Я сделаю это для нас

Книга: Я сделаю это для нас
Назад: Глава 4
Дальше: Глава 6

Глава 5

– Компания «Эйр Франс» приветствует вас на борту! – с милой улыбкой сказала бортпроводник и, как полагается, проводила нас в отделение бизнес-класса.
Мы с Лилей устроились на кожаных диванах. Лиля сразу стянула свои сапожки и забралась в кресло с ногами, укрывшись пледиком. Я попросил пару бокалов вина.
– Мистер Голдблад, пожалуйста, – улыбнулась стюардесса, подавая бокал. – Миссис Голдблад, пожалуйста. Будьте, пожалуйста, осторожны, самолет выходит на руление, скоро мы взлетаем. Приятного полета.
Лео Карлоу помог мне с документами практически мгновенно. Уже утром у меня были два британских паспорта и набор документов. Мистер Джон Голдблат и миссис Лили Голдблат, граждане Соединенного Королевства, возвращались домой, в Лондон. За документы я отдал почти двести тысяч рублей, и они того стоили – проблем в аэропорту не было. Хотя я переживал.
Лиля открыла счет в банке, и мы положили все мои деньги ей на счет, но карту от счета Лиля отдала мне. В сейфе осталось немного наличности, дневники мамы и жесткий диск с копией файлов с компьютера дяди Вовы. Ноутбук был у меня с собой, как и двести тысяч евро наличными.
Мы летели в Лондон, где нас встретит Лео Карлоу, отвезет в отель и будет всячески помогать. Я очень смутно представлял себе, что мы будем делать в Лондоне, но знал, что я должен увидеть картину, которую оставил мне дядя. Да, оказывается, дядя Вова оставил мне какую-то картину, которая хранилась у Лео Карлоу, и немного денег, они также были у Лео. Я попросил его покрыть все свои издержки, связанные с помощью мне, из этих денег.
– Я помогу вам раздобыть любые сведения и организую встречу с любыми людьми, которые вам нужны, пусть это будет даже сама королева, – сказал мне по телефону Лео, прочитав письмо дяди Вовы. – Только я не знаю, где спрятана рукопись.
Но ему и не нужно было это знать, потому что я сам знаю, где все начиналось и где искать рукопись. Мне нужно было добраться до Лондона и увидеть ее. Остальное я планировал выяснить из текста.
– Знаешь, что я никак не могу понять? – спросила Лиля после того, как самолет выровнялся, включился свет и стюардесса приняла наш заказ на обед.
– И что же?
– Я верю, что люди могут управлять событиями, это действительно так. Это хотя бы можно представить. Да, это стоит дорого и весьма трудоемко, но это выполнимо. Но вот что мне не поддается – как они могут управлять отношениями?
– Что ты имеешь в виду? – растерялся я.
– Ну смотри, любое событие – это составляющая нескольких элементов. Субъективных и объективных. Управлять объективными можно: например, завести уголовное дело, написать именем Центробанка письмо, подать иск, заключить договор… Это все – можно. Сколько это стоит и как это сделать – отдельный разговор, нам это не столь важно. А вот субъективные элементы как себе подчинить? Как сделать так, чтобы твой дядя собрался и выехал по твоему звонку? Ведь он мог вызвать такси, мог поговорить с тобой по телефону. Да элементарно мог быть занят. Или твой агент Алекс… Неужели он не знал, что тебе не хочется обязательств? Почему он пошел поперек твоей воли? Почему изменил отношение Алекс, но не изменил его дядя Вова? И почему именно в тот момент, который стал фатальным для тебя?
– Я не понимаю, что ты хочешь сказать.
– Я хочу сказать, что в этом плане слишком многое построено на уверенности в контроле отношений. Контролировать отношения – это невероятно сложно. Как заставить человека сделать то, что он сделает при обычных обстоятельствах?
– И как же?
Лиля внимательно посмотрела на меня.
– Очень хорошо его изучить, – ответила она. – Все люди, руками которых тебя подводили к определенной точке, были хорошо изучены. Их поведение спрогнозировано в точности, и они сделали все, чтобы ты пришел в ту точку, в которую тебя направили. Об этом тебе писал дядя.
– Ничего подобного он не писал.
– Дорогой мой, ты плохой читатель. Ты не забыл, что твой дядя – писатель? А что делают писатели?
– Пишут.
– Не просто пишут, а пишут между строк. И хороший читатель, внимательный и уважающий автора, всегда читает между строк. Не всегда получается понять, что хотел сказать писатель, но постараться понять – означает уважить труд автора.
– Ты можешь сказать еще проще.
– Я хочу сказать, что вероятнее всего те люди, которые изучили дядю Вову, Алекса и людей из «Бурлеска», изучили не только их, но и тебя.
– Ты хочешь сказать, что я делаю ровно то, на что они рассчитывают?
– Вроде того. Тут двояко. Либо они в тебе ошиблись и ты идешь своим путем, или они не ошиблись и ты вскоре придешь туда, где тебя ждут.
– А как узнать?
– Никак. Понять ход мыслей другого человека невозможно… Но кому-то удалось это и с Алексом, и с дядей Вовой. Как?
– Постой, если они изучили всех нас, но тебя они изучить никак не могут… Верно? Стало быть, если мы будем делать, как велишь ты, нас не смогут проконтролировать!
– Возможно. Но кто знает, какая цепочка нас с тобой познакомила? Случайная или нет?
В словах Лилии была логика. Конечно, все могло быть так, а могло быть вовсе и эдак. Например, у этих людей, на которых намекал дядя Вова, могли быть запасные планы действия. Предположим, если они собирались его убить, то могли сделать это в любой другой день, что бы это изменило? Ровно ничего. А Алекс мог не подписывать тот контракт, и им удалось бы иным способом загнать меня в угол… Да, страшно подумать, что подконтрольно все, немного успокаивает лишь то, что управление собственной жизнью все-таки пока в моих руках. Просто надо быть осторожнее и непредсказуемее, чтобы не угодить в ловушку. Хотя кто знает, сколько этих ловушек расставлено?..
Мимо нас пролетало солнце, вялое, как будто пьяное. Хотелось смотреть на него, и глазам было совсем не больно. Облака аккуратным ковром лежали над Европой, не позволяя полюбоваться с высоты результатами их жизни. Мне было интересно посмотреть на жизнь людей, у которых не было столько проблем, сколько у меня. Хотя кто знает, сколько там у этих людей, под облачным ковром, своих проблем? Наверняка у кого-то положение труднее, чем мое. Меня всегда это почему-то воодушевляло. Если у кого-то положение еще хуже, это значит, что у меня еще не так плохо. Эгоистично, согласен. Впрочем, слово «эгоистично» слишком часто звучит по отношению ко мне, как будто это стало нормой. Или так и было, а я не замечал? Не делал выводов?
Ночь перед вылетом была бессонная. Мы бронировали отели, сразу несколько и в разных городах, чтобы можно было свободно передвигаться и не бояться быть застигнутыми врасплох. Букировали автомобили, рестораны… В общем, занимались организацией поездки. Теперь Лиля заснула, не выпуская бокала из рук. Я осторожно забрал у нее бокал, отдал стюардессе и как мог выпрямился в кресле. Хоть это и был бизнес-класс, нормально выспаться в кресле можно только свернувшись калачиком, как Лиля. Но для этого надо быть либо миниатюрной Лилей, либо котейкой, но уж явно не Иваном Даниловым ростом под метр девяносто.
Мужчина с соседнего ряда закрыл шторку, отгородившись от нас, и я последовал его примеру, образовав маленькую комнатку. Подергал подлокотник, он поддался, я поднял его, лег к Лиле, обнял ее, накрыл пледом и задремал.
* * *
– Добро пожаловать в Лондон! – приветствовал нас Лео Карлоу.
Это был мужчина солидного вида, с лысиной и хипстерской бородой. Темный костюм, начищенные ботинки – все как полагается. Я со слегка помятым лицом после сна улыбнулся Лео, пожал его руку и подумал: «А не изучен ли ты, друг мой?» Лиля, которой удалось за несколько минут посадки привести себя в порядок и согнать все следы сна, приветствовала Лео на прекрасном английском. Она мило щебетала с ним, пока я пытался сообразить, что делать с двумя чемоданами. Увидев мой растерянный взгляд, Лео остановил человека в форме носильщика и велел нести багаж в его машину.
– Ваш автомобиль арендован, его уже пригнали к отелю, – сказал Лео, усаживаясь за руль. – Вы, наверное, хотите пообедать, а потом немного отдохнуть? Перелет хоть недолгий, но утомительный, как я предполагаю.
– Было бы неплохо, – согласился я.
Мы ехали по городу. В Лондоне я был один раз, с дядей Вовой. Он ездил на презентацию своей очередной книги и взял меня с собой. Мы немного погуляли по городу перед мероприятием. Вернее, мероприятий было сразу два – закрытое для издательства и журналистов в ресторане, а потом в одном из залов Букингемского дворца дядя читал отрывок из нового романа для людей, случайно отобранных издательствами, СМИ и фан-клубами. Букингемский дворец – это официальная резиденция монархов Великобритании, однако на два месяца в году – август и сентябрь – королевская семья покидает дворец, и он открыт для посетителей. Презентация книги проходила в октябре, и крупнейшее издательство Великобритании арендовало зал для проведения презентации в октябре, хотя это против правил. Отбор посетителей мероприятия проходил по всей Европе на протяжении двух месяцев. Старт продаж книги начинался на следующий день, 19 октября, а 18-го дядя прочитал первые три главы для избранных. Говорят, среди избранных была сама английская королева.
До отеля мы добрались довольно быстро. Пообедали в ресторане отеля, а потом отправились в номер, чтобы переодеться и немного передохнуть. Перед тем как оставить нас одних, Лео выдал мне одноразовый телефон с предоплаченной сим-картой и просил звонить по любой необходимости.
Для нас подготовили представительский номер в пятизвездочном отеле со скромным названием «41». Он располагался на Букингем-Пэлэс-роуд, Вестминстер, за Букингемским дворцом, напротив Королевских конюшен. Номер также был 41.
В том самом романе, который дядя Вова читал во дворце, действие происходит в номере этого отеля. Он описал отель так:

 

«Наш с ней отель был сорок первым нашим пристанищем в этом мире и носил соответствующее название – «41». Расположенный прямо за Букингемским дворцом и в полукилометре от железнодорожного вокзала Виктория, он собрал вокруг себя все самое главное, чем богат Лондон. Из окон номера отлично просматривалось Вестминстерское аббатство, здание Парламента и площадь Пикадилли, конечно, если позволяла погода. Но за те три ночи, что мы здесь провели, на пару часов Лондон открывал свои прелести, позволяя то любоваться зданием, где вершится судьба законов Королевства, то главной транспортной развязкой столицы Англии – площадью Пикадилли, а иногда вдалеке удавалось разглядеть западный фасад аббатства церкви Святого Петра в Вестминстере, и прямо за ним величественный колокол Биг-Бен Вестминстерского дворца».

 

За окном было солнечно, и я выглянул. Действительно, западный фасад Вестминстерского аббатства виден. Две готические прямоугольные башни, за которыми начинается главная церковь Британии – Святого Петра в Вестминстере, место коронации и упокоения монархов Королевства. Я знаю, что дальше, за церковью, прямо на берегу Темзы, располагается Вестминстерский дворец, Парламент Великобритании, где знаменитый неоготический колокол Биг-Бен отсчитывает столетия, годы и часы этой славной страны. Персонаж романа дяди из номера отеля иногда видел здание Вестминстерского дворца, но, если честно, за церковью все сливается и ничего разглядеть невозможно. Может быть, если прогуляться до набережной и как следует рассмотреть ансамбль зданий, то после из окон номера можно узнать крышу какой-нибудь башни. Но мы в Лондоне, увы, не за этим. Наверное, мы еще вернемся сюда, чтобы пройтись по местам, которые описывал дядя Вова в своих книгах (его герои часто посещали Лондон), но не в этот раз точно.
– Сколько у нас времени? – спросила Лиля, выйдя из душа в нежно-кремовом халате.
Это зрелище меня заворожило. Я никогда не видел Лилю в такой домашней и нежной обстановке. Она не носила (во всяком случае, при мне) теплых и нежных вещей. Светлое трикотажное платье всегда дополнялось темными колготками, и максимум голого тела, что я видел, – кисти рук, декольте и лицо. Сейчас же на Лиле был халат, который едва доходил до колен. Я увидел стройные, красивые ноги с аккуратными маленькими пальчиками на ногах.
– Она приедет через час, – сказал я, глянув на часы, чтобы отвести взгляд от мокрых волос Лили, собранных в пучок. Почему-то именно вид мокрых волос стал для меня запретно интимным, как будто такое может увидеть только очень близкий мужчина. Идеально расчесанные, вмиг похудевшие, они послушно обтянули голову и собрались где-то на затылке, поглотив в себя серебряную ниточку-резинку. При мысли, что меня причислили к статусу близкого мужчины, я почувствовал возбуждение, даже губы пересохли.
– Ты хочешь принять душ?
– Хочу.
– Тогда давай скорее, – велела Лиля и занялась своими дамскими делами у трюмо.
Я заперся в ванной, трясясь от страха, что она может ворваться сюда со своими мокрыми волосами и встать под упругие струи душа рядом со мной. Как приличный мужчина я должен буду ее тут же трахнуть, но я боялся. Такое со мной в первый раз – даже мысль о сексе с Лилей здесь, в душевой кабине, заметно ослабила эрекцию. Я становлюсь старым? Вид голой женщины теперь вызывает у меня страх неудачи? Или я в принципе уже не способен к соитию? Зайти дальше я себе не позволил – обхватил член ладонью, он вмиг затвердел, и спустя пару минут мне пришлось закусить губу, чтобы не застонать от фееричного оргазма.
Из душа я вышел с виноватым лицом, которое тут же приметила Лиля и улыбнулась. Я поспешно отвернулся и стал разбирать чемодан, чтобы чем-то себя занять. Я был так сосредоточен на перетряхивании своих трусов, что не сразу заметил, как ее маленькие ручки скользнули по моей груди. И только когда я услышал ее голос, понял, что Лиля совсем близко, губами прямо у моего уха.
Моей самой чувствительной зоны.
– Ваня…
* * *
Телефон в номере звонил несколько раз, но мы никак не могли оторваться друг от друга. Мне казалось, что я сейчас умру, если оторвусь от ее губ. У нее не было вообще никаких тайн больше, я все видел, я все перетрогал. Мне было можно абсолютно все. Никаких проблем с эрекцией не возникло, даже после третьего оргазма, на этот раз общего, мой член был тверже стали. Я был готов трахать ее, пока силы не оставят меня совсем. Она сразу поняла, от чего я теряю контроль, и ее губы то и дело возникали возле моего уха и шептали непристойности. А когда она кончала, я, заливаясь потом, кусал подушку, потому что она кричала прямо мне в ухо. В мое правое, чувствительное ухо.
– Нас уже ждут, – услышал я и промычал в ответ:
– Угу. Еще несколько минут…
Невероятным усилием воли я заставил себя подняться с кровати. Тело было мокрым, и мы отправились в душ вдвоем, это затянулось минут на двадцать. Ничего страшного не произошло, и главное, что я понял – бояться ее было очень глупо. Мокрые и рыжие волосы совсем не страшные.
* * *
Серый джемпер, классические черные брюки и начищенные туфли смотрятся хорошо на любом человеке. Особенно если у человека хорошая фигура, как у меня, например. После секса с Лилей я чувствовал себя чуть ли не богом, ведь рядом была она, вместившая в себя абсолютно все, что мне нужно, и немного еще. В Лиле я видел всех, кто был у меня «до» – и Чудо с ее романтическим безумством, и сексуальность Алисы, и какие-то мелочи, оставшиеся в памяти от моих прошлых девушек. Как в одной девушке поместилось все лучшее ото всех, я не знал. Оставалось надеяться, что это не сон.
Лиля надела бирюзовое трикотажное платье, черные колготки, обтянувшие ее красивые ноги и бирюзовые же туфельки на высоком каблуке. Эта встреча была особенной, и мы готовились к ней еще в Москве. Наше опоздание воспримется как нужно – Наталья Игоревна Камердинова владела картинной галереей в Лондоне и на встречи приезжала на час позже, чем было назначено. Все звонки нам в номер делала ее помощница, сообщающая, что мисс Камердинофф скоро прибудет. Но когда мы вышли из лифта и разместились за оговоренным столиком, Натальи Игоревны еще не было.
Мы заказали кофе, но не успели его пригубить, как Наталья Игоревна появилась. Сквозь кремовый холл, мимо фонтана, в окружении говорившей по телефону востроносой девицы и внушительных размеров охранника стремительной походкой шла мисс Камердинофф, любовь дяди Вовы. Длинноволосая платиновая блондинка в маленьком белом платье с округлым черным воротом, так похожем на Коко Шанель, и наверняка это оригинальная Коко. Так, во всяком случае, я представляю платья от Шанель, когда мне говорят о них. Черные лакированные туфли на каблуке отстукивали по кафельному полу шаги, резкий поворот за колонной, я встал и улыбнулся. Наталья Игоревна увидела меня, сразу узнала и распахнула объятия, в ее сияющих глазах заблестели слезы. Очень красивая женщина, очень!
– Mon cher, – сказала она удивительно глубоким голосом и обняла меня. И пахло от нее невероятно! Я никогда в жизни не слышал подобных духов. – Как я рада, как рада!..
– Наталья Игоревна, знакомьтесь, это моя девушка… Лилия.
Лиля встала, улыбнулась и протянула руку мисс Камердинофф, но та махнула рукой и обняла Лилю, даже поцеловала в щеку.
– Какие вы красивые, дорогие мои! – сказала она. – Я так рада с вами познакомиться, наконец-то! Жаль, что старый пердун не увидел вас, вы восхитительно смотритесь вместе, просто восхитительно! Adorablement! Ну что же, давайте присядем, как я понимаю, Ваня, тяжелый разговор твой дядюшка возложил на меня?
В ее глазах не было ни тени ненависти, только нежность. Я никогда не слышал, чтобы женщина с такой лаской говорила «старый пердун». Наталья Игоревна села в кресло напротив нас, скрестив ноги и завалив всю конструкцию набок, как делают все приличные леди в высшем свете. Да и не в высшем тоже, главное, чтобы леди была приличной. Лиля скопировала позу.
– Жан, Феличиа, вы свободны, побудьте где-нибудь рядом, когда вы понадобитесь, я позову. Сделайте так, чтобы нам не мешали, – распорядилась мисс Камердинофф. – Мне кофе, моккачино, соевое молоко, без сахара.
Востроносенькая кивнула и испарилась. Охранник обошел наш стол, поставив кресла таким образом, чтобы пройти в зону, где мы сидели, можно было только через него, и встал к нам спиной на достаточном удалении, чтобы не слышать, о чем мы говорим. В зале играла тихая музыка, Наталья Игоревна улыбалась, уголки глаз собирались морщинками, но в ее взгляде было столько света и добра, что я не мог сдержать ответной улыбки.
– Я видела тебя, когда тебе было девять лет, – сказала она. – Ты тогда был таким милым карапузом… Надо же, какой ты стал. Я видела твои работы, и Виви рассказывал мне о тебе, показывал твои фото… Но в жизни ты такой красивый, Ваня. А как очаровательна Лилия!..
Мне стало не по себе. Я хотел сделать ответный комплимент, сказать, что Наталья Игоревна очень красивая, но едва я подумал об этом, как вспомнил, что дядя Вова всю жизнь любил эту женщину. Как бы он на это отреагировал?.. Об этой его жизни я не знал ровным счетом ничего. Спасла меня Лиля.
– Ваня у нас очень застенчивый и наверняка пытается сообразить, как выразить свое восхищение вам, не обидев меня и память дяди. Позволь, Ваня, я тебе помогу и скажу это за тебя – мисс Камердинофф, вы очаровательны!
– Спасибо, mon cher! Это все современная медицина! – засмеялась мисс Камердинофф.
– Сомневаюсь, скорее ваша природная красота.
Востроносенькая Филичиа принесла изящную чашечку кофе с взбитой молочно-кофейной пенкой. Наталья Игоревна попробовала кофе, улыбнулась помощнице, и та сразу же смылась.
– Как хорошо, что вы приехали. Ради вас я вышла в свет. С тех пор, как убили Виви, я сижу дома, – сказала Наталья Игоревна. – Не могу собрать себя в кучку. Не могла заставить себя выйти. Надо посетить галерею, там выставка уже пятый день, а я там еще ни разу не была. Читаю новости в ужасе, боясь увидеть заголовки с кошмаром о моей галерее, чтобы был повод начать жить… Но там все хорошо.
Ее лицо изменилось. Когда она говорила о «старом пердуне», на ее губах сияла улыбка, а сейчас, когда она говорит о его смерти… Теперь я знаю, как выглядит скорбь и как она старит… То же платье, та же прическа, тот же прекрасный свежий запах… Но напротив сидела старуха, обиженная жизнью, одинокая и не знающая, что делать дальше.
– Наталья Игоревна…
– Тьфу на тебя! – перебила меня мисс Камердинофф, сморщив носик. – Какая я тебе Наталья Игоревна? Только и исключительно Натали.
– Натали, – исправился я, – а я и не знал, что вы с дядей поддерживали отношения.
– До самого последнего дня, Ваня, – ответила Натали. – Перед той самой поездкой он звонил мне. Вернее, мы разговаривали с ним по телефону, когда он ехал к тебе седьмого апреля. Я всегда ругалась на него за это и в тот день тоже ругалась. Мы говорили минуты две, не больше, я требовала, чтобы он положил трубку, перезвонил позже, Виви отвечал, что его руки свободны и он использует «фрихэнд»…
– Вы слышали, как случилась авария?
– Нет, когда мы говорили, он выезжал из Орехово-Зуева, даже не вышел на шоссе. Мой детектив сказал, что авария произошла уже на МКАДе.
– Да, там.
– Если бы я услышала момент его смерти, я бы умерла.
– Вашей вины в этом нет.
Натали посмотрела на меня тяжело и осуждающе. Давящая вина, не дающая дышать, прорвалась сквозь это лицо, сквозь прекрасный запах духов и из маленького белого платья. Она кричала так, что разрывались перепонки, билась так, что ветер от крыльев сушил глаза… Натали не нужно было говорить, я все понял сам. Я увидел это – как ты смеешь говорить, что я не виновата? Кто ты такой, чтобы решать, есть ли на моей душе грех или его нет? Это я, и только я могу приказать себе думать, что вины нет. Или он… Но его больше нет, он не может ничего сказать, осталась только я. И все, что у меня осталось от него, – это чувство вины. Единственное, что осталось от него. И пусть это будет вина, но она будет со мной вечно. До самого последнего дня.
– Итак, давайте к делу. Мне позвонил Лео и сказал, что ты просишь картину.
Да, в своем письме дядя написал, что картина очень важна, но я так и не понял, где я должен найти эту картину. И я позвонил Лео, помощь которого в своем послании обещал мне дядя Вова.
– Да. Лео сказал, что перед тем, как я получу картину, вы хотите встретиться со мной.
– Все правильно, потому что картина у меня. Виви отдал ее мне и велел вручить только тебе. И я тебе ее отдам. Вы нашли рукопись?
– Откуда вы знаете про рукопись? Она у вас?
– Нет, рукописи у меня нет. Виви велел спросить у вас, нашли ли вы рукопись перед тем, как я отдам вам картину. Если вы ее не нашли, я должна отдать тебе это.
Она извлекла из клатча конверт, маленький, как открытка к цветам, и подала мне. Конверт пах духами Натали. Он был запечатан.

 

Ваня!
Судя по всему, ты приехал не один, раз ты поселился в номере и все еще не нашел рукопись. Двойка тебе и пламенный привет твоей спутнице. Я надеюсь, Натали ее одобрит. Поцелуй от меня Натали и свою спутницу, прямо сейчас.

 

Все еще люблю,
Дядя Вова.

 

– Вас велено поцеловать, – сказал я и поцеловал сначала Натали, а потом Лилю.
– Я хранила этот конверт три года, дай же мне прочитать!
Я отдал письмо Натали, она жадно впилась в него глазами, несколько раз перечитала и спросила:
– И это все?..
– Да, этого достаточно. Я знал, что рукопись в этом номере, а теперь знаю, где конкретно.
– Я велю доставить картину в номер, идемте.
Натали распорядилась, чтобы картину принесли в номер «41», и мы поднялись к нам. Кровать была не убрана, и мисс Камердинофф картинно прикрыла глаза руками, а потом села прямо в гнездо из одеял. Она сняла свои туфли, забралась в кровать с ногами и выжидательно посмотрела на меня.
– Ну и? Чего ты ждешь, mon cher? Две леди в твоем номере, а рукопись еще не найдена. Вперед, ковбой!
В ванной комнате была всего одна вытяжка. Она открывалась нажатием. Я нажал, и дверца поддалась, сзади был приклеен ключик. На ключике был номер «41». Это номер сейфа в депозитном хранилище отеля. Я спустился на рецепцию, и меня проводили в хранилище. Аккуратные металлические ящички располагались от пола до потолка, я подошел к ячейке с номером 41 и вставил ключик. Дверца открылась. В ящике лежали распечатанные страницы и флешка. Я достал рукопись (три экземпляра). Она называлась «Третья сестра».
Пока я ходил, мои леди прибрались в номере и разместились на диване. На столе лежала картина. Увидев изображение, я обомлел. Рукопись чуть не выпала из рук. Дядя Вова оставил мне это уродство?!
– Иван, не теряйте самообладание. Вашему взору представлена ее сиятельство герцогиня Анна Лиона Светольская, самая безобразная женщина в мире. Эта картина датирована шестнадцатым веком, точная дата неизвестна. Одни источники утверждают, что Квентин Массейс написал эту картину в тысяча пятьсот тринадцатом году, но это не совсем так. Исторически сложилось, что Квентин Массейс, фламандский живописец, написал в тысяча пятьсот тринадцатом году Маргариту Маульташ, последнюю правительницу независимого Тирольского графства. Согласно популярной традиции, она же считается самой уродливой женщиной в истории. Но герцогиня жила в четырнадцатом веке, а не в шестнадцатом. Массейс был очень заинтересован в жанре пародии, и долгое время считалось, что безобразная герцогиня – это самая мощная его работа. Но это не так. Одновременно со знаменитой картиной Массейс написал вторую картину – Анны Лионы Светольской, своей возлюбленной. Однако этот факт умалчивается, чтобы не афишировать любовь Массейса к уродливым женщинам.
– Массейс любил уродливых женщин? – поразилась Лилия.
– Ну кто же знает? Кого любил великий художник, не наше дело. Я говорю лишь о легендах, иногда они факты, иногда – вымысел. Итак, в шестнадцатом веке Массейс пишет две картины, одну из которых, «Безобразная герцогиня», выпустили в свет, и общество стало ее обсуждать. Я покажу вам ее.
Натали нашла в телефоне картину и показала. Да, я, конечно, видел эту картину ранее.
Старая женщина в огромном чепчике. Не столько безобразное лицо привлекает внимание, сколько дряблая грудь, стянутая шнуровкой корсета. Она сидит за парапетом, на который положила левую руку, а в правой держит воображаемый бутон, символизирующий, наверное, красоту. Понятное дело, что на картине не видно ни красоты, ни бутона, но в воображении герцогини оба элемента присутствуют. Лицо искажено деструкцией – слишком высокий лоб с залысиной (при копне пышных волос под чепчиком), непропорционально маленькие водянистого цвета глазки, большой нос, огромный дряблый рот и волнистая, словно стекающая восковыми волнами, шея. Глядя на картину, чувствуешь тягу засмеяться, потому что при всей своей уродливости изображенная дама желает видеть себя поедательницей мужских сердец.
– Нужно понимать, что эта картина не совсем портрет, скорее всего, это рисунок на основе ранних работ. И, безусловно, здесь не обошлось без Леонардо. Вот уж кто любил уродцев, так это наш дорогой да Винчи, ценитель красоты и ее антагонистических выражений. Уверена, что для вас не новость, что Леонардо работал над системой идеальных пропорций тела и пытался изобразить человека красивого и при этом системно и пропорционально идеального. Увы, у него ничего не получилось. Вернемся к Массейсу. Утверждается, что живописец протестовал против идеалов красоты шестнадцатого века и в «Безобразной герцогине» систематически отступал от каждого «идеала». В моде были изящные маленькие носики, как у нашей прекрасной Лили, и вот вам – носяра герцогини; ценились небольшие, как наливные яблочки груди, и, пожалуйста, дряблые дыньки Маргариты, ну и так далее. Иными словами, сквозь всю историю исследований выходит, что портрет Маргариты очень далек от оригинала и не такая уж безобразная она была. А все потому, что Массейсу нужно было скрыть внешность любимой женщины – Анны Лионы Светольской, чей лик перед вами.
Анна Лиона Светольская не была похожа на Маргариту Маульташ, но если ее описывать, то выходит один в один. Чистый, ясный высокий лоб и залысина, глаза умные, живые и проницательные, но под огромным приплюснутым носом рот по-обезьяньи выдавался вперед, верхняя губа словно искусана осами, неровная и очень большая; волосы медного цвета, жесткие, прямые, без блеска и лоска; известково-синюшная кожа, тусклая и дряблая… И ровно такие же груди – огромные и в складочку.
– Обратите внимание на надпись, – сказала Натали и указала на виньетированные слова на картине. Буквы были маленькие и написаны полукругом на манер сияния короны – «If you look in the face, then you will live forever in torment unbearable thirst». – Если вы смотрите в лицо, вы всегда будете жить с нетерпимой жаждой, – прочитала Натали вслух. – Я думаю, вы согласитесь со мной, что пословица «С лица воды не пить» подходит как нельзя лучше.
– Я запутался, – вздохнул я и сел рядом с Натали.
Она по-матерински обняла меня и сказала:
– Ну мы же здесь, чтобы помочь тебе во всем разобраться.
– Почему здесь нет подписи художника? – спросила Лиля и показала на правый нижний угол, где обычно ставят свою подпись авторы картин.
– Присмотрись, дорогая, автор этой работы не мог сам поставить подпись, но на него есть указание.
В самом низу, на левой стороне корсета, стягивающего дряблое тело Анны Лионы стояло что-то вроде логотипа: «Trapharenia WOG».
– Что значит «Трафарения ВОГ»? – не понял я. – Это марка одежды?
– Нет, трафарения – это заболевание. А WOG – аббревиатура, и как предполагал Виви, она расшифровывается как «Work of God», то есть «Работа Бога». Я думаю, пришло время рассказать о событиях, которые бросили камень позора в твою семью, дорогой мой. Ты помнишь девяносто девятый год, когда твой отец и Виви сильно разругались? Я помню, что Виви и твой отец решили, что никто не должен знать правды. Тогда же наша помолвка была расторгнута, но не мной, как это было заявлено всем и поддержано мной, а твоим дорогим дядей. Я любила его всем сердцем… Ты ведь знаешь, что он был моим единственным мужчиной?..
* * *
В 1996 году Натали Камердинофф была девушкой Наташей, дочкой владельца нефтяной вышки в Нефтеюганске. Они с мамой жили в Москве, в то время как отец, Игорь Станиславович, жил на два города – в Нефтеюганске была вышка, а в Москве семья. Он никак не желал перевозить семью в Нефтеюганск, холодный и опасный город в 96-м году. Неделями он пропадал там, а потом три-четыре дня жил дома. Наташа почти не видела отца, но тогда эпоха мобильных телефонов уже вызрела, и семья Камердиновых обзавелась сотовыми в числе первых. Дочь и отец постоянно были на связи, а вот мама Наташи с одиночеством мириться никак не хотела и в скором времени завела себе любовника. Долгое время связь удавалось скрыть, хотя если это стало очевидно для Наташи, тогда двадцатичетырехлетней, то и до Игоря Станиславовича дошло. Камердиновы развелись тихо и без шума.
Возник вопрос, где будет жить Наташа. Отец настаивал, чтобы она переехала в Европу и начала учиться на кого-нибудь, но Наташа не хотела повторить бесполезную, по ее мнению, судьбу подруги Полины, которая колесила по миру и собирала предметы искусства, и поступила на второе высшее образование на юридический факультет МГУ. Первое, экономическое образование предопределило ее специализацию – налоговое право. Наташе нравилось учиться, а на третьем курсе она познакомилась с Владимиром Даниловым, начинающим писателем. Он был душой компании и балагуром, любил выпить с друзьями и всячески развлекал всех окружающих. Наташенька, девочка послушная и правильная до глубины души (даже в разводе родителей она была на стороне отца), долгое время никак не хотела даже мысли допустить, что она будет вместе с Вовой, таким ветреным и, как ей казалось, совершенно не приспособленным для полноценной жизни вдвоем. Но ее подруги – Полина и Ира – уверяли, что Вова из хорошей семьи, и его брат Саша, с которым встречалась Ира, показательный пример состоятельности отпрысков Даниловых.
Так или иначе Наташенька согласилась и окунулась в любовь с головой. Она всегда так делала – если бралась за дело, то тщательно и скрупулезно. Первым делом она отвела Вову в кожно-венерический диспансер, где молодого человека проверили от и до и выдали справку, что он здоров. И только после этого Наташа разрешила себя поцеловать.
Их роман длился год, и за это время Наташа поняла, что на Вову можно положиться. Он оказался не таким ветреным и безбашенным, каким казался ей раньше. Он был внимательным, добрым и чутким; у нее ни разу не закралось даже тени сомнения в его верности. Еще через год Вова сделал ей предложение, и она согласилась. Свадьбу назначили на весну 1999 года, но с условием. И Вова, и Наташа договорились, что перед свадьбой они сделают генетическую экспертизу на предрасположенность к пороку генов.

 

– Это была моя идея, – сказала Натали. – Перед Новым годом мы сделали анализ, и выяснилось, что у Вовы трафарения. Редкое генетическое заболевание. В те годы механизм работы этого порока гена был не изучен, да и сейчас нет точного описания этого заболевания… Я даже не знаю, болезнь это или нет, но излечить это невозможно.
– Стойте! Какой генетический порок? О чем вы говорите? – не понял я.
Натали посмотрела на меня с сожалением.
– Я вижу, ты запутался. Если ты помнишь, летом девяносто девятого года Виви не был с вами летом на даче именно потому, что Саша и Виви разругались.
– Да, я помню, что отец сказал, что дядя Вова совершил какой-то страшный поступок, кинувший тень на всю нашу семью. Насколько я понял, этот поступок был совершен не в девяносто девятом, а годом ранее?
– Не совсем годом – буквально за несколько дней до нового, тысяча девятьсот девяносто девятого года. Всем объявили, что Виви… изнасиловал меня. Дорогой мой, неужели ты и вправду думаешь, что дядя Вова мог меня изнасиловать? Конечно нет, эту легенду придумали для того, чтобы не придавать огласке ту страшную, по мнению Саши, правду о вашей семье. Собственно, пока легенда изобреталась, пока мы все пытались сжиться с этой страшной новостью, которая открылась, наступило лето. Ты увидел лишь закат той истории, но все случилось именно в девяносто восьмом году, вернее, мы все узнали той зимой.
– Узнали что?
– Что Вова не родной брат Саши. Саша сдал анализы на трафарению, и у него этого гена обнаружено не было. Врачи-диагносты, которых мы обошли просто тучу, в один голос утверждали, что трафарения передается от отца к детям. Генетический тест на родство подтвердил, что Саша и Вова единоутробные братья, но не единокровные. Представляешь, какой это удар по вашей патриархальной семье?..
Я был ошеломлен. Почему мне никто не сказал? Почему я не знал? Господи, я всю жизнь думал, что дядя Вова ошибся, оступился, совершил преступление, за которое Натали его простила, но расторгла помолвку. А оказывается, дело было совершенно не в этом. И не было никакого изнасилования.
– Но почему мне не сказали? – спросил я.
– Потому что это ужасно, так считал твой отец, – ответила Натали. – К тому моменту более старших членов семьи не было, а мы были так молоды и глупы… Мы общались с Вовой очень редко, а когда я переехала в Лондон, мы стали даже ближе. Но никогда не были вместе.
– Я не понимаю, – сказала Лили, – что мешало вам быть вместе?
– Мне ничего не мешало, – ответила Натали. – Это мешало Вове. Трафарения. Он боялся иметь детей, потому что у них могли возникнуть проблемы со здоровьем… Проблемы с внешностью с вероятностью девяносто девять процентов.
– Он считал, что вы имеете право на детей, – догадался я. Это очень похоже на дядю. – А поскольку его дети будут нездоровы из-за болезни, то лучше вам найти другого мужчину.
– Да, – ответила Натали. В ее глазах стояли слезы. – И мои слова, что если мы не можем иметь детей, значит, мы не будем их иметь, оставались лишь словами в его голове. Он ждал, когда я встречу мужчину, которого полюблю сильнее, чем его, и стану женой, рожу детей… Но случилось, как я и предполагала. Я всегда любила только его. А он считал, что не имеет права разрушать мою жизнь, не понимая, что сам разрушил ее.
На этой ноте мы закончили разговор. Натали было сложно говорить об этом. Наверняка все это уже переболело и истлело, со смертью дяди Вовы навсегда кануло в прошлое и, встрепыхнувшись в последний раз, снова поранило давно зажившую рану.
Прощаясь и унося с собой экземпляр рукописи, Натали сказала с легкой улыбкой:
– Не повторяйте наших ошибок. Если можете быть вместе, будьте. И гори все к чертям, что бы ни было. А если не можете – отпускайте прошлое, не нужно издеваться над любовью. Она может обидеться и уйти навсегда. До встречи завтра, в одиннадцать утра я жду вас в моей галерее.
* * *
Ночь была волшебной. Мы спали обнявшись. Наверное, я был счастлив от прикосновений к теплой и сонной Лиле… Такого у меня никогда не было. Наверное, все пары, которые спят вместе, чувствуют то же самое ежедневно, но я практически всегда спал один. Да, иногда (очень редко) Алиса оставалась со мной до утра, но мы практически не спали. А те пару часов, что удавалось подремать, я больше волновался – не пукнуть бы, не захрапеть, не отобрать одеяло, не поставить бы фингал ненароком… А утром, несмотря на всю романтику и возможности, мы никогда не целовались – Алису раздражал неприятный запах изо рта, и она предпочитала разговаривать на глубокие темы с моим членом.
Этой ночью я не переживал, что издам какой-то непристойный звук, что отберу одеяло или еще что… Наоборот, я просыпался несколько раз и тщательно укутывал свое рыжеволосое солнышко, которая во сне была трогательна и совершенно беззащитна. Она боролась с подушками, которые были больше, чем она, пыталась укрыться уголком одеяла… Без моей помощи она бы продрогла и проснулась с затекшей от неудобного положения шеей. Я ее спасал всю ночь, и более приятных моментов в жизни, пожалуй, не испытывал никогда.
– Доброе утро, спящая красавица, – прошептал я, когда ее глазки открылись. Жмурясь, Лиля с улыбкой потянулась ко мне. Я поцеловал ее, и знаете что? Никаких неприятных ощущений не испытал.
– Который час? – спросила она.
– Девять утра.
– Ну раз девять утра, значит, можно еще полчасика поспать…
– Можно, конечно. Ну или…
Ее больше заинтересовал тот вариант, что был после «или».
Галерея Натали находилась на Элберт-роуд, недалеко от Куинз-парк, практически в самом центре Лондона. От отеля «41» до галереи на арендованном авто мы добрались за полчаса, из которых добрую половину я пытался не сойти с ума от левостороннего движения в столице Великобритании. Несколько раз я собирался перестроиться по «правому рулю», хорошо, что Лиля вовремя напоминала мне, что мы не в Москве.
– Доброе утро, мистер и миссис Голдблад, мисс Камердинофф ждет вас у себя в офисе, следуйте за мной, – сказала Феличиа, встретив нас у дверей. Она была собранна и востроноса, как и вчера.
Галерея была еще закрыта, она официально открывалась в 13.00, а до этого времени в помещении проводились работы – настраивалось оборудование, производилась уборка и последние приготовления к открытию вроде замены листовок, очистки ящиков для отзывов и предложений. В нескольких залах работали фотографы, и какие-то люди беспрерывно требовали сдвинуть размещенные на стенах картины то на дюйм вправо, то на несколько миллиметров ниже. В общем, обычная пустая, на мой взгляд, работа. Хотя я ничего не понимаю в галерейном бизнесе, и, вполне возможно, эта работа очень нужна и крайне важна…
– Ванечка, Лили, дорогие мои, – услышали мы и обернулись.
Натали, в молочном платье, на неизменно высоких каблуках, походкой от бедра двигалась сквозь главную галерею к нам и лучезарно улыбалась. Мне было приятно осознавать, что эта женщина всю свою жизнь любила дядю Вову. Такая шикарная и самодостаточная женщина любила моего дядю и хранила ему верность. Да, чисто по-человечески ее жаль. Жаль, что у нее нет семьи, жаль, что она не нашла свою вторую половину, но… Они любили друг друга всю свою жизнь.
Проклятая трафарения!
Когда Натали вновь обняла нас, я снова поразился – как приятно пахнет от нее. Просто невероятно.
Натали проводила нас к себе в офис. Да, именно таким я его и представлял. Затянутые бархатными гардинами светло-бежевого цвета огромные окна, стильный плиточный паркет, два изящных текстильных молочных кресла у большого стеклянного стола, на котором только ноутбук и цвета слоновой кости кожаная папка с документами. Натали села в глубокое офисное кресло под цвет штор, положила ногу на ногу и пригласила нас.
Когда мы разместились, Натали сказала:
– Я не спала всю ночь, я прочла рукопись. Вы, как понимаю, до рукописи не добрались? Ну вполне ожидаемо, путешествие весьма утомительно, часовые пояса, климат, аромат Лондона… – Все это Натали сказала с понимающей улыбкой, умолчав про самое главное, что было причиной, по которой мы прочли лишь пару страниц из нового романа дяди Вовы.
Нет, не нужно думать, что текст для меня был совершенно не важен. Я знал, что в нем много того, что для меня важно и нужно, но я был не готов понимать, потому что у меня было слишком много вопросов к Натали. И про их отношения с дядей Вовой, и про трафарению.
– Сегодня в пять часов у вас встреча с доктором Освальдом, – сказала Натали. – Я договорилась с ним. Он практически единственный человек в Европе, который знает про трафарению то, что нам нужно. Остальные врачи либо вообще не слышали об этом заболевании, либо знают весьма поверхностно. Ваня, дорогой, я отправлю тебе адрес через мессенджер, и ты легко найдешь его офис, он в центре. В Лондоне вообще все в центре.
– А вы не поедете с нами?
– Увы, не могу, – ответила Натали. – Работа, знаете, такая штука… Меня не было с самого открытия выставки, и все справлялись. Но стоило мне появиться, как образовались неотложные дела и встречи. Клиенты желают персональных аудиенций, а партнеры и поставщики навострили своих переговорщиков, скоро новый сезон, новые выставки… И я молчу о тонне неподписанных документов, которые ждут меня в приемной. Я даже не разрешаю заносить весь этот многотомник ко мне в офис, чтобы не испугаться.
– Спасибо, Натали, вы и так нам очень помогли, – сказал я.
Натали лишь улыбнулась и предложила:
– Хотите чаю или кофе?
Мы согласились, что идея неплохая, и Натали попросила Феличиа принести нам чай.
– Пока вы пьете свои напитки, я расскажу вам то, что насторожило меня в рукописи. Не скрою, я знаю многое из того, что Виви там написал. Он обсуждал со мной некоторые вопросы, но, разумеется, не все. Я не поняла, почему Вова стал носителем трафарении, но не пострадал от нее. Далее, мне непонятно, при чем тут святая троица… Но я, конечно, покажу вам ее. Но самое главное – я не понимаю, почему Вова не мог просто взять и написать причины, по которым убили твою семью, Ваня.
– Он писал об этом?
– Да, эта история присутствует в книге, и, честно говоря, я и не предполагала, насколько страшно все это было… У тебя есть подозрения, почему Виви не рассказал всю историю до конца?
– Ну, мне сложно это понять, не прочитав рукопись.
– Я понимаю. Но эта история про него, про болезнь… При чем здесь твоя семья? Только из-за того, что вы родственники?
Я понял, что совершил ужасную глупость, не прочитав рукопись. И я просто пожал плечами. Натали кивнула, взяла свою сумку, которая висела на спинке кресла, извлекла рукопись, помеченную разноцветными наклейками, открыла одну и протянула мне.
– Вот, посмотрите этот кусок. Он небольшой, но ты поймешь, о чем я говорю. Там о святой троице.

 

Мы никогда не говорили об этом, и никто не имел морального права говорить вслух. Но слова, которые крутились в голове у нас всех, словно произносил кто-то другой. Ей было тяжело слышать их, пусть даже их никто не произносил.
А эта женщина, которую она считала своей подругой, не просто сказала эти слова. Нет, такого она бы себе не позволила. В высшем свете, к которому подруга себя причисляла, такое не поощрялось. Говорить прямо – удел людей деловых и простых, а не богемы. Наша дорогая Поли-поли была чистой воды богемой, белой костью среди простых смертных.
Преподнося свой потрясающий подарок, она со скромной улыбкой сказала:
– В прошлом, дорогая, нет ничего страшного. Оно было, и от него никуда не деться. Пусть эта святая троица напоминает тебе обо всем, что ты пытаешься забыть. Не нужно забывать, нужно принять и простить. Простить себя и простить всех тех, кто был с тобой в те сложные минуты…
О, сколько пафоса! Она сказала это так, будто бы моя дорогая Вивьен пережила трагедию и в часы утешения с ней были люди, к которым спустя время она испытывала лишь тягостные горькие чувства. Как будто она вычеркнула из жизни тех, на чьих плечах плакала. Как будто речь идет вовсе и не о монстре.
Но речь шла именно об этом страшном событии, и Вивьен поняла это сразу, как только открыла подарок – изящную коробочку, в которой были три картины, скрепленные между собой как тройная икона. На картинах было все – и страшная трагедия Вивьен, и ее попытки выжить и принять себя такой, какой она стала, и даже кусочек будущего – чернота, бесконечная и всеобъемлющая.

 

– Как я понимаю, прототип Вивьен – это моя мать? А ее подруга – Полина? – спросил я, оторвавшись от текста.
– Да, ты понял правильно. Полина всегда была не самой сострадательной женщиной. А уж если она знала что-то такое, что было неприятно всем, она всяческими намеками наталкивала разговор именно на эту тему. Но тот ее подарок… Это выше любых низостей, до которых мог опуститься человек. Я не знаю, что означает эта троица, Виви мне так и не сказал. Я понимаю почему – у него была своя тайна, и люди, владеющие его тайной, бережно ее хранили. И он хранил чужие тайны. Я уважала его принцип и не спрашивала. Но сейчас нам бы не помешало знать это.

 

Мне очень жаль, что мне не хватило смелости сказать об этом Джону, но я знал все, что происходило с Вивьен. Я знал ту историю, знал и мог помочь ей, мог предотвратить беду. Но я не сделал этого. Не знаю почему… Наверное, мы были очень молоды и доверяли друг другу. Нет, не так, мы просто верили друг в друга и не предполагали даже, что слепая вера может привести к беде. Иногда молчать не стоит. Иногда стоит прислушаться к себе и предупредить, чем потом всю жизнь сожалеть.
Вивьен в молодости была особенно прекрасна. В школе и даже потом, в колледже, она всегда была девочкой-топ. Помните тех девчонок, с которыми мечтали встречаться все парни в школе? Вот такой была Вивьен. И когда у нее появился молодой человек, которого не знал никто и который был старше ее на пять лет, она стала еще популярнее. Он приезжал за ней на машине и увозил после уроков. Домой Вивьен приезжала не позже, чем она бы добиралась своим ходом. Со своим новым бойфрендом она встречалась не тайно, все друзья и ее сестра знали о нем. Знал и я, человек, который был безудержно влюблен в другую девчонку, но Вивьен была моей подругой с третьего класса.
– Mon cher, – говорила Вивьен, – ты даже не представляешь, какой хороший N! Я так его люблю! Я жду, когда мне исполнится восемнадцать и я смогу выйти за него замуж. Я хочу от него детей, mon cher! Понимаешь? Детей!
Я искренне радовался за подругу и тоже ждал, когда же ей исполнится восемнадцать. Я знал, что Вивьен уже давно не девственна, но имеет ли это значение, если она нашла свою любовь?
Мы закончили школу, и Вивьен вовсю готовилась сразу к двум событиям: к поступлению в университет и к свадьбе. N подарил ей маленькое, аккуратное колечко, которое она, как влюбленная невеста, носила на соответствующем пальце. Она была так счастлива и беззаботна! А я был счастлив за нее. Тот год был похож на сон. Моя возлюбленная приняла мою симпатию, и мы начали встречаться, и я немного упустил из виду Вивьен и ее вторую половину…
Беда пришла откуда не ждали – N арестовали за распространение наркотиков. Он оказался человеком непростым, со связями, и очень скоро вышел. Вивьен была опустошена. Она готовилась связать свою жизнь с человеком, который зарабатывает на смерти зависимых людей. Она плакала, но заставляла себя поступить правильно – забыть об этом человеке, расторгнуть помолвку, не вспоминать. В общем, отрезать себе руку и попытаться жить так, как будто этой руки никогда не было. Она жила со своей болью почти полгода, N пытался вернуть ее расположение, а я поддерживал ее. Я знал, что Вивьен отрубила руку, что пытается излечиться, я верил, что она закрыла для себя эту дверь. Но нет. Она обманывала себя.
Я не могу винить ее в том, что произошло далее, не могу! Потому что и я, и Вивьен были обмануты ее сердцем. Разве можно винить человека в этом? Нельзя забыть, да, это выбор Питера, и я понимаю его. Но винить Вивьен не за что. Она была еще большей жертвой, чем Питер.
N не исчез из ее жизни. Несмотря на то, что Вивьен сказала себе и всем, что все кончено, N присутствовал где-то рядом. Он был, и нельзя сказать, что я не мог этого видеть. Мог, видел, но не придавал значения. Ну ходит человек теми же дорогами, что и мы, ну отправляет ей цветы на день рождения… Все-таки не чужой. Она собиралась за него замуж, он имеет право отправить ей цветы. (Конечно же, не имеет никакого права! Но тогда, в двадцать лет, нам казалось, что такое право у него было.) Так или иначе, N был нарисован в этой картине, и стереть его было невозможно.
Спустя полгода после расставания с N у Вивьен появился Питер. Питер – мой брат. Человек, с которым я вырос. Вивьен и Питер знакомы почти столько же, сколько и мы. Но никогда Питер не воспринимал Вивьен как девушку, с которой он может быть счастлив как мужчина.
– Я видел, как росли ее сиськи, – говорил Питер. – Да, они выросли. Ты считаешь, у нас может что-то получиться?
– Я не знаю, Питер, – отвечал я. Но хотел, чтобы получилось.
Питер начал ухаживать за Вивьен, а моя вторая половина была готова принять мое предложение. Я видел N, я понимал, что он опасен как никогда. Люди, которые могут покупать себе еду на деньги, полученные от закабаленного умирающего человека, коварны и безжалостны. Но я предпочитал думать, что Вивьен действительно больше не нуждается в N. Я верил, что отрубленная рука уже сгнила, а рана затянулась. Наверное, мне так было легче. Хотя я должен был видеть, что Вивьен не забыла, не отпустила.
Все случилось так быстро и фатально, что я не поверил. После чего N исчез навсегда. Но перед этим он причинил Вивьен ужасную боль.
Болезненным и неожиданным прыжком N завладел Вивьен и плюнул ей в душу. Он растворился в сумерках подгнивающих подвалов и больше никогда не показывался. Я не видел его и знал, что он никогда не вернется. Вивьен же боялась его возвращения еще много лет спустя. Да, после случившегося она навсегда вычеркнула его из своей жизни, забыла, отрубила руку. Отрубила на самом деле. Я понял это и понял, что до этого Вивьен обманывала всех, в том числе себя. Рука была цела до того дня, когда N решился взять то, что хотел. Вивьен дотянула до того момента, когда это стало ампутированием по медицинским показаниям. Отмершая рука больше не причиняла боль своим присутствием, но оставить ее означало умереть. А мы все думали, что ее там давным-давно нет…
Залечивать раны предстояло Питеру.
Но ему нужно было смириться с тем, что Вивьен пошла на неосознанное предательство. Да, она была невиновна, да, она была жертвой. Но… В юридической науке есть такой раздел – виктимология, которая изучает личность жертвы. С точки зрения виктимологии Вивьен была идеальной жертвой. Она сделала все, чтобы оставить преступнику доступ к себе, и провоцировала его своим ненавязчивым и прохладным, но вниманием. Она была изнасилована человеком, который клялся ей в любви и подарил кольцо, она была предана человеком, которому верила до самой последней минуты.
В тот миг, когда все оборвалось – вся прошлая жизнь, вся вера и все надежды на счастливое будущее, Вивьен осталась совсем одна. Никого не было рядом. Ни меня, ни Питера. Я не знаю, как она пережила ту ночь. Если бы я был рядом, наверное, мы бы покончили жизнь самоубийством – Вивьен всегда была сильнее меня, но она была слишком ведома. Ну а как еще объяснить невозможность противостоять чарам N, который был самым страшным в ее жизни человеком? Я был слаб, я бы не простил ни себя, ни ее. Я бы убедил и себя, и ее, что уйти на тот свет – самый безболезненный способ. Хорошо, что меня там не было. И у меня, и у Вивьен случилась какая-то жизнь после этого, а если бы я был рядом, мы бы точно перешли на тот свет.
Она не знала, как рассказать Питеру.
Рассказал я.
Я не видел раньше, как плачет брат. Слезы просто катились, как будто кто-то выталкивал их по одной, и запасы эти были нескончаемы. Он плакал и пил, пил и плакал. Я боялся его решения, ведь Питер был настоящим мужчиной. Он всегда держал слово и не менял решений. Я понимал: он хочет убить N и забыть Вивьен, но не может сделать ни одного, ни другого… К тому моменту он любил Вивьен. Он смирился с тем, что видел, как растут ее сиськи, и любил ее так сильно, как не любил в своей жизни больше никого. И когда она нуждалась в его защите, он, совершенно неожиданно для меня, смог простить ее, не винить и защитить.
Тот разговор, который состоялся у нас перед тем, как он отправился к Вивьен, навсегда остался в моей памяти.
– Брат, я знал, что она все еще любит его.
– Ты же знал, что у них ничего не будет. Она его бросила, она выбрала тебя. Она не любила его, не любила!
– Возможно, ты прав. Но… Я читал ее дневник. Она написала: «Я все еще надеюсь, что в какой-нибудь вселенной мой N станет другим и примет меня обратно. Да, это я расторгла нашу помолвку, но на самом деле это сделал он моими устами. Я все еще надеюсь». Скажи мне, брат, как я буду жить с этим? «Я все еще надеюсь…» Ведь она сказала мне, что все кончено… А сама все еще надеялась!
– Она не думала тогда, что с тобой у нее будет что-то серьезное, Питер.
– Я понимаю. Но она всегда говорила, что все кончилось в тот момент, когда она расторгла помолвку. Она лгала. Лгала даже себе.
– Как ты можешь ее винить в этом?
– Я не виню. Она ни в чем не виновата. Я готов убить его, найти и убить. Но я не могу – меня посадят, кто тогда позаботится о Вивьен? Нет, я не могу. Я не понимаю, как я буду жить с тем, что она все еще надеется… Кто знает, может, и сейчас она простит его и будет надеяться?..
Он вытер слезы и пошел к Вивьен.
Мой брат женился на ней, и у них родился Джон… Я не знаю, как Питер справился с тем, что Вивьен может все еще надеяться, и мне страшно от одной мысли, что Питер думал об этом всю свою недолгую жизнь. Неужели какие-то четыре слова могут вселить страх в такого сильного мужчину? «Я все еще надеюсь». Какие же сильные это слова, если даже у меня они в голове по прошествии стольких лет?.. Представляю, какой силой они обладали для Питера, если они были сказаны Вивьен в тайной переписке с самой собой…
«Я все еще надеюсь».
Что могли означать эти слова? Она расторгла помолвку сама, по своей воле. То есть она поставила точку, и именно от этой точки отсчитывала время свободы. Время, когда ее сердце заживало после того, как она сама вырвала из него все живое. Ведь в него, в пустое, по ее словам, было посажено новое зерно любви… Но миг, когда Вивьен вырвала из себя того человека и ту неподохшую любовь, он – ложный. И сердце перед посадкой нового зерна было еще с подгнивающими останками прошлого… Ничего она не вырвала, она даже стала отрицать, что сделала это сама. Что вложила в руку N решение, которое, быть может, было самым верным в ее жизни. Она не была готова взять на себя даже такую, правильную, ответственность! Она лгала себе, лгала Питеру, и я мог это знать.
Я не отрицаю, что все могло измениться, но они никогда об этом не говорили. И мы тоже об этом не говорили. Я не считал себя вправе задавать такие вопросы. Ведь я бы подставил брата, вытащив на поверхность то, что он не только прочитал ее дневник, но даже поделился его содержанием со мной. Может быть, Вивьен могла бы все объяснить, но у нее не было шанса. Питер никогда об этом не спрашивал. Может быть, эти слова: «Я все еще надеюсь» стали неактуальны уже на следующий день. Может быть, они были мимолетны. Может быть, в них не было совершенно никакой силы, но слова были, и они как черная тень висели над браком Вивьен и Питера до самого дня, когда на Черной речке всю их семью расстрелял человек, который через девятнадцать лет убил меня.
* * *
Вот оно значит как. Вот кого боялась мама. Насильника. Человека, которого любила и не смогла отпустить. Человека, который впоследствии предал ее.
Эта часть рукописи принесла больше вопросов, чем ответов. Почему родители не написали заявление в полицию? Почему не привлекли преступника к ответственности? Почему не отдали его под суд? Изнасилование – это тяжкое преступление, за него полагается серьезное наказание. Да, пусть этот человек испарился без следа, но он сделал это по своей воле. Он может жить так, как хочет. А нужно, чтобы его искали, чтобы его нашли. Чтобы не давали дышать – ровно так, как жила моя мама. И отец, который, судя по всему, так и не смог этого забыть.
Задавать вопросы было очень нетактично, но я должен все выяснить.
– Натали, вы знаете, почему мои родители не написали заявление в полицию?
– Я не знаю причины на сто процентов, но могу предполагать, – ответила Натали сдержанно.
– И каково ваше предположение?
Я боялся услышать от нее эти слова. Я знал, что могла предполагать Натали, и не хотел слышать этого.
– Во-первых, все же мы имеем дело с очень тонкой материей. Любовь. Кто знает, что творилось в душе у твоей мамы? Возможно, она простила его и попросила твоего отца не губить ему жизнь. Все-таки Саша был прав – «я все еще надеюсь» может сделать очень многое. Любимым людям прощают почти все, даже преступления. Ну а вторая причина, которую также предполагаю я, – необдуманный шаг. Я знаю, что твои родители были в женской консультации, но врачи не смогли со стопроцентной уверенностью сказать, на каком сроке беременность Иры. Вопрос отцовства остановил ее и Сашу. Если бы ей сделали аборт на таком раннем сроке, не будучи уверенными в отцовстве насильника, она бы получила серьезный риск не иметь более детей. И гинеколог, человек не очень тактичный и, видимо, абсолютно безграмотный, рекомендовал твоим родителям просто подождать. Так или иначе, родился ты и сразу же подвергся генетической экспертизе. Ты – ребенок своих родителей. Безграмотный гинеколог оказался прав. В общем, до момента твоего рождения твои родители не хотели, чтобы у тебя был биологический отец – насильник, поэтому никаких заявлений не поступало. А когда родился ты и все оказалось хорошо, про этого ублюдка просто забыли, и все. Оставили это дерьмо в покое. И он, кстати, больше не появлялся.
– Но мама боялась, что он объявится.
– Я знаю. И я помогала ей справиться с этим страхом. Я нашла частного сыщика, который пытался разыскать того человека, но ему не удалось. Зато он нашел несколько доказательств, что этого человека больше нет в живых. Когда я показала результаты Ире, она успокоилась. Она боялась, что он ворвется в вашу жизнь и наделает беды. Судя по его гнилому характеру, он мог объявиться и устроить Санту-Барбару, но нет. Видимо, он действительно умер. Того же мнения придерживался и Виви. Посмотри, красная закладка.

 

Душевное здоровье Вивьен серьезно беспокоило нас всех. Моя вторая половина организовала масштабные поиски N, но они не дали результатов. То есть не совсем так, результаты были.
Его друзья, которых смогла вспомнить Вивьен, со стопроцентной уверенностью заявляли, что N умер, и даже указали место на кладбище, где похоронен этот человек. Хоронить его было некому, поэтому он лежал в казенной могиле, мы видели похоронную запись и документы. Не знаю, насколько сильно это убедило ее, видимо, не очень. Она попросила помощи у меня. Я нашел ей экстрасенса, который должен был убедить ее в смерти этого человека.
У нас не было фотографии.
У нас не было никаких сведений.
Я надеялся, что Зельфира поможет нам. Я даже встретился с ней один на один и попросил солгать, если она увидит что-то, что может напугать Вивьен, но Зельфира наотрез отказалась, опасаясь за свою репутацию.
Мы пришли на прием без фотографии, без сведений. Она не позволила задавать вопросы, заткнув нам обоим рты своим резким «Молчите!», и сказала:
– Слишком тонко… Все настолько тонко, что я не уверена ни в одном своем слове. Но раз вы пришли, я расскажу вам… Тот человек, о котором вы спрашиваете, не имеет никакого отношения к ребенку, и Вивьен об этом прекрасно знает. Оставим это и не обсуждаем. Итак, N, я вижу его. Да, он умер. Мужчина тридцати с небольшим лет, светлые кучерявые волосы, пухлые губы и большие глаза… Надменная улыбка. Да, он был слишком надменен, чтобы любить всем сердцем. Никогда не понимала, почему женщины клюют на такое. Он мертв уже достаточно давно, может быть, полгода или больше, его след на земле слишком тусклый. Он не оставил после себя ничего, что могло бы напоминать о нем. Да, если бы у него был ребенок, след бы остался до тех пор, пока его плоть и кровь живет.
– Вы уверены, что он мертв?
– Вернее некуда.
– Но у меня даже нет его фотографии…
– Зато вы носите его ДНК в себе. Каждый ваш мужчина очень долго остается в вас, это наша женская природа. Я чувствую его. Он тяжело умер, если для вас это важно. Ему выстрелили в живот и оставили умирать в темном сыром месте. Это подвал?.. Да, я думаю, это подвал… Помещение, где не живут люди, где нет света и воды. Он умирал несколько часов, молил о помощи, но его никто не слышал. Очень темная смерть. На его совести было много плохого, но и светлое было. Было. Никто не заслуживает смерти в одиночестве, даже такие люди… Идите с богом, умер ваш мучитель.
Когда мы вышли от Зельфиры, Вивьен, казалось, была насторожена. Ее не отпустило. Она больше не сомневалась в том, что N умер, но что-то другое ее тревожило. Что-то совершенно другое, и я не знал что и не мог ей помочь. Тогда в первый раз я подумал, что Вивьен от меня что-то скрыла.

 

– Виви никогда не рассказывал мне об этом сеансе у экстрасенса, и, признаюсь честно, когда я прочитала эти строки, я почувствовала жалость к N, каким бы плохим человеком он ни был. Ну и по-женски я понимаю Иру, для нее это было тяжело.
– Дядя пишет, что ему показалось, что мама от него что-то скрыла.
– Да, на то были свои причины, – согласилась Натали. – Но я не думаю, что для тебя это должно быть важно сейчас. Все, что важно, ты узнаешь. Но я прошу тебя – не осуждай мать и отца, что бы ты ни узнал, помни, тебя тогда с ними не было. Сейчас, когда ты знаешь исход истории, легко судить и предполагать разные варианты развития событий. Но в тот день, когда принимались решения, вероятность любых исходов была равной. Они выбрали то, что выбрали.
Натали улыбнулась и забрала свой экземпляр рукописи. На прощание она сказала:
– В книге нет последней главы, ты знаешь об этом?
– Да.
– И там написано, что последнюю главу должен написать ты. Хронологическая глава, которая расставит все по своим местам. Ты сообразишь, как нужно будет сделать… Могу я тебя попросить показать мне рукопись целиком до того момента, как ты отправишь ее в издательство?
– Конечно.
– Идите к доктору Освальду, на обратном пути заедете ко мне еще раз, я покажу вам святую троицу, ее нужно поднять из хранилища. К вашему приезду все будет готово.
* * *
Офис доктора Освальда мы нашли довольно быстро. Он был частнопрактикующим врачом и принимал в собственном кабинете, который располагался в здании старинного бизнес-центра в Сохо. Сухонький пожилой доктор с седыми усами сразу предупредил нас, что консультация будет платной, несмотря на протеже мисс Камердинофф.
– Вас интересует трафарения, – сказал доктор после того, как заручился нашим подтверждением об оплате его услуг. – Я должен спросить, страдаете ли вы или ваша спутница от этого заболевания?
– Ну вы же видите, что нет, – ответил я раздраженно. Я не понимал, почему на меня вдруг нахлынуло беспокойство, от которого я стал раздраженным. Лилия посмотрела на меня остужающе, но я ничего не мог с собой поделать.
– Вижу. Итак, что вас интересует?
– Нас интересует все, что вы знаете об этом заболевании.
– Но тогда у вас не хватит денег, чтобы оплатить часы и дни, которые я потрачу на рассказ.
– Постарайтесь уложиться в час, и, пожалуйста, без лишних медицинских подробностей, сэр, – сказал я, добавив «сэр», чтобы выглядело не так хамски.
– Хорошо. Для того чтобы вы поняли всю суть проблемы, вам нужно знать, что такое хромосома. Хромосома образуется из единственной и очень длинной молекулы ДНК, которая содержит линейную группу множества генов. Иными словами, хромосома – это банк информации генов. Трафарения – это генетический порок генома, связанный с вовлечением тринадцатой пары хромосом. Норма – двенадцать. Подобная же проблема случается в случаях с синдромом Дауна, только хромосомная патология по Дауну характеризуется наличием дополнительных копий генетического материала двадцать первой хромосомы. И есть свидетельства, прямо указывающие на то, что риск вовлечения лишних хромосом в генетическое полотно увеличивается с возрастом матери, и связано это, скорее всего, с возрастом яйцеклетки. Но это больше актуально для синдрома Дауна или синдрома Патау. Но не имеет никакого отношения к болезни трафарении. Опять же, как и в случае с синдромом Дауна, трафарения происходит из-за нерасхождения хромосом во время деления клетки, в результате чего возникает гамета с двадцатью четырьмя хромосомами. При слиянии с нормальной гаметой противоположного пола образуется зигота с сорока семью хромосомами, а не сорока шестью, как без патологии…
– Подождите, сэр, – остановил я доктора. – Я не понимаю. Зачем вы сравниваете трафарению с синдромом Дауна, если, по вашим словам, у них мало общего?
– Я говорю это для того, чтобы вы поняли: синдром Дауна может быть вызван какими-либо обстоятельствами, например, возрастом яйцеклетки, а может и не быть. То есть совершенно не обязательно, что старородящая женщина родит ребенка с синдромом Дауна. Вовсе не факт.
– Так, вы намекаете на вероятность?
– Да, существует множество способов подсчитать эту вероятность. Закладываются риски, и высчитывается вероятность. Кроме того, патологию генома синдрома Дауна можно определить уже в утробе на ранних стадиях беременности. Трафарению также определить можно, но нет никаких рисков развития патологии. Вероятность сто процентов.
– То есть?
– Это не случайность. Это маркер патологии, и он в структуре ДНК присутствует как здоровая пара хромосом.
– Маркер патологии?
– Да, когда мы говорим о вероятности – это всего лишь вероятность, которая может образовать набор признаков и характерных черт, которые чаще всего случаются у рожденных с такой патологией. Когда мы говорим «маркер», мы говорим о патологии, которая является болезнью. Черты и признаки будут обязательно, и ровно такие, какие продиктует порочный геном. Трафарения как форма ногтей. Ребенок унаследует форму ногтей отца, пусть даже у его матери гены сильнее и коварнее. Трафарения, присутствующая в генотипе, выйдет ровно так, как она запрограммирована.
– А как она запрограммирована?
– Мы не знаем полный цикл трафарении, потому как исследовать больных этим генетическим пороком очень сложно. Их очень мало. Трафарению можно отличить только в случае, если одни и те же родители произвели на свет не меньше четырех детей. Только по последующим рожденным детям можно сказать, что все участники больны трафаренией. То есть мы, конечно, предполагаем, что больных много, но после первого ребенка с трафаренией родители, конечно, не рискуют рожать еще, первенцу ставят синдром Патау, и на том статистика обрывается. Синдром Патау очень похож на трафарению, только второй и последующие дети могут родиться здоровыми, и тогда это действительно Патау. А вот если сохранится трафареническая последовательность, то это трафарения.
– А какая последовательность?
– Этой болезни удалось предопределить пол ребенка. Потому что третий ребенок будет обязательно девочка, а два первых – мальчики. И все последующие будут тоже мальчики. Самый тяжелый – первый ребенок, он рождается с самыми страшными патологическими изменениями: мутации, уродство. Такие детки долго не живут, умирают на первом-втором году жизни. Это единственный ребенок, который не является носителем маркера, тогда как все последующие такой маркер носят. Остальные дети рождаются без пороков, включая девочку, а вот после нее неизвестно. Могут рождаться как дети с пороками развития, так и без оных. Но только мальчики. Девочек больше не будет, если в процессе зачатия будут участвовать те же лица.
– Предположим, трафарению носит отец, родив первого ребенка, женщина беременеет от другого. Что будет?
– Ничего, родится здоровый ребенок. Но если женщина забеременеет вновь от отца с маркером, цепочка продолжится так, как будто второй ребенок был зачат от него же. Здесь за цепочку трафарении работает память яйцеклетки, как мы предполагаем, но с медицинской точки зрения это абсурд – яйцеклетки всегда новые. Как они могут содержать в себе информацию о прошлых оплодотворениях, нам не понятно.
– Правильно я понимаю, что первый ребенок до половозрелого возраста не доживает? – спросил я.
– Очень редко, и то при надлежащем уходе. Но его семя практически всегда непригодно к зачатию. Интересно было бы посмотреть, какую форму примет трафарения, если первому рожденному удастся зачать ребенка. Но таких случаев, насколько мне известно, не было.
У дяди Вовы была трафарения. Но он не урод, то есть он второй ребенок? Но дядя старше отца, и до него детей у бабушки с дедом не было… Насколько мне известно. Хотя утверждать я уже не берусь. И почему отец не носитель маркера? И дед, и бабушка не имели братьев и сестер. Кажется… Я запутался!
– Зачем же люди рожают детей, если знают о таком страшном заболевании? – спросила Лиля.
– Это вопрос не ко мне, – ответил доктор Освальд.
– Лечить это невозможно?
– Невозможно. Да и зачем? Это заболевание голубых кровей. Болезнь трафарения ставит человека на один уровень с великими людьми. И первый ребенок, рождаемый в муках уродом, – плата быть причисленным к великому семейству.
Я не сразу понял, что погрузился в легкую дремоту. Мне было лень даже моргать, я кое-как фокусировал взгляд на докторе, так меня разморило. Его слова медленно втекали в уши и так же плавно и неторопливо растекались по мозгам. Когда до меня дошло, что я услышал, я попытался скинуть с себя вязкость, но не смог. Я попытался встать, но руки были очень мягкие и непослушные.
– Что такое?.. – с трудом выговорил я и обмяк в кресле. Мне удалось сфокусироваться на докторе, и я увидел, что с ним не все в порядке. Его глаза забегали, на нос он надвинул кислородную маску, в которую он усиленно дышал. Я перевел взгляд на Лилю – она спала, откинувшись в кресле. Я потряс ее за плечо, попытался что-то сказать, но язык словно увеличился в размерах и не помещался во рту. Я снова предпринял попытку встать, но…
– Поздно, молодой человек, слишком поздно. Не советую вам совершать глупости. Вы можете упасть и переломать кучу костей, как я потом буду вас собирать?
В комнату вошли люди, но я даже не успел посчитать их. Это были мужчины, один из них закрыл мне рот и нос марлевой салфеткой с очень сильным запахом, я не успел даже крикнуть, как в глазах потемнело и все стихло.
Назад: Глава 4
Дальше: Глава 6
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий