность. Когда его мир еще стоял на более прочном основании.
— Посол Байюми, — проговорил Гамильтон. — Он сумел выбраться?
— Не имею понятия. Почему вы спрашиваете?
Гамильтон понял, что не может найти в голове ни одной причины, лишь огромную пустоту, которая казалась милостью и в то же время рождала чувство утраты.
— Не знаю, — наконец ответил он. — Он показался мне добрым человеком.
Турпин издал короткий смешок и снова опустил взгляд в свои бумаги. Гамильтон понял, что разговор закончен. И что бремя, которое он принес с собой в эту комнату, не будет облегчено ни петлей, ни прощением.
Когда он уже шел к двери, Турпин, видимо, осознав, что был недостаточно вежлив, снова поднял голову.
— Я слышал запись вашего разговора тогда, в посольстве, — добавил он. — Вы сказали, что, если она вас убьет, никто не пожалеет. Но вы ведь сами знаете, что это неправда.
Гамильтон остановился и попытался прочесть выражение его покрытого рубцами и шрамами лица.
— Вас высоко ценят, Джонатан, — сказал Турпин. — Если бы не так, вас бы здесь уже не было.
* * *
Приблизительно через год после описанных событий Гамильтона перед рассветом разбудил настойчивый рывок вышивки — голос, казавшийся смутно знакомым, пытался сказать ему что–то, всхлипывал и кричал несколько секунд, прежде чем его отрезали.
Но он не смог понять ни единого слова.
Наутро он не обнаружил записи разговора.
В конце концов Гамильтон решил, что все это ему приснилось.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий