Бегство в Опар

Книга: Бегство в Опар
Назад: 12.
Дальше: 14.

13.

Пага, по обычаю, был настроен скептически:
— Будущее непредсказуемо, — изрек он. — Если бы его можно было предвещать, оказалось бы, что оно столь же неизменно, как и прошлое. А это значит: все, что должно произойти, по существу, уже здесь. И следовательно, и ты, и я, и все мы лишены выбора в наших действиях. Нам лишь кажется, что мы поступаем свободно, но на самом деле бессильны порешить по-своему, отлично от того, как приказывает бог. Мы, словно марионетки, в тех представлениях, которые ты, Хэдон, описывал. Куклы, которых дергают за веревочки.
Мы куклы, если будущее действительно раз и навсегда установлено. Но я, например, не верю в это. Если бы я так считал — я бы убил себя.
Хинокли возразил:
— Но ты не смог бы покончить с собой, не будь на то божественной воли.
Здоровый глаз Паги сверкнул, длинные седеющие волосы вокруг рта раздвинулись, обнажив крепкие крупные зубы.
— Правильная мысль, книжник. К тому же — бесспорная. Но давай посмотрим с чисто практической точки зрения и оставим бесполезные рассуждения о пророчествах и о предопределенности будущего. Что мы намерены делать? Или точнее, что мы думаем, что мы собираемся предпринимать? Какой бы ни была правда, мы поступаем так, будто бы обладаем свободной волей.
Компания — Хэдон, Кебивейбес, Хинокли, Пага и Лалила — расположилась вокруг большого круглого стола из полированного дуба в насквозь прокуренной части самой большой в городе таверны. Сосновые щиты, разрисованные сценами рассказов о Бесбедес, богине пчел, отделяли стол от остального помещения, создавая полууединенный уголок. Рев и хохот, и крики с соседних столов обеспечивали им безопасность разговора. Девочку Абет оставили дома под охраной служки храма, которого прислала главная жрица Сугукатет.
Лалила сделала глоток сладкого медового напитка местного приготовления:
— Какое имеет значение, истинно ли это пророчество прорицательницы или оно подстроено? Что касается меня, я вправду верю, что говорила Богиня. Если бы и остальные из нас присутствовали в храме, они бы тоже поверили. Даже Пага, который ничего не принимает за истину, пока не увидит сам — а порою и тогда сомневается — и тот бы уверовал.
Как бы то ни было, очевидно, что Авинет не желает, чтобы я оставалась здесь. Ей угодно, чтобы я как можно быстрее отправилась в путь — в Опар. И в самом деле, если я намерена попасть туда до рождения ребенка, надо уезжать.
— Весьма долгое и опасное путешествие, даже если все сложится удачно, — сказал Хэдон. — Сейчас…
Лалила опустила ладонь на его руку.
— Я бы не беспокоилась, если бы ты был моим проводником. Но, увы, это не получится. Авинет решила держать тебя при себе. Я не думаю, что она поступает так, надеясь сделать тебя своим любовником, поскольку я уже не смогу ей мешать.
Она глубоко ненавидит тебя за то, что ты сам не бросился в ее объятья. Авинет злопамятна и хочет разлучить нас. Она связана обещанием, оно удерживает ее от прямых враждебных действий, но никак не остановит от стремления добиться цели хитростью. Она может отрицать, что причиняет нам страдание, на самом деле всячески изощряясь в этом. Убрать меня с дороги, отослать в Опар ради безопасности неродившегося ребенка.
— Я буду с тобой и Абет, куда бы ты не отправилась, — вдохновенно объявил волосатый человечек.
— Лалила, если Королеве не понадобятся мой услуги, — заявил Хинокли, я готов сопровождать тебя до самой Ребхи. У меня там брат, который примет нас, и я смогу найти работу. Сдается мне, что Ребха — самое безопасное место в Империи.
— А я останусь с Хэдоном, — сказал Кебивейбес. — Я должен быть с ним до конца.
— Будем надеяться, что конец наступит нескоро, — засмеялся Хэдон.
Кебивейбес улыбнулся и промолчал. Странствуя по северной саванне, он решил, что Хэдон станет героем его новой эпической поэмы. Он назвал ее Пвамвотхэдон — Песнь о Хэдоне. Отдельные части поэмы он уже сочинил. Бард, аккомпанируя себе на арфе из панциря черепахи, пел эти отрывки на рыночных площадях, тавернах и в залах великих жриц. Поэма охватывала события от отъезда Хэдона из Опара на Великие Игры в Кхокарсе до его противостояния солдатам Минрута внутри ущелья.
Кебивейбес предусмотрительно воздержался от исполнения последней части. В ней рассказывалось о спасении Хэдоном Королевы Авинет и об обещании, которое он буквально вынудил Авинет дать ему. Хотя личности бардов считались неприкосновенными, они отнюдь не всегда оказывались огражденными от возмездия.
Никто, как бы высоко он ни вознесся, не осмелился бы на прямое открытое мщение, но и с бардом, оскорбившим высокое лицо, могло стрястись нечто непредвиденное. С ним или с ней мог произойти несчастный случай, они могли просто исчезнуть — навсегда. А то, что Богиня накажет убийцу, служило слабым утешением убиенным.
— К чему решать, кто с кем отправится, — сказал Пага, — если Хэдон тоже отбывает в Опар?
— Как я могу это сделать? — воскликнул Хэдон. — Я же поклялся охранять жизнь Авинет, пока она не окажется в безопасности на своем троне во дворце Кхокарсы.
— Но Авинет обещала не причинять нам вреда, — сказала Лалила. — Теперь же она заботится о том, чтобы мы расстались и чтобы я пустилась в опасное путешествие в Опар. Она нарушила свое слово, значит, ты можешь не соблюдать свою клятву.
— Ты же только что говорила, что веришь в божественное прорицание Кхо, которое донесла жрица. Отсюда следует, что Авинет никоим образом не ответственна за то, что ты должна отправиться в Опар.
— Да, она не причем, — согласилась Лалила. — Но она в ответе за то, что заставляет тебя остаться здесь. Если Богиня желает, чтобы я отправилась в Опар, чтобы наше дитя жило долго и счастливо, Она несомненно хочет, чтобы отец девочки оставался с нами. Особенно еще потому, что отец — герой и сумеет защитить нас в суровой опасности. Вот. Значит, Авинет противится приказаниям Богини.
Хэдон улыбнулся:
— Не знаю, кто более преуспел в логических рассуждениях — ты или Авинет.
— Пытаться объяснить намерения и поступки — это вторая натура женщины, — заявил Пага. — Посмотрите, вы оба. Хэдон утверждает, будто Сугукатет заявила, что сама Авинет никуда не собирается уезжать! Ты же знаешь, зачем ей выступать против Королевы, пусть и тайно. Но ты утверждаешь, будто она действительно сказала, что у Королевы нет намерения куда-то отправляться. Если это правда, почему ты не услышал об этом от Сугукатет? Прошло уже три дня!
— Не знаю, — проронил Хэдон. — Но жрицы редко поступают поспешно. Она даст нам знать, когда сочтет, что пришло время действовать.
— Ей следовало бы сделать это скорее, — вмешался Хинокли. — Я слышал, что Авинет покидает долину через неделю и отправляется в Дитбет.
— Что? Ты слышал это? Где? Кто высосал такие сведения из сосков Великой Кхо?! Они могли быть известны лишь самым приближенным… Не обращайте внимания — мне не следовало произносить это. Но если уж ты слышал, скажи, кто еще знает? Кто сказал тебе?
— Служанка, которая меняет простыни в моей спальне, — сказал книжник. — Я склонил ее, скажем так, к небольшой дополнительной услуге; потом в разговоре она призналась, что нечаянно подслушала, как дворецкий говорил старшему слуге, что королевский отряд отправляется в пределах десяти дней.
Хэдон стукнул кулаком по столу так, что из кружек выплеснулся медовый напиток.
— Никому больше не говори об этом, Хинокли! Вы все держите язык за зубами! Представляете, что произойдет, если Авинет обнаружит, что кто-то из ее служителей столь болтлив? Каждого подвергнут усиленному допросу. Под усиленным я понимаю пытки! Допросят тебя, Хинокли, служанку, дворецкого и старшего слугу и выйдут на источник утечки. И никто из нас не будет в безопасности, хотя мы услышали эту тайну от тебя. Меня она, возможно, и не тронет, если я расскажу ей все. Но она непременно воспользуется поводом, чтобы запереть под замок тебя, Лалила. Авинет не станет причинять тебе физических страданий, поскольку очевидно, что ты не замешана в распространении сведений. Однако тебя содержали бы в одиночном заключении, чтобы ты не могла это сделать. Я вообще лишился бы возможности тебя видеть. Тебя освободили бы и отослали в Опар, после того, как отбыла бы вся королевская свита с охраной.
Лалила побледнела. Остальные тоже не выглядели слишком бодрыми и румяными даже в красноватом свете.
— Но если я не доложу обо всем, то меня сочтут предателем, нарушившим долг, — продолжал Хэдон. — Но как я могу это сделать? Все вы окажетесь в серьезной опасности, и я, наверняка, никогда более не увижу Лалилу!
Он тяжело вздохнул.
— Разве нет выхода? — сказала Лалила, погладив его руку. — Пошли ей анонимную записку с предупреждением. Но не указывай источник своих сведений. Так ты исполнишь свой долг и сумеешь уберечь невинных людей.
— Невинных людей? — повторил Хэдон.
— Кому известно, кто виновен, а кто нет? Возможно, среди ее слуг и нет виновного. Авинет сама могла обронить слово своим камеристкам, а одна из них — проговориться своему любовнику. Но будьте уверены, у Минрута здесь повсюду глаза и уши. Если его шпионы узнают, что Авинет покидает долину, они не спустят с нее глаз. И, когда она уже окажется в пути в сопровождении относительно небольшой охраны, на Королеву можно будет напасть.
— Значит, напиши ей анонимно, что ей надо изменить планы, что она не должна никого посвящать об этом изменении до самого последнего момента, — вмешался Хинокли.
— Легче сказать, чем сделать, — вздохнул Хэдон. — А как доставить Авинет записку? Любого посыльного задержат и заставят назвать того, кто послал ее. Можно держать пари.
— Напиши записку, — сказала Лалила. — А я позабочусь, чтобы она попала в почтовую систему храма. Сугукатет просила навестить ее завтра утром. Не знаю — зачем, но подозреваю, она скажет мне, какие у нее намерения в отношении нас с тобой, Хэдон. В любом случае я опущу послание в корзину для пожертвований, которая висит у входа в зал святых проституток.
— Плохо, что я вынужден прибегать к таким окольным путям. Вот было бы здорово иметь возможность прямо явиться к Авинет и сказать ей, что ей грозит опасность.
— Ты уже не юноша и должен знать, как устроен мир, — сказал Хинокли.
— Да, я понимаю, — кивнул Хэдон. — Но это не мешает мне порою высказывать его неприятие.
— Герои не жалуются, — засмеялся бард.
— Герои живут только в песнях и легендах, — Хэдон отодвинул стул и поднялся. — Герои — это люди, которым довелось более или менее удачно поступать в опасных ситуациях, при этом им посчастливилось привлечь внимание певца или рассказчика. На каждого воспетого героя наберется сотня забытых. Как бы то ни было, меня утомила болтовня о героях!
На следующий день Хэдон чувствовал себя значительно лучше. Он написал записку и отдал ее Лалиле, которая вместе с Абет направилась в храм, в то время, как Хэдон облачился в форменную одежду нуматену, стражника Королевы. Он носил высокую треугольную шляпу, округлую наверху, с пером африканского коршуна-рыболова. На шее — четки: сто сорок четыре девятигранные бусинки из голубого янтаря. На плечи накинут платок, плетенный из волокон папируса; по кайме платка раскачивались двадцать четыре кожаные кисточки, каждая трижды стянута узлом. Они символизировали самые большие города Империи Кхокарсы.
На бритой груди Хэдона была нарисована стилизованная голова рыжего лесного муравья — его тотем, кстати обозначающий еще и место рождения Хэдона, поскольку это существо обитало только в Опаре.
Широкий пояс из кожи леопарда поддерживал полосатый килт из меха медоеда.
На поясе справа висели также ножны из шкуры носорога для метательного ножа. Слева — деревянный держатель, в котором покоился его меч нуматену. Щель “впускала” клинок лишь до половины длины, до его широкой части. А слегка заостренная, с тупым лезвием половина блестела над держателем.
Таким образом Хэдон, подобно всем другим облаченным в форму нуматену Королевы, должен был поддерживать меч левой рукой за эфес. Но он уже привык — лишь нуматену носили оружие таким образом — это было почетно.
Хэдон унаследовал меч от отца. Кумин был нуматену; он нанялся на службу к правителям Опара, хотя являлся уроженцем Дитбета. Женился Кумин на Фенет, дочери горного мастера. У нее родилось семеро детей, но лишь трое достигли зрелого возраста. Первый ребенок был создан именем Ресу, Пламенеющего Бога; ребенок был зачат в тот месяц, когда Фенет посвятила свое тело божественному храму. Дитя скончалось от лихорадки.
Когда уже появился на свет Хэдон — седьмой ребенок Фенет, его отец потерял руку в сражении с пиратами в обширном подземном комплексе под городом. Его Король вскоре тоже погиб, а вдова короля, Фебха избрала новым правителем Гамори и сделала его своим супругом.
Кумин намеревался покончить жизнь самоубийством — обычное действие, которое предпринимают покалеченные нуматену — но потом передумал. Вместо этого он стал работать подметальщиком полов в Храме Золотой Кхо в Опаре.
Детство его с той поры проходило в бедности. И ему пришлось перенести множество унижений из-за изменения социального положения отца. Но отец учил сына быть гордым и сносить все во имя достойной цели. Его дядя, Фимет, наверное, величайший фехтовальщик Империи, учил Хэдона в пору юности всему, что знал о тену.
Хэдону после победы на Малых Играх в Опаре передали меч отца. Формально Кумин более не был нуматену, но у Кумина оставалось право передать свое оружие любому, кого он сочтет того заслуживающим. Хэдон же, хотя и мог пользоваться мечом по праву наследования, в нуматену посвящен не был; согласно обычаю, ему давался определенный срок после приобретения меча доказать свое право на него. Если ему это удавалось, его могли принять в весьма вольно организованную гильдию нуматену. Не менее дюжины раз он подтверждал свое право и прошел церемонию посвящения сразу же, как попал в эту долину.
Он ожидал, что его сделают командиром охраны. В конечном итоге, если бы его не обманули, он должен был стать мужем Авинет и, следовательно, правителем Кхокарсы. Минимум, что она могла сделать — это назначить его командиром своей личной охраны. Но вместо этого, ему присвоили чин лейтенанта; сразу за ним старшим по званию был капитан Новитен, тридцатипятилетний ветеран.
В иных обстоятельствах Хэдон счел бы себя обиженным и оскорбленным. Сейчас же его волновали лишь две вещи: доставить Лалилу в Опар и позаботиться о том, чтобы самому сопровождать ее.
Размышляя о том, как ему осуществить это, не нарушая клятвы, он бродил по городу Аквафи — сначала мимо замка Ресу — большого квадратного строения из гранита, увенчанного по углам минаретами в форме фаллоса.
Четверо жрецов стояли, беседуя, в портике с колоннами. На выбритых головах оставался ежик — от лба к загривку; щетина, смазанная орлиным жиром, оставалась жесткой и недвижно прямой.
Они щеголяли пышными бородами и усами — так повелевал декрет Минрута, пренебрегавший древней традицией; но, когда вести о пленении Авинет достигли этой долины, жрецы поспешили вернуться в прежнее “бритое” состояние. Кроме того, они отвергли доктрину о господстве Пламенеющего Бога. Объяснялся ли этот шаг истинной ортодоксальностью или желанием уцелеть — осталось неизвестным. Каков бы ни был мотив — жрецы спасли свою жизнь. Выступи они на стороне Минрута, их разорвали бы на куски разъяренные почитатели Кхо. Храм могли разобрать, а статую Ресу разбить или, доставив в храм Кхо, бросить идола к ее ногам.
Подобные акты осквернения вызвали бы чувство вины у причастных к ним, и ужас у тех, кто не участвовал в зле. Независимо от того, какие разгорелись страсти, Ресу был Богом. Согласно теологической теории он имел равное положение со своей матерью, хотя на практике большинство верующих ставили Кхо впереди. Он был Богом, и поднять разъяренную руку на его священников, статуи и его храмы — это богохульство. Жрицы утверждали, что такое допустимо, что Ресу сам отрекся от тех верующих в него, кто пытался вытеснить его мать. Совершившие богохульство в затмении ярости чувствовали тревогу. В любой момент их могло настигнуть возмездие. Если божественная кара после долгого ожидания не приходила, богохульник реагировал двояко. Один вывод сводился к тому, что жрицы правы: Ресу отрекся от своего народа, поскольку люди хотели вознести его выше матери. Вторая мысль — Ресу, возможно, мертв, если он действительно когда-либо существовал. А если он не существовал, тогда что можно сказать о Кхо?
Лишь немногие осмеливались произнести вслух подобные мысли и публично их никто, конечно же, никто не выражал.
Жрецы стояли, тесно прижавшись друг к дугу. Их развевающиеся рясы надувались ветром. Правые руки, ритуально чистые, перебирали четки, левыми же жрецы активно жестикулировали. Жрецы умолкли на минуту, когда Хэдон, проходя мимо, поздоровался с ними. “О чем они спорят? — подумал он. — Важные темы богословия? Трудности с получением достаточного количества продовольствия в перенаселенной долине? А может, как считают многие, не шпионы ли они, передающие сведения о передвижении Авинет?
Если последнее верно — не его забота. Пусть этим занимается контрразведка Королевы”.
Назад: 12.
Дальше: 14.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий