Лучшая зарубежная научная фантастика: После Апокалипсиса

Иэн Маклауд
Холодный шаг вовне

Британский писатель Иэн Р. Маклауд — один из самых востребованных авторов девяностых, опубликовавший огромное количество сильных рассказов в журналах «Interzone», «Asimov’s Science Fiction», «Weird Tales», «Amazing», «The Magazine of Fantasy & Science Fiction» и других. В течение первого десятилетия нового века его работы становились все более глубокими и зрелыми. Большая часть рассказов была опубликована в сборниках «Полеты в свете звезд» («Voyages by Starlight»), «Дыхание мха и прочие испарения магии прошлого» («Breathmoss and Other Exhalations Past Magic») и «Путешествия» («Journeys»). Первый роман «Великое колесо» («The Great Wheel») вышел в 1997 году. В 1999-м автор получил «Всемирную премию фэнтези» за повесть «Летние острова» («The Summer Isles»), в 2000 году ему еще раз вручили эту премию за повесть «Рубака» («The Chop Girl»). В 2003 году Маклауд опубликовал первый роман в жанре фэнтези «Эра света» («The Light Ages»), который приобрел наибольшую известность среди критиков и читателей. Чуть позже, в 2005 году, вышло продолжение «Дом штормов» («The House of Storms») и «Песня времени» («Song of Time»), последний роман был удостоен сразу двух премий — премии Артура Ч. Кларка и мемориальной премии Джона Кэмпбелла. Недавно вышел новый роман автора «Проснуться и видеть сны» («Wake Up and Dream»). Маклауд вместе с семьей живет в Уэст–Мидлендс в Англии.
В рассказе, опубликованном в этой антологии, Иэн Маклауд уводит нас в такие дали, где, по словам Артура Ч. Кларка, существуют настолько развитые технологии, что их невозможно отличить от магии; он позволяет нам углубиться в печальную судьбу женщины–воина, созданной биоинженерами. Ее отправили сражаться с чудовищем, но в результате она узнает, что является совсем не тем, кем себя считала.
По лужайке безымянного леса в отдаленной части великого города–острова Гезира перемещалась фигура. Порой, описывая мечом сверкающие дуги, она двигалась бесшумно. Порой издавала ужасающие вопли. Стоял самый полдень разгара лета, и деревья и трава на поляне так и блестели. Фигура тоже блестела. Постичь систему ее движений было весьма затруднительно. Порой она оказывалась здесь. Порой там. Между появлениями она словно исчезала. Когда же фигура наконец остановилась, опустив в сторону меч и поникнув головой, стало ясно, что это не совсем человек и что существо это утомлено и разгорячено.
Бесс из Церкви Воительниц присела на корточки. По ее латам — покрытым зелеными пятнами, дабы сливаться с местностью, — обильно струился пот. Руки–ноги ныли от боли. Голова гудела под тяжелым покровом из хитина и металла. Она оглядела окружающий ее изгиб леса, не появится ли оттуда что–нибудь. Бесс находилась здесь вот уже многие недели — вполне достаточно, чтобы вновь отросла трава на выжженном участке под коляской, доставившей ее сюда, а ее опоры и проржавевшее днище утонули в кровоцветках.
Она бросила взгляд поверх Гезиры, изгибавшегося под отраженным блеском Сабила. Там, уходя на восток и в отдалении забирая вверх, нависали безмятежные коричневые пятна фермерских островов Безветрия. В другой стороне блестела сизая дамба Плавающего океана. А немного поближе, вырисовываясь в размытой дымке над лесом, лежал легендарный Остров Мертвых. Но она знала, что ни в одно из этих мест ее не вызовут. Интеллекты церкви направили ее на эту поляну. И пока не объявится ее враг — неважно, в каком обличим или форме, — пока не настанет момент убийства, все, что ей оставалось делать, — это тренироваться. И ждать.
Меж тем что–то говорило ей, что она уже не одна. Пальцы ее вновь сомкнулись на эфесе меча. Бесс раскрыла сознание и высвободила чувства. В сумраке кромки леса что–то двигалось, маленькое и быстрое. Двигалось осторожно, но хищнически. Если бы у нее на затылке остались волоски, то непременно встали бы дыбом. И еще она задрожала бы, если бы в послушничестве не усвоила, что напряжение является частью энергии убийства и потому должно быть заново полностью поглощено.
Медленно и, по видимости, как никогда устало Бесс выпрямилась в блеске залитых потом лат. Она даже позволила себе покачнуться. Усталость была неподдельной, и потому изображать ее оказалось нетрудно. К тому времени она уже точно знала, что из–за кромки леса за ней наблюдают.
Лезвие меча сверкнуло словно за крохотную часть мига до самого движения. Потом еще раз. Бесс скользила по безмятежному лугу будто кубом с выступом сбоку. Вот она там. И вот уже нет. Она оказалась под деревьями, быть может, через какие–то полсекунды после того, как поднялась с корточек. В вихре от последнего взмаха меча опускались три срезанных листочка, и перед ней вжималось в землю маленькое двуногое существо. Еще оно выглядело юным, принадлежало, скорее всего, к человеческому роду и, вероятно, было женского пола, хотя из одежды носило лишь грязный лоскут, обернутый вокруг бедер. Отнюдь не походило на того неприятеля, которого Бесс так ждала, дабы наконец–то закончилось дежурство. Какая–то дикая лесная крыса. Однако при ее появлении и не подумала скрыться в зеленой тьме, даже теперь, когда три листочка достигли земли. Существо держало с некоторым подобием угрозы небольшой, но древний лучевой пистолет. Он был действующим. До Бесс доносилось размеренное гудение его батареи.
— Если попытаешься выстрелить из этой штуки… — объявила она, придав голосу как можно больше властности. — то умрешь. — Конец фразы она буквально прогрохотала.
— А если нет? — Маленькое существо отступило, но все еще помахивало пушкой. — Может, я в любом случае умру а? Ты воительница, и убийство — это все, что ты умеешь.
Лицо Бесс — по крайней мере, та его небольшая часть, что виднелась из–под панцирной маски, — дрогнуло. Впервые покинув чугунные стены церкви и двинувшись в своей коляске через Гезиру три маулида назад, она обнаружила, что не имеющие отношения к ее ремеслу чаще всего держат воительниц едва ли не за бесчувственных вестников смерти. По существу, немногим лучше тех чудовищ, которых их обучают убивать. Не говоря уж о шепотках за спиной о прокисшем молоке, разбитых зеркалах да рожденных уродцах. Или о насмешках, проклятиях, брошенных предметах…
— Я опущу пушку, если ты опустишь меч, — предложило маленькое существо. — Ты быстрая — я видела. Но я не думаю, что ты быстрее самого света…
С технической точки зрения коротышка, конечно же, была права — но стоило ли объяснять ей, что убойный ход любого оружия является лишь заключительной частью процесса, который обученный искусству смерти может выявить задолго до его начала? Бесс решила, что не стоит. Судя по позе существа, к использованию лучевой пушки оно привычно, но было ясно также и то, что в следующие несколько мгновений применять его оно не собирается.
Бесс опустила меч.
Существо проделало то же самое с пушкой.
— Как тебя зовут? — спросила Бесс.
— С какой стати мне называть тебе свое имя? А ты кто такая?
— Потому что… — Если какие–то определенные причины и существовали, то сразу в голову они ей не пришли. — Меня зовут Бесс.
Существо хмыкнуло:
— Тебя следовало назвать как–нибудь поужаснее. Но я буду называть тебя Бесс, раз ты этого хочешь…
— У тебя есть имя?
— Я Элли. — Ухмылка исчезла. — Во всяком случае, я так считаю.
— Только считаешь? Ты не знаешь, кто ты такая?
— Слушай, я — это я, как думаешь? — Существо — хотя Бесс уже чувствовала, что может с уверенностью допустить, что это всего лишь человек женского пола, а не какая–то чудовищная аномалия или джинн, — оглядело свое грязное, почти обнаженное тело. — Имена — это всего лишь то. что тебе дают другие люди, так ведь? Или просто–напросто выдумывают…
Бесс неуклюже кивнула головой в шлеме, который теперь окраской отзывался на лесной сумрак. Она поняла замечание Элли, ибо тоже понятия не имела, как получила свое имя.
— Я наблюдала за тобой. — Элли кивнула на поляну. — Ты там чертовски ловко мелькала, как будто ты то есть, то тебя нет.
— Тогда почему же, во имя всех интеллектов, ты не убралась, когда я приблизилась?
Элли пожала плечами.
— Я так поняла, ты всего лишь тренировалась. Что ты не всерьез…
«Не всерьез» было едва ли не самым худшим оскорблением, которое Бесс бросали за все годы ее обучения в стенах церкви.
— Но все равно было очень впечатляюще, — добавила Элли. — Если б ты показала мне еще что–нибудь, я бы с удовольствием посмотрела.
* * *
«Гамбит мертвой королевы». «Высвобожденный круг». «Вверх по водопаду». «Гостеприимный клинок». «Дважды обратный разворот». «Живот становится ртом». «Прорыв стали». И даже «Холодный шаг вовне» — прием с мечом и пространством, который до сих пор давался Бесс тяжело. Она выполнила их все.
До этого она испытывала усталость и скуку. Но теперь, когда у нее появилась публика, пускай даже и столь непритязательная, как эта Элли–малышка, она ощутила прилив новых сил. Ее клинок кромсал теплый воздух и ткань локального пространства–времени, бросая ее туда–сюда в замысловатых изгибах и разворотах. Ей вспомнилось ошеломительное возбуждение, когда на тренировочной площадке у нее впервые получился этот почти невозможный прием. Теперь было так же, только еще лучше.
— Браво! Браво! — рукоплескала Элли.
За неимением чего–либо другого и уже совершенно не ощущая подкачивания или глупости своего поведения, Бесс напоследок сделала росчерк мечом и отвесила самый низкий поклон, какой ей только позволяла бронированная талия.
День подходил к концу. Тень под деревьями становилась все длиннее. Когда Бесс выпрямилась, она увидела, что Элли–малышка уже исчезла в наполненной ароматами тьме леса.
* * *
Той ночью, скорчившись в железном лоне коляски, Бесс чувствовала себя по–другому. Перед ней на центральном алтаре приборной панели кабины, в окружении сияния органов управления попроще, располагалось стальное отверстие скважины, посредством каковой передавалась воля церковных интеллектов. Выражаясь кратко, оно вспыхнуло посланием, которое и привело ее сюда, и с тех пор так и оставалось глухим и бессодержательным. Остальные приказы после ее преобразования в воительницу и отправки в первый поиск были простыми — по крайней мере по своей видимой цели, если уж не в исполнении и результате…
Огромное морское чудо–юдо, предположительно терроризировавшее коммуну рыбачек, проживавших в запустелой деревушке на дальней стороне Плавающего океана. Задание, представлявшееся достойным для первого убийства — пока она не повстречалась с самим зверем. Вот уж слюнявая тварь. Здоровенная, серая и — по крайней мере по внешнему виду — сущее чудовище. Но чудовище старое, страдавшее от болей и совершенно беспомощное. И когда она всадила меч в его подрагивающую плоть, в то время как оно заходилось плачем и стонами на скалистом берегу, ей вдруг стало понятно, что ее вызвали выполнить эту работу не потому, что женщины деревни боялись прикончить эту тварь, а потому, что им просто было ее слишком жалко.
Потом была охрана старшей имамессы Церкви Паучих, предположительно оказавшейся под угрозой нападения наемного убийцы–джинна из неопределенных измерений. Однако прибытие Бесс и последующее сопровождение сей грузной и окружившей себя едва ли не королевским шиком особы по времени совпало с саммитом всех церквей микроскопических животных Эборнии, на повестке дня которого стояли различные вопросы по старшинству и финансам. И вскоре Бесс стало ясно, что ее присутствие за укрытым парчой плечом хитрой колдуньи на бесконечных собраниях в огромных залах замышлялось не как защита, но как скрытая угроза применения силы.
Задание кончилось, а потом пришел третий приказ, и вот ее бросили сюда, посреди неизвестного леса, ждать схватки с чем–то необъясненным.
Бесс добрела и рухнула на кушетку. Для прочих удобств места в этой посудине было слишком мало — в конце концов, что еще нужно воительнице, кроме ее воли и меча? — но ей разрешили взять небольшой сундучок с личным имуществом, хотя она вполне успешно обошлась бы и без него. Бесс подняла крышку сундучка, и та издала жалобный скрип. Это, подумала она, всматриваясь в тусклом свете коляски в содержимое и вдыхая хлынувший оттуда затхлый запах, напоминает мне, почему я не слишком часто сюда заглядываю.
Прочих послушниц к величественным стенам Церкви Воительниц приводили различные обстоятельства и случайности. Младшие дочери. Нежеланные и нежданные продукты чанов. Проклятие дефектов — тела или разума, которые остальные, более щепетильные церкви оказывались не в состоянии принять. Девушки, совершившие богохульство или нечто выходящее за рамки приличия, как говорится в одном древнем выражении. Отъявленные преступницы. Всех их нечестивой стаей впускали чрез чугунные ворота Церкви Воительниц — хотя большую часть весьма скоро признавали негодными и вышвыривали за порог.
Бесс помнила проржавевшие башни и площадки для проверок, испытаний и боев. Он помнила свет из окон класса, просачивавшийся через портьеры из платинового газа, пока их обучали почти бесконечному многообразию чудовищности: джинн, вмешательство, тульпа, дракон, квазидракон, бегемот и демон — всех их они должны были научиться уничтожать. Более всего, однако, ей запомнились лица ее однокашниц и ночная тишина в общих спальнях, да еще хихиканье, раздававшееся сразу после того, как младшие имамессы тушили лампы.
Косолапая Ника. Робкая Талла с каштановыми локонами. И Афия в сумерках. Теперь все превращенные в неуклюжих воительниц вроде нее. Отправлены сражаться с каким–нибудь ужасом в великом городе–острове Гезира или в одном из Десяти Тысяч и Одного Миров. Или уже мертвы. Бесс смотрела на жалкие остатки своего прошлого. Ссохшийся птицемлечник. Каштановая прядь. Случайно оставшаяся записка от руки о скором возращении.
Там лежала и еще одна вещица. Когтистые пальцы Бесс неловко подцепили тонкое звено цепочки.
Кто ты, Бесс?..
Откуда ты?..
Что ты здесь делаешь?..
Безымянная Бесс — Бесс, которая боролась, чтобы сойти за свою даже в этих спальнях обездоленных и увечных. От всех остальных послушниц — вот они сидят по темным рядам коек, обхватив руками колени, глаза горят восторгом, рты распахнуты — всегда можно было услышать какую–нибудь историю. Головокружительные махинации и низменные кражи. Биологическая мать, зарезанная из ревности привязанной матерью. Работница, отправленная на невольничий рынок. Всю ночь в спальне шепотом одна за другой изливались истории. И становились все замысловатей, как замечала Бесс. Грудной младенец вдруг вспоминал вкус крови своей умирающей биологической матери, а проданная в рабство хилятина спасалась в зрелищном крушении корабля–прыгуна. Но всегда сохранялось основополагающее семя истины о некой утраченной жизни, которое можно было приукрасить, прямо как разок базовый выпад мечом — но только разок, ведь он полностью усвоен.
Но Бесс молчала, когда на нее обращали взоры…
А что ты, Бесс?
Что ты помнишь о времени, до того как стала избранной?
На подобные вопросы ответа у нее не находилось. Она была Бесс просто потому, что так снизошло ее назвать некое малое проявление церковных интеллектов. Все, чем она обладала, — огромное строение, обнесенное чугуном, да подруги, да ночи в общей спальне с рассказами, да дни учебы и тренировок. Больше ничего. Она понятия не имела, кем или чем была прежде. В конце концов, она могла появиться из ниоткуда, как утверждалось в стишках и насмешках. Разве только вот эта вещица…
Она называлась медальон. Во всяком случае, так Бесс думала — терминология драгоценных украшений отнюдь не входила в число тех сфер знаний, в которых воительницы обязаны были преуспевать. Но это слово вроде появилось вместе с самой вещью. И это могло что–то означать. А могло и не означать.
Бесс редко надевала вещицу, даже когда голова и шея позволяли ей нацепить подобную женскую безделушку, до того как она приняла законченную форму воительницы. Но она все же сохранила ее. Цепочка была изготовлена столь же искусно, как и огромные цепи, что крепили острова относительно вращения огромной сферы Гезиры. На цепочке, ярко сверкнув в свете лампочки, а затем потускнев, висела серебряная капля — сам медальон. На нем были выгравированы ошеломительные фрактальные узоры и завиточки.
Бесс показалось, будто ее затягивает в узор, и, опуская бронированными пальцами цепочку обратно в сундучок и закрывая крышку, она позволила себе потратить энергию на слабую дрожь. А затем растянулась на кушетке и заснула.
* * *
Она уже проснулась, когда осветился интерьер коляски, предупреждая о начале рассвета. Шипящий гул, ощущение невидимой жидкости, очищающей ее чешую, и вот она готова к еще одному дню ожидания. Бесс открыла люк и достала меч. Снаружи, под аккомпанемент призыва света рассветных певцов с зеркальных минаретов, ее шаги оставили темный след, словно последний штрих ночи. Когда она вытащила меч и сделала первый прыжок, след уже рассеялся в туманном воздухе.
Она как раз отрабатывала «Высвобожденный круг» в его редко исполняемой более замысловатой разновидности, когда почувствовала, что за ней снова наблюдают. Она не обдумывала, насколько данный прием с мечом согласовывается с краткой и зрелищной на вид серией прыжков по усеянной кровоцветками поляне, которые она тут же исполнила. Однако он вполне согласовывался.
Это оказалась Элли–малышка, бесстрашно, но в полном восхищении стоявшая у кромки леса, где сегодняшнее появление Бесс не отсекло и даже не шелохнуло ни единого листочка.
— Салям, — немного запыхавшись, поздоровалась Бесс.
— Сабах эль нур, Бесс из Церкви Воительниц, — неожиданно церемониально ответила Элли и коротко поклонилась. Бесс только и подивилась собственному удовольствию, вызванному подобным приветствием. Потом ее осенило:
— Ты ведь не была здесь всю ночь, да?
— О нет, — отрывисто качнула головой Элли.
— Где же тогда ты живешь?
Э-э… — Элли живо пожала плечами и указала грязным большим пальцем за спину: — Да там, недалеко. Хочешь пойти посмотреть?
* * *
Маленькая светлая фигурка. Очертания покрупнее, которые и фигурой–то назвать нельзя. Под птичий щебет, через темные проходы меж деревьями они двинулись вглубь безымянного леса. Вот это. подумалось Бесс, больше похоже на приключение, которые в народе порой приписывают членам ее церкви. Убивать драконов. Уничтожать ужасные сдвиги и аномалии в ткани пространства–времени. Да хоть бы девиц из беды вызволять. Наверное, продолжала размышлять Бесс, ей следует тревожиться из–за самовольной отлучки с того места, где интеллекты церкви приказали ей оставаться. Но ведь воительницы обязаны проявлять храбрость и инициативность, разве нет? И сколь долго человек — неважно, до какой степени измененный и обученный — может ждать?
Они остановились передохнуть подле дерева, увешанного какими–то красными плодами, которые, по словам Элли, назывались гранатами и существовали столь же долго, сколько и Эдемский сад на мифической первой планете Ур–земля. Еще их можно найти, деловито добавила она, в самом Раю. Лучше всего их разрезать чем–нибудь острым. Проблема с этой штукой — она похлопала по засунутому за бечевку вокруг пояса лучевому пистолету и с выжиданием взглянула на Бесс — заключалась в том, что она их зажаривала.
Бесс изучила протянутый Элли плод, странный на вид и с разрывом в виде короны с одной стороны. Ее рука потянулась к эфесу меча, хотя она и догадывалась, что сказали бы имамессы Церкви Воительниц об использовании ее священного клинка в столь низменных целях. То есть если бы им случилось оказаться здесь и увидеть ее.
— Знаешь что, Бесс, — я могу подбросить его.
Быстрее мига Бесс вытащила меч и, выполняя «Свежеубитого и зажаренного гуся», исчезла и появилась, в то время как гранат, теперь рассеченный на две половинки, все еще кружился в воздухе.
— Ух ты!
Элли схватила одну падающую половинку, Бесс — другую.
— Ну? Как тебе гранат? Довольно неплох, если уметь выковыривать семена.
Бесс только и оставалось согласиться. В целом гранат был очень вкусен. Однако есть его оказалось занятием весьма удручающим. Ее огромные руки быстро стали липкими, равно как и укрытое пластинами брони лицо. Не менее приятно, решили они, просто потехи ради бросать гранаты и рассекать их надвое. И вскоре мякоть и семена только и разлетались, а броня Бесс покрылась красными, белыми и розовыми крапинами от ошметков граната.
— Ну? — наконец спросила Элли, стоило Бесс закончить демонстрацию стольких способов разрезания плодов, что большая часть разбросанных вокруг остатков походила на нечто из параллельного измерения. А может, была всего лишь липкой мешаниной. — Это и есть то, чем ты занимаешься? Кромсаешь что ни попадя всякими странными и занятными способами?
Бесс слишком много смеялась, чтобы обидеться. Зато она объяснила, что появление ее церкви восходит к эпохе первых кораблей–прыгунов, когда были открыты проходы, в которых в космической прорехе оборачивается вспять время, пространство и материя. То был гигантский прорыв женщества и всех прочих разумных видов, но он также привел и к окончанию простоты одиночной реальности и линейной последовательности времени. Теперь другие формы существования, прежде считавшиеся всего лишь полезными компонентами для понимания более высоких измерений физики, подобрались к нам вплотную. Истинные пришельцы, подлинные ужасы и чудовища находятся не в отдаленных областях галактики, а рядом. И каждый проход корабля–прыгуна беспокоит, вполне достаточно ткани нашей реальности, чтобы дать возможность просочиться к нам, подобно черному дыму в щель под дверью, проявлениям этих других реальностей. Порой они комичны или совершенно безвредны. Чаще всего их вообще не замечают. Но иногда они оборачиваются настоящим кошмаром. И бороться с подобными чудовищными вмешательствами можно только посредством созданий, которые сами воплощают собой сущий кошмар.
Бесс протерла меч пучком травы и собралась убрать его в ножны. Но тут Элли положила руку на ту часть ее предплечья, что все еще сохраняла чувствительность. Рука была липкой и теплой.
— Этот твой меч… Он, наверное, делает что–то похожее? Когда он как будто разрезает мир.
— Хм… Пожалуй, можно и так сказать. Хотя принцип гораздо более контролируем.
— Можно мне попробовать?
Просьба была нелепа. Кощунственна. Тогда почему же она до сих пор не убрала меч в ножны?
— А ты можешь попробовать это, Бесс. — Элли протянула свой плохонький лучевой пистолет. — Им вполне можно убить.
— Нет, — пророкотала Бесс.
— Ну, может, тогда ты позволишь мне быстренько потрогать ручку.
— Это называется эфес. — Бесс со смесью ужаса и изумления наблюдала, как ее собственная рука берется за лезвие меча и протягивает его Элли.
— Эфес так эфес.
Ее пальчики были такими маленькими, что едва охватили полосчатый металл. И все же Бесс ощутила, как по ней пробежала слабая дрожь — нечто сродни чувству, что она испытала прошлой ночью, когда рассматривала медальон. Меч задрожал тоже. Чувствуя незнакомое присутствие, он отзывался расплывающимся налетом окончательной тьмы — глубже той, что была вплетена в изящный металл.
Элли убрала руку и нервно выдохнула.
— Как будто чувствуешь… всё и одновременно ничего.
* * *
Становилось холоднее и темнее, хотя по всем правилам даже в таком затененном месте, в какое превратился лес, должно было теплеть и светлеть. Деревья, подлинные гиганты, извергали мшистые сучья, через которые приходилось перебираться.
Элли продиралась через бурелом быстро и уверенно, отточенными движениями. Бесс же чувствовала себя нескладной и обессиленной. И еще уязвимой. Она украдкой бросала взгляды на это странное маленькое создание. Кто же она такая? И как она выживает в этих непроходимых джунглях? Гигантский жук, тварь кровавого цвета, усеянный зубцами и выглядевший еще более угрожающе, чем ее собственная голова в шлеме, уставился на Бесс множеством своих глазок, поднял нечто вроде жала на хвосте и наконец словно нехотя убрался прочь. Наверняка в этом лесу были твари и пострашнее, чем эта, — быть может, даже чудовища лютости, вполне достойной внимания члена Церкви Воительниц. Какой же защитой может обладать эта почти голая малышка со своей дешевой игрушкой — лучевым пистолетом? Если только она не гораздо опаснее, нежели представляется…
Бесс все не давала покоя мысль о том, что прогулка может оказаться смертельной ловушкой. В то же время весьма неплохо исследовать местность и обзавестись друзьями, да и коляска со всеми ее обязанностями оставалась всего лишь в нескольких милях, а ей было слишком весело, чтобы захотеть вернуться.
Ветви деревьев переплетались уже столь густо, что свет или небо совершенно не проглядывали. Вверху был словно необозримый искривленный потолок, единственное освещение с которого шло от свисающего мертвенно–бледного мха.
Потом Элли остановилась.
— Где мы? — спросила Бесс.
— Осталось только подняться туда…
Перед ними была извилистая ступень из корней, переходящих затем в ветви, которая через бледно светящийся проем вела внутрь трухлявого ствола. И здесь живет Элли? Странно, но внутри этого необыкновенного маленького убежища оказалась лестница, освещенная полосками света, которые все мелькали, пока они поднимались над полом и крышей с восхитительной резьбой. Раскрашенная под мрамор лестница закручивалась выше и выше. Она была затейливо обделана драгоценными камнями и мозаикой. И вот наконец над головой забрезжил солнечный свет.
— Почти пришли…
* * *
За последним пролетом мраморных ступенек скрипнула увитая плющом калитка. Бесс ожидала, что они выйдут где–нибудь на вершине подле крыши Гезиры, но ей сразу же стало понятно, что они оказались на твердой почве. Там было нечто вроде сада, с деревьями и строениями, усеянными вокруг странными обломками статуй, — и все же место было необыкновенно мирным, наполненным каким–то дряхлым покоем.
— Ради Аль’Томана, где мы?
— Разве ты не понимаешь?
Узнать было не так уж и трудно. Стоило Бесс сориентироваться, и сразу стало ясно. Вон там, несколько под другим углом от вида, к которому она привыкла, располагались безмятежные коричневые пятна фермерских островов Безветрия. А там, вспененная, несомненно, начинающимся штормом, — огромная дамба Плавающего океана. Под ними же, хоть и закручиваясь вверх так, что само пространство и собственные ощущения Бесс так и старались сомкнуть с этим местом, наступали зеленые кроны безымянного леса, за которыми лежал кружок ее поляны, весь в красных чашах раскрывшихся кровоцветков.
— Ты ведь не можешь жить на Острове Мертвых?
— Почему же нет? Ты–то живешь внутри этого железного карбункула.
Даже в детских книжках говорилось, что город–остров Гезира является чем–то большим, нежели простой гладкий шар, окружающий звезду Сабила в трех плоскостных измерениях. И все же мысль о том, что они сумели добраться до этого пристанища мертвых, пробравшись через верх леса, захватывала дух и немало тревожила. Однако Бесс все же последовала за Элли дальше.
Большинство могил были очень старыми, однако в их основаниях сокрывались, как поговаривали, еще более старые. В самом деле, согласно самой фантастической версии легенды о происхождении Острова Мертвых, весь остров целиком состоял исключительно из мульчированной плоти, костей и памятников. Местность была несомненно опасно неровной и обветшалой, и в настоящее время посещали ее редко. Теперь ведь у всех основных церквей имелись собственные мавзолеи, а множество культов поменьше отдавали предпочтение далеким планетам для погребений. Что касается Церкви Воительниц, то она не нашла иного пристанища для своих слуг, кроме как в памяти, ибо служители ее все равно неизменно погибали в сражениях.
Вокруг резных колонн из песчаника бродили хайваны. В воздухе дрожали и растворялись, словно болотные блуждающие огни, проекции духов. Из каменных ртов, забитых птичьими гнездами, взывали голоса с древних записей. Но более всего Бесс в этом месте поразило ощущение буйства жизни. Неуклюжие насекомые. Неистовый птичий гомон. Пьянящие ароматы и окраска цветков. А еще были фрукты, по сравнению с которыми даже гранат казался неприглядным. Также Элли поведала, что остров просто создан для того, чтобы охотиться с капканом на лисицу, ловить пегасов, собирать медовые семена и откапывать и жарить кротов.
— Так ты живешь здесь одна?
Элли одновременно пожала плечами и кивнула. «Это более чем очевидно», — поняла Бесс.
— А как ты…
— Здесь оказалась? Это тебя интересует? — Личико Элли внезапно вспыхнуло. — Думаешь, я какая–нибудь расхитительница гробниц или гул?
Бесс сделала вид, что отряхивает песок с ножен. В конце концов, сама она едва ли могла обвинить кого–то другого в утаивании происхождения, имея вместо собственного прошлого лишь пустоту. Разве только общую спальню с болтовней, но никакого ощущения чего–либо до нее. Если только — что совершенно невозможно — она не родилась уже цельной и полностью функционирующей послушницей. Имелся у нее медальон, но это совершенно ничего не значило. Но нет, тут нечто большее, думала она, оглядываясь на это прелестное обиталище давно умерших. Некий суровый миг ужаса, от которого отшатнулся ее разум. Наиболее здравой ей представлялась версия, что Церковь вызволила ее из чего–то такого жуткого, что наилучшим способом уберечь ее рассудок оказалось стирание из ее мозга воспоминаний. И вот теперь, содрогнулась она от мысли, нечто непостижимым образом влекло ее назад.
— Видишь вон то здание, в котором посередине проросла медная береза? — указала Элли.
Это был купол с частично сохранившимся покрытием из мозаичного стекла. Из–за трепета листвы над ним он выглядел будто объятым пламенем.
— Хочешь посмотреть?
Бесс, по обыкновению медленно, кивнула.
— Здесь похоронена девочка. Ох… очень давно, — объясняла Элли, пока они карабкались по руинам. — Еще до Войны Лилий, когда времена года не менялись и даже само время как будто текло медленнее. В общем, она умерла маленькой, и ее биологическая и привязанные матери были вне себя от горя. Вот они и построили для нее этот прекрасный мавзолей и заполнили его всем, связанным с дочерью: игрушками, шагами, смехом, воспоминаниями. Видишь…
Они стояли под куполом. Сквозь его треснутые линзы колыхалась листва, придавая видам подобие жизни. Аниматронные игрушки как будто подергивались. В пуговичных глазках разбросанных плюшевых мишек все еще поблескивал остаток интеллекта. Однако все это вкупе с шелестом листвы лишь усугубляло ощущение древности и разрухи.
— И они навещали ее здесь… И молились… Плакали… И хоть их дочка умерла, они поклялись, что память о ней не умрет никогда. Но, конечно же…
— Как звали эту девочку? Ты…
— Заткнись и слушай, Бесс! Ее звали Далла, а меня зовут Элли, если ты не обратила внимания. Так что я вовсе не Далла. Хотя она была моей подругой. Можно даже сказать, лучшей подругой. Вообще–то единственной. Понимаешь, Далла из тех единственных детей в семье, которых матери ожидают чересчур долго и которые в итоге оказываются непомерно опекаемыми и одинокими. Конечно, у нее были все эти игрушки… — Элли звякнула велосипедным звонком. — И она могла получить все, чего бы ни пожелала, достаточно лишь попросить. Но то, чего она действительно хотела, ее матери при всей их доброте и богатстве дать ей не могли, — а она хотела подругу. И вот… — Элли провела пальчиком по треснувшему застекленному контейнеру, на вид наполненному лишь листвой да пылью, — она сделала то, что делали большинство девочек с тех самых пор, как Еве впервые наскучил Адам. Она ее выдумала. И ее звали Элли. И это я. Вот кто я такая.
Бесс таращилась на стойку из голографического стекла, в которой плавали лица трех женщин. Они выглядели добрыми, но невыразимо печальными.
— Я задумывалась лишь как еще одна часть памятника, — продолжала Элли. — Они извлекли меня из каждого вздоха и воспоминания своей любимой дочки. Милая маленькая выдуманная Элли, для которой за столом всегда должно было отводиться место и которая совершала все шалости и выходки, в каких сама Далла никогда не признавалась. Элли, которая украла все пончики, хотя стошнило Даллу. Элли, которая мелками нарисовала лицо клоуна на стене гарема. Они потом годами приходили ко мне, чтобы предаваться воспоминаниям. Этот мавзолей — они все достраивали и достраивали его, непрерывно вносили улучшения. Вечно чего–то не хватало. Саму Даллу они хранили в стеклянном гробу в задерживающем поле, поэтому она не разлагалась. Нет, конечно, решиться когда–либо по–настоящему взглянуть на свою мертвую дочь они не могли, но она совершенно не изменялась. Они не могли позволить ей уйти. Даже когда матери постарели, они все равно приходили. Но однажды пришли только две. А потом и вовсе одна, но у нее уже было не в порядке с головой, и иногда она думала, что я Далла. Затем и она перестала ходить. Медленно проходили века, садовники заржавели, а контракты на обслуживание уже закончились. И люди больше ни к кому на Острове Мертвых не приходили, чтобы отдать дань уважения. Остались лишь эти разваливающиеся мавзолеи да немного угасающих интеллектов. Вся штука в том, что матери Даллы слишком уж старались, они сделали слишком уж много. А века длятся долго, если ты воображаемая подруга и тебе не с кем играть — и под «кем» я подразумеваю все значения…
Рассказывая, Элли бродила по мавзолею, то и дело прикасаясь к выцветшим грудам осыпавшегося кирпича и безглазым куклам. Но сейчас она снова стояла подле того продолговатого стеклянного контейнера. Который, как теперь заметила Бесс, был разбит с одной стороны.
— И ты вытащила труп Даллы.
— А что мне еще оставалось делать? Самой ей он уже был не нужен, а ее матери давно умерли. Если бы я посмотрелась в зеркало, будь здесь достаточно чистое, то, наверное, увидела бы лицо, немного напоминающее мне Даллу. Но я не Далла. Далла умерла, ее оплакали, и сейчас она в Раю, или где там еще, вместе с Вильямом Галилеем, Альбертом Шекспиром и остальными. Я Элли. И я есть я. И я здесь. — Она высунула язык. — Вот так!
Бесс слышала о концепции похищения тел и знала, что главные церкви большей частью запрещают его. Наказания, подумалось ей, должны быть весьма суровыми, особенно если похититель является тем, кто не может по праву называться разумным существом. Однако после рассказа Элли и этой заключительной демонстрации розового язычка осудить деяние было сложно. Но все–таки ей лучше оставаться поедать ягоды да жарить кротов на Острове Мертвых. В любой другой части Гезиры или же любого из Десяти Тысяч и Одного Миров жизнь для нее окажется не то что сложной, но попросту невозможной и почти наверняка быстро прервется.
— И как долго это продолжается?
Тут Элли сконфузилась.
— Я не знаю… — Она посмотрела на шуршащую, пляшущую крышу. — Может, уйдем отсюда?
Было приятно выйти в теплый день, пускай даже перекошенные памятники теперь беспрестанно напоминали Бесс, что место это принадлежит мертвым. А что касается Элли, подумала она, глядя на подругу, которая, обхватив руками грязные колени, сидела на груде камней, — то она права в том, что говорит. Она не гул и не чудовище. Она по–настоящему живая. Затем взгляд Бесс упал на лучевой пистолет. Он выглядит игрушечным потому, поняла она, что наверняка некогда и был таковым. Однако она не сомневалась, что теперь он смертоносен и что Элли знает, как им воспользоваться. В своем роде эта кладбищенская малышка была такой же воительницей, как Бесс.
Как будто настало время откровений, и Бесс поведала ту малость, которую можно было поведать о ее жизни. Долгие дни бесконечных тренировок. Еще более долгие ночи в общей спальне. Насмешливые стишки. Ощущение, что даже в общество изгоев она не вхожа по–настоящему. А теперь — вся ее церковь и все ее интеллекты словно отреклись от нее. в то время как она должна столкнуться с неким окончательным вызовом, через который сможет доказать собственную значимость.
— Ты имеешь в виду что–то вроде дракона? Чудовище, которое нужно убить?
Она кивнула. Наверняка это будет дракон или даже квазидракон. Все остальное — неважно, сколь ужасное — было бы лучше. Ее словно забросили назад в пустое никуда, из которого она и появилась, но бессмысленно натренированную владению мечом и превращенную в создание, каким она теперь является…
Что–то стало шлепаться на ее чешую, оставляя расплывчатые серебристые дорожки, которые тут же принялся копировать ее камуфляж. После некоторого замешательства она осознала, что это слезы.
— У тебя есть какие–нибудь соображения насчет твоей прошлой жизни? — спросила Элли. — Я имею в виду какой–нибудь намек или воспоминание?
Бесс пожала наплечными пластинами брони и пророкотала про ювелирное изделие, которым ей случилось обладать. Вещица на цепочке, овальной формы.
— Медальон?
— Да, по–моему, это называется медальон. Ты знаешь о них?
— Ну конечно. У меня у самой есть. А что внутри твоего?
— Что значит внутри?
Элли рассмеялась и положила свою ладошку на здоровенную латную перчатку Бесс.
— Ты вправду только и знаешь, как убивать кого ни попадя, а, Бесс?
А потом объяснила, что медальон состоит из половинок, скрепленных на петлях — как–никак, на этом острове можно было отыскать множество образчиков этой или любой другой безделушки, — однако главное, что чувствовала Бесс, было близкое присутствие подруги и странное и исключительно приятное ощущение руки, прикасавшейся к ее необыкновенной плоти.
* * *
Дело шло к вечеру. Рассветные певцы уже издали первые пробные крики, на которые щебетом отозвались птицы. Вопреки некогда популярной поговорке, покинуть Остров Мертвых оказалось намного проще, чем попасть на него, и скоро Элли вела Бесс назад к мраморным ступенькам, по которым они вошли, и вниз в недра леса, лежавшего внизу. Двигаясь меж колонн через почти кромешную тьму, Бесс вновь ощутила опасность этого места. Оно гораздо больше походило на обиталище чудовищ и чудес, нежели остров над ним. Но Элли вывела ее. Впереди показалась поляна.
— Придешь завтра?
— Да, — улыбнулась Элли. — Приду.
Бесс поплелась по луговой траве, уже искрившейся росой среди более темных пятен кровоцветков. С шипением открылся люк коляски. Она забралась внутрь и отстегнула меч. Отверстие скважины в центре алтаря кабины, которое несомненно скоро доставит ей новый приказ и, быть может, даже извинения за бесцельную трату времени, оставалось непроницаемо черным. Зашипела кормушка, и Бесс поела. Затем, уже собираясь улечься, вдруг вспомнила, что Элли рассказала о медальонах. Со смутным любопытством, но почему–то без всякого ощущения судьбоносности она открыла сундучок и вытащила из него украшение. После минутной борьбы половинки раскрылись.
* * *
Настало утро, и хотя для рассвета было еще слишком рано, Бесс уже стояла с мечом на сумеречной поляне, рядом с коляской. Она тоже являла собой сумеречное существо — за этим следила ее броня. Но вот запели рассветные певцы. Вскоре от башни к башне разольется свет. А вот и Элли, выступающая из тени деревьев, бледная, словно очищенная ветка.
— Бесс! Ты здесь! — Она едва ли не бежала. Едва ли не смеялась. Наконец сделала и то и другое.
— Я же сказала, что буду, разве нет? — Голос Бесс был мягок, насколько только возможно для подобного существа. И печален. Элли замерла.
— Что случилось? — Они стояли в рассеивающихся сумерках в нескольких шагах друг от друга, рядом с проржавевшим жукообразным корпусом коляски. — Ты как будто другая.
— Я не изменилась, — прогромыхала Бесс. — Но я принесла тебе это. Возьми… — и она протянула медальон, поблескивавший и покачивавшийся на серебряной цепочке в ее грубой клешне.
— Та штука, о которой ты говорила… — Вид у Элли был озадаченный и нерешительный. — Медальон. Но это же… — она взяла вещицу в ладошку. Там, где они стояли, набиравший силу свет вспыхнул розовым, — мой.
— Открой его.
Элли кивнула. Со всех сторон их окружали красные цветы. Серебро медальона отражало их цвет, и Бесс он теперь казался кровавым. Пальчиками, гораздо более ловкими и легкими, чем когти Бесс, Элли быстро открыла вещицу. Из которой тут же вспыхнула проекция — маленькая, но весьма изысканная — лиц трех женщин. Это были те же самые лица, что парили в стойке из голографического стекла в мавзолее Даллы. Однако на этом портрете они выглядели настолько же счастливыми, насколько там — скорбными.
— Матери Даллы, — выдохнула Элли. — Это твоя вещь, Бесс. Но также и моя…
— Точно.
Элли захлопнула медальон. Рассвет уже заливал их вовсю, и на фоне кровоцветков Элли была прекрасна — и в то же время бледной, опасной и резко очерченной.
— Это ведь не должно произойти по–настоящему, а? — прошептала она.
— Думаю, должно.
— Не сочиняй, Бесс. — Она почти улыбалась. — Ты уже вспомнила?..
— Нет, не совсем. Но теперь начинаю. Мне жаль, Элли.
— И мне тоже. Неужто нет никакой возможности каждой пойти своей дорогой и жить собственной жизнью — тебе воительницей, а мне всего лишь собой? Мне вправду придется сделать это с тобой?
— Нам обеим придется. Иначе никак. Мы связаны, Элли. Мы — чудовище, искажение в пространстве–времени. Наше единство — оскорбление реальности. Оно должно быть уничтожено, иначе прорвется еще более худшее. Раздельных путей нет.
Момент убийства был близок. Бесс уже слышала ядовитое гудение лучевого пистолета. Она знала, что Элли быстра, но знала и то, что применение любого оружия, будь то клинок или лазер, является завершающей частью процесса, который любая обученная воительница должна выявить задолго до наступления последнего мгновения. Но как, во имя всех интеллектов, ей сделать это, если Элли суть она сама в юности?
И вот этот момент настал. Все часы упражнений и тренировок, все похвалы и брань имамесс словно столкнулись во вневременном миге и превратились в нечто смертоносное, точное и совершенное. Впервые за всю свою изломанную жизнь Бесс выполнила «Холодный шаг вовне» с абсолютным совершенством, она и клинок находились нигде и в нескольких местах одновременно. Элли была почти так же быстра. И с легкостью могла бы быть еще быстрее.
Но все–таки в скорости она уступила.
Или почти уступила.
Но этого оказалось достаточно.
Бесс, расплывчатое пятно металла и мщения, перескочила назад, в обычные измерения занимавшегося рассвета. Вокруг нее, все еще брызгающие и разваливающиеся, разлетались останки Элли с Острова Мертвых. Теперь лишь куски сырого мяса, ничего, что можно было бы назвать живым. — еще даже до того, как они шлепнулись на землю.
Бесс постояла с минуту, переводя дыхание. Затем протерла и убрала в ножны меч. Теперь ей стало понятно, почему кровоцветки на этом лугу цветут столь пышно. Без них разбросанные повсюду ошметки плоти были бы ужасны до невыносимости. Но что–то поблескивало там, безупречное и незапятнанное. Она подняла. Ее клинок раскромсал все — время, жизнь, вероятность, быть может, даже любовь, — но не цепочку с медальоном. Единственную нить, связывавшую все остальное.
Теперь она все вспомнила. Как будто ничего и не забывала. Игры с Даллой — которая называла ее Элизабет, иногда Элли и изредка Бесс — все эти зоны назад, когда она была немногим больше, чем многообещающий призрак. Затем долгие–предолгие боль и пустота, пока ею не овладело нечто вроде остаточной жизнестойкости. То была, подумалось Бесс, та же самая жизнестойкость, что подгоняет любую жизнь бороться за возникновение, даже если в процессе необходимо похитить тело кого–то любимого. Последовали долгие сезоны. Рост или перемены практически не ощущались. Некогда священный остров вокруг нее все более скатывался в разруху и запущенность. Но теперь она была Элли, обладала отвергнутым телом Даллы и оставалась живой, и еще она постигла, что жизнь подразумевает знание, как кормиться, что, в свою очередь, подразумевает знание, как убивать.
Элли всегда была одинока, за исключением нескольких сохранившихся интеллектов из других мавзолеев. Однако до тех пор, пока одним теплым летним утром, когда словно повисший свет был особенно ясен, она не посмотрела вниз за другие огромные острова и не увидела нечто перемещающееся по поляне с дерганой, но все же грациозной непредсказуемостью, она даже не осознавала своего одиночества. И тогда она нашла путь через переплетенные леса, что раскинулись под катакомбами, и в итоге пришла к открытой поляне и стала с восхищением наблюдать, пока ее наконец не заметили, и в размытых вспышках к ней явилось чудовищное создание, на поверку оказавшееся не таким уж и чудовищным.
Но вот этот медальон. Когда–то принадлежавший Далле. Уже когда существо Бесс протянуло его, Элли поняла, что есть лишь одна возможность, как он мог оказаться у Бесс. То время, подобно цепочке медальона, замкнулось и связало их ужасными узами. И тогда Элли поняла, что из них двух выживет лишь одна, ибо она и была тем чудовищем, убить которое прислали это существо.
Момент убийства, когда изящество, мощь и безжалостность суть всё. Однако теперь Бесс вспомнила, как Элли держала лучевой пистолет и как воительница замешкалась и ее лазер выстрелил острыми брызгами. И даже когда Бесс вглядывалась в останки разделанного тела Элли среди кровоцветков, к ней возвращалось воспоминание о горелой вони ее собственного расколотого хитина и брони. В этот рассвет она умерла не один раз, но дважды. И все же она была жива.
Солнце уже совсем взошло. Поляна сверкала росой. Оглянувшись на коляску, Бесс увидела, что люк в ней распахнут и даже на фоне всего этого утреннего сияния вспыхивает огонь алтаря. Наверное, новые поиски. Новые убийства. Или же приказ вернуться на поправку в чугунные стены церкви.
Интеллекты Церкви Воительниц были суровы и жестоки, но в то же время они с распростертыми объятьями встречали тех, кого ни одной другой церкви даже в голову не пришло бы принять. А теперь они вернули Бесс память и придали ей целостность. Теперь она понимала, почему ее прежние поиски представлялись столь бесцельными и почему она так и не ощущала себя воительницей. Но она воистину являлась воительницей, ибо она совершила этот окончательный шаг в холодное вовне и изъянов в ней не обнаружилось.
Бесс таращилась на открытый люк коляски и зловещее, манящее сияние изнутри. Однажды она уже забралась туда, сжимая этот медальон, отправленная в долгий миг забытья начинать жизнь, которая в итоге привела ее сюда же назад. Но вот ее взор обратился к окружающему лесу, и она вспомнила нахлынувшее на нее ощущение различных опасностей и тайн, что таились в нем. И, быть может, чудес.
Коляска ждала.
Из люка призывал свет.
Загудел двигатель.
Бесс из Церкви Воительниц стояла — окровавленная, склонив голову — на поляне безымянного леса и размышляла, в какую сторону ей повернуть.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий