Я сделаю это для нас

Книга: Я сделаю это для нас
Назад: Глава 2
Дальше: Глава 4

Глава 3

Я завалился в постель в четыре часа дня и отрубился без задних ног. Проспал до пяти утра; никто меня не разбудил. Даже моя адвокатесса, которая должна держать со мной связь, и та не звонила. Я был никому не нужен. Телефон послушно молчал, не издавая звуков. Сообщений от дяди Вовы тоже не было.
Я принял душ.
Папарацци отвалились еще позавчера вечером, никого за окнами и у подъезда не было. В Интернете по поводу меня никаких новостей не появилось – СМИ переключились на события, предшествующие празднованию Дня Победы, это более важно, это насущно. Что-то писали об Украине, о проблемах Ангелы Меркель…
Все рутинно захватывает интерес граждан, отнимая время от самого главного: от их жизни. Люди послушно возмущаются вслед за дикторами телеканалов о событиях мировой политики, а подумать о будущем своих детей им некогда. Они обсуждают, почему же не приедет тот или иной важный человек из другой важной страны на Парад Победы, а сами недосчитываются в кошельке тысяч рублей, которые незаметно для них сожрала инфляция. Людям запудривают мозги, чтобы они не возмущались сиюминутным, самым важным – тем, что творится в их собственных жизнях.
Меня ничего не может отвлечь от моих проблем.
Суд с «Бурлеском». Мамина история. Идиот-агент.
Еще вчера проблема у меня была одна: «Бурлеск», а теперь совершенно неожиданно к этому всему еще и история мамы со страшным человеком. Как-то невнятно получилось, вроде история семьи всегда важнее, но я почему-то так не считаю. Что может дать история? Это ведь прошлое, то, что давно прошло. Что в нем может быть такого?
Несколько лет назад я встречался с девушкой, у которой был точно такой же принцип, как и у меня, – никаких привязанностей. Мы познакомились в Интернете, долго общались просто по телефону, не рискуя отбирать друг у друга время на личную встречу, а потом как-то так совпало, что мы оба оказались возле Цветного бульвара и пересеклись в кафешке. Она мне понравилась, и я ей тоже – это было заметно сразу. Мы выпили по десять стаканов кофе, потом перешли на зеленый чай, а рты все никак не закрывались: у нас было столько общих тем, столько вопросов и ответов, просто нереально. Когда кафе закрылось, мы поняли, что за время, которое мы провели в нем, можно долететь на другой край земли! Почти шесть часов вместе – и сна ни в одном глазу. Метро давно закрылось, но я был на машине и предложил покататься по городу. Я свозил ее на смотровую площадку Москва-Сити, мы сделали несколько кругов по Садовому, погуляли на Старом Арбате. К моменту, когда я понял, что хочу в душ, уже рассвело. И все это время нам было так интересно и ненапряжно вместе, что не хотелось расставаться совершенно. Когда я привез ее к дому в Люблино и она вышла из машины, поцеловав меня в щечку на прощание, я понял, что влюбился. Захлопнулась дверь, и я уже скучаю. Отъехал на километр и написал смс, а она ответила. Мы переписывались, пока я ехал, и долго еще не могли поставить точку в переписке, лежа каждый в своей кровати. Это было прекрасно. Я называл ее Чудом. Она вправду была Чудом. К чему я привел эту историю? К тому, что прошлое, каким бы прекрасным оно ни было, осталось там. И только что-то страшное, незавершенное может прорастать в настоящее и пускать здесь свои корни, не позволяя разогнаться.
История с Чудом кончилась плохо. Через неделю ежедневных прогулок и общения мы поехали ко мне и переспали. Не без косяков, я был очень возбужден с первого свидания и был готов на все подвиги прямо в тот же день. Ожидание сказалось. Я дал себе слово исправиться к следующему разу, но не судьба.
Все оказалось банально просто, до обидного быстро и больно. Ох как больно! Зачем вообще нужны эти часы и минуты вместе, если в конце концов чувствуешь хотя бы минуту то, что я пережил «после»?
Я посылал ей цветы, она писала беспрестанно. Мы говорили по телефону, обсуждали очень интимные вопросы. Раньше я их избегал, боясь показаться слишком откровенным. Ну вы помните, как это было в школе? Кто-то говорит серьезно, подбирает емкие слова, не стыдится выражаться прямо, а кто-то развлекается и пересказывает (или и того хуже – показывает) ваш диалог всем, хихикая и подтрунивая над наивностью собеседника… И если отжать оттуда всю ложь и неискренность, то останется лишь то, что сказал ты сам. Как идиот, открылся и стоишь с разинутой душой, а люди обсуждают и говорят о твоих недостатках и достоинствах так, словно ты их об этом попросил. Отвратительное чувство.
Сначала я не писал ничего интимного в переписке с Чудом, а потом, после той ночи, я доверился, и понеслось… А пару дней спустя сообщения от нее приходили все реже. На работу она просыпалась первой и всегда желала мне доброго утра, но вечером я не мог ее никуда пригласить – даже погулять. Я приезжал к ее работе и сидел в машине как идиот, писал и ждал ответа. Вдруг она согласится сегодня поужинать? Или просто захочет меня увидеть? Но нет, отписки были милыми, и я верил им, но в сердце затаилась тревога, которая разрасталась день ото дня, мешая мне дышать.
Я ничего не понимал – время шло, мы увиделись один раз и то с условием «ненадолго», там было что-то еще, но меня убило сообщение: «Я не рассчитывала никуда сегодня ехать, правда. Не хочу врать, это было бы неискренне с моей стороны, давай просто поболтаем за чашкой чая». Если бы я прислушивался к себе, я бы давно уже знал – у нее изменилось поведение, и этим все сказано. Человек, каким бы великим актером ни был, не может играть сутками напролет, глаза выдадут. Меня как будто облили ледяной водой. Я сидел перед телефоном, пялясь в экран, и говорил себе: «Так тебе и надо, раскатал губу, ты просто перепутал, здесь ничего нет и не будет, успокойся и иди пообщайся с ней как с другом».
И я пошел, идиотский идиот, общаться с ней как с другом. И что вышло в итоге? Я сидел с глазами олененка, все никак не мог прийти в себя, обиженный и униженный донельзя. Зачем-то отвечал на звонки своего агента, просил прощения за работу во время встречи. Все могло подождать, но мне просто требовалось передохнуть. Я накачался джином и был готов начать откровенный разговор, но взял себя в руки, понимая, что пьяные разговоры мало чем помогут. Мы сидели и общались, алкоголь немного смазал краски, но сердце у меня болело нестерпимо. Я понимал, сегодняшняя встреча – последняя, все закончится там же, где и началось, на Цветном бульваре. И даже мои стандартные принципы не помогали.
С моим Чудом мне хотелось всего и сразу – семьи, детей, воскресной газеты и легкого халатика на ее голом теле; выхваченной у меня из рук чашки остывшего кофе и залпом допитого, моих трусов в ванной вперемешку с ее трусиками и миллиона ее тюбиков и баночек, за которыми я шарю в поисках пены для бритья… Все эти картины накатывали волнами, сжимали мое сердце и выкручивали его наизнанку. В тот вечер я измучился, а что творилось днями «до», просто не описать словами. Какое-то помутнение разума, борьба ее слов и моих чувств. Мозг говорил, что все ложь, все игра, просто так, а сердце верило каждому слову…
Я отвез мое Чудо домой и поцеловал в щечку, больше прощаясь, чем говоря «до свидания», и уехал домой. Всю дорогу мне пела Милен Фармер, Чудо писала, как ей было хорошо, хотя она не понимает, что со мной не так. А я прокручивал в голове обрывки ее фраз, каждая из которых оставляла глубокую рану. И все они кровоточили, пока я отвечал на ее сообщения, коря себя за несдержанность и отсутствие силы воли. В тот момент меня могло остановить только одно – если бы кто-нибудь отрезал мне пальцы.
«У меня сейчас такой период: я встречаюсь, ни к кому не привязываюсь».
«Главное, не приручиться; так можно разучиться дышать самостоятельно».
«Одной любви мне было достаточно, больше не хочу, не выдержу».
Я придумал к каждой фразе причину, по которой она была сказана.
В самый первый день, когда мы встретились, я первым сказал ей, что не хочу приручаться, не хочу влюбляться, потому что не могу. Я не объяснял причин, просто нет, и все. И теперь корил себя за это – может быть, она делала все так, как я просил? Может быть, она тушит в себе то, что мне удалось разжечь? Я сказал ей, что впускаю в свою постель, но не в свою жизнь. Я ни с кем не хочу жить, но, наверное, ненапряжные отношения меня бы сейчас устроили. Откуда же я знал, что выкину такой финт и захочу всего того, что раньше мне было просто не нужно? Я продолжал писать, ее ответы становились все более короткими, она больше не называла меня Солнцем, я не звал ее Чудом… Потом я перестал писать, только отвечал. Если хотелось ей – мы общались, если хотелось мне (а мне хотелось всегда!) – я часами ждал ответа на простое «как ты?» и мог дождаться глубокой ночью или на следующий день.
Одна мысль о том, что ее кто-то обнимает сейчас и поэтому она не отвечает, скручивала у меня внутри все в тугой узел. Я боялся увидеть ее в городе, потому что, если она будет не одна, я просто умру на месте. Я стал такой сентиментальный, что взахлеб рыдал над музыкой Милен Фармер, готов был кинуться обнимать домашних животных и играть с детьми. Отвратительное зрелище, да, я любил ее. Мое Чудо. Я перестал есть, испугался, что заболел чем-то страшным. Потом испугался, что заболел давно и заразил ее, и теперь она не знает, что со всем этим делать. Потом думал, что накосячил так сильно в сексе, что ей противно меня видеть…
Это я обсуждал с дядей Вовой. И это был донельзя интимный разговор, невыносимо тяжелый, ведь я никогда не говорил о похождениях своего члена с кем-нибудь. Дядя Вова был учтив, вежлив и тактичен.
– Я целовал ее очень долго, ласкал тело и целовал, наверное, плохо пахло изо рта и ей было неприятно…
– А у нее изо рта как пахло?
– Я не помню. Но губы были вкусные.
– Это же помнит и она, ничего, кроме наслаждения.
– С меня лился пот, много пота, нереальный потоп просто. Я уделал всю постель, ее всю, у меня заливало глаза, и было нечем дышать. Я подтирался всем, что попадало под руку, это было ужасно!
– А она как относилась к твоему поту?
– Кажется, слизывала.
– По-моему, она прекрасно дала понять, что это не проблема.
– Я крутил ее как игрушку в руках, загибал, мял, жал, не оставлял губы в покое… А потом, спустя час где-то, у меня упал.
– А она что сказала?
– Слизнула с меня пот и начала делать такой минет, которого у меня в жизни не было. Она обошла языком все мое тело, мне было щекотно, но я держался, а когда она сконцентрировалась ТАМ, меня начало трясти, как под током. А потом она спустилась ниже… Совсем низко и трогала меня там, где никто не трогал.
– Ты имеешь в виду зад?
– Да. Я принял душ, но не уверен, что был готов к этому.
– Это физиология, тут ничего не сделаешь. Но я не думаю, что ей что-то мешало, если бы так, она отстранилась бы сразу. А ты что в этот момент испытал?
– Меня затрясло с тройной силой.
– Что же, секс у вас был что надо, переживать не о чем. Разве что в следующий раз учти, что она не против, если ты обратишь внимание на ее третью базу.
– Третью базу?
– Попка. Помни, слегка похлестай, поцелуй… Девушкам нравится, тем более девушка тебе намекнула. Она сделала все, что делает человек, которому приятно находиться с тобой в одной постели.
– С чего ты взял?
– С того, что никто не лижет зад парню, у которого пот льется из ушей и член обвис. Это делают только тогда, когда хотят по максимуму. А по максимуму хотят от тех, кто нравится. От тех, в кого, быть может, влюблены.
После разговора с дядей Вовой мне стало совсем херово. Я стал нюхать свои трусы, в ужасе ожидая неприятных запахов, но их не было – я в принципе чистоплотный парень, даже биде пользуюсь. В душ перед каждым выходом из дома. Зона задницы под особым контролем всегда, но если бы я знал, что мы дойдем дотуда, я бы сделал что-то еще. Побрился бы, почитал бы, как подготовиться правильно, и все такое. Я бы мастурбировал весь день, чтобы не кончать очень долго. Но первый раз нас настиг очень быстро, практически минут через пятнадцать-двадцать. Второй раз дольше, часа полтора-два, но не без падений. А до третьего не дошло… Она так сладко уснула, что мне совсем не хотелось ее будить, хотя эрекция не пропадала весь остаток ночи.
Одна мысль, что в сексе ей было что-то неприятно, убивала меня. Я не хотел о себе таких воспоминаний.
Но все оказалось куда проще и предсказуемей. Жаль, что я себя не слушал. Когда мои голова и сердце стали совсем как будто не мои, я решил сделать эксперимент. Это подло, низко и неправильно, но я не видел другого выбора. Я высыхал. Голова твердила, что я все понимаю и ничего нет и не будет, это все ложь, «Не ведись, Ваня!». А сердце шептало: «Верь и надейся». Я снова зашел на тот сайт, создал новую анкету с другим фото и написал ей. Снова познакомился. И она написала мне ответ почти сразу же. У нее никого нет, она свободна и хочет чего-то необременительного, но надежного.
Мое сердце еще несколько раз трепыхнулось в надежде на то, что она стала приманкой пули, чтобы так сказать, но мозг отключил питание в этот безвольный орган, и все умерло. Это было очень больно, страшно больно. Я был всего лишь очередным парнем в ее постели, ничего особенного. И вместе со мной были и другие, теперь я не сомневаюсь в этом. Я представил, как она отдается другому, как кто-то целует ее грудь, прикосновения к которой были для меня вершиной блаженства и отдавали легкой дробью в сердце, как она делает кому-то минет, вбирая в себя член с легким стоном партнера…
Я хотел напиться и напился; я хотел забыть, но у меня не получалось. Я встретил ее возле дома, подарил букет желтых роз и сказал, что мы расстаемся, потому что я решил вернуться к бывшей. Она кивнула и пожелала мне добра. Я ушел, оставив свою любовь у ее ног, обутых в прелестные босоножки, которые несколько недель назад снимал с таким восторгом и желанием. Моя любовь осталась там, на влажном асфальте, догорать на солнце.
Сейчас, когда прошло несколько лет, я все еще захожу в WhatsApp и просматриваю нашу переписку. Каждый раз с болью, но с меньшей, чем в те первые дни, когда я решил, что все, хватит себя мучить. И каждый раз все с меньшей и меньшей. Еще некоторое время я питал себя надеждой, что у нее обстоятельства и правда она сильно устала, правда у нее болит голова нестерпимо, или правда хочется побыть дома, или правда надо убраться и постирать вещи, или на самом деле навестить родителей…
Тот месяц я жил как в страшном сне, но и сейчас не могу сказать, что я до конца свободен. Поэтому всем и всегда говорю, что серьезных отношений у меня не было. Я был влюблен в Чудо, и что-то осталось до сих пор, но это игра в одни ворота. Отношениями это назвать нельзя. И если я исчерпал весь ресурс любви с Чудом, то терять мне точно нечего.
* * *
Нахлынувшие воспоминания не добавили в мою жизнь ничего позитивного, и остаток дня я прослонялся грустный. Я вышел из дома поздно вечером, заехал в любимое кафе перекусить. Уже можно было сидеть на улице, закутавшись в плед, и я сел. И что-то так меня разморило, что я уснул, прикорнув на руке. Мне снилось, что мы разговариваем с Чудом, и когда я проснулся от легкого прикосновения, глаза были влажные.
– Доброе утро, Иван, – сказал мой агент и с силой подергал меня за щеку, чтобы я проснулся окончательно.
– Ни фига себе! – воскликнул я. – Меня вырубило!
– Тебе повезло, что кафе круглосуточное, а то сдали бы тебя в полицию как неопознанного бомжа!
– Ты сейчас смешно пошутил. Чего хотел и как ты меня нашел?
– В геолокации все есть, а я отслеживаю твой телефон, если ты забыл. Сам же просил на всякий пожарный. Зафалловить тебя проблем не составило, а геолокацию ты так и не отключил. А нужно мне от тебя многое. Как минимум – поговорить.
Рукав рубашки был мокрый. Наверное, это выглядело очень забавно – спит парень, укутавшись в плед, и плачет. Ми-ми-ми-ми.
– Я в суд подал, – сказал я.
– Благодаря твоей адвокатессе это знают все. Не новость.
– Ты идиот!
– Да, Ваня, я идиот. Потому что хотел, чтобы ты стал успешным.
– Ты денег хотел, вот чего ты хотел! И тебе было плевать на мои принципы и проблемы!
– Да, – не моргнув глазом ответил Алекс. – Это бизнес. И мы будем зарабатывать деньги на этом, а не плакать ночами в кафе от своих безысходных проблем.
Его бескомпромиссность меня обескуражила. Я открыл было рот, но тут же захлопнул его – боже, из моего рта воняло, как будто все солдаты мира в нем вымыли ноги.
– Мне надо в душ, – сказал я.
– Слушай, Вань, прояви уважение, я перся сюда через всю Москву! Поговорим, и поедешь.
Это что-то новенькое. Алекс никогда себя так не вел. В нашем дуэте всегда было так, что мои приоритеты высшие, а все остальное – если останется время. Что поменялось за ночь? Я стянул с себя плед и тут же закинул его обратно – утро весьма прохладное, даже морозное.
– Ладно, я хоть отолью схожу.
Когда я вернулся, на столе в пепельнице дымилась сигарета, в чашках – кофе, официант поставил две белоснежные тарелки с тостами, покрытыми медом. У меня заурчало в желудке, я схватил кофе и сделал несколько глотков. Божественно! Тело ныло от неудобного сна, но в голове было ясно, как будто я проспал не на улице полусидя, а растянувшись на удобной кровати дома. Обычно после ночей в отеле у меня была мутная голова, словно над подушкой кто-то всю ночь нашептывал проклятия.
– Итак, когда ты вновь стал человеком, скажи мне, Ваня, как мы будем дальше жить?
– Алекс, «нас» больше нет. Я тебе больше не доверяю.
– Это потому, что я лысый?
Алекс и правда был лысый, но не доверял ему я не поэтому.
– Ты в ударе сегодня, снова смешно пошутил. Нет, мне пофиг, что ты лысый. Не доверяю я тебе, потому что ты не слушаешь мои распоряжения. Чего доброго, продашь меня в рабство по мотивам высокого уровня доходов!
– Всему есть предел, ты что!
– Видимо, мои пределы для тебя не пределы, раз ты так легко их преодолел. В общем, разговаривать тут не о чем. Я все решил.
– Предположим, ты выиграешь иск. Что дальше?
– Будем решать проблемы по мере их поступления.
– Ты в курсе, что после этого процесса ты будешь никому не нужен? Как и я?
– Ты эту кашу заварил. Я свою долю выхлебаю, не волнуйся.
– А если просрешь, то потеряешь вообще все! И опять-таки будешь никому не нужен.
– Алекс, отвали!
– У меня есть предложение, – сказал он. – Я обсудил его с «Бурлеском», и они поддерживают.
– Алекс, отвали! – повторил я.
– Хорошо, давай попозже вернемся к этой теме. Как ты насчет того, чтобы немного поработать?
– Ты издеваешься?!
– Я серьезно! Одна очень сексапильная русская певица хочет видеть тебя в своем клипе. Если ты согласишься, съемки уже идут, нам надо быть там к двум часам дня.
В клипах я не снимался никогда, и Алекс знал, как давно я этого хочу. Меня скрутили два противоречия. С одной стороны, чертов Алекс, который втянул меня в отвратительную историю, с другой стороны – клип. Это же почти фильм!
– Что за певица? Что за клип? – с деланым равнодушием поинтересовался я.
– А теперь держи себя в руках, детка. Это кавер на песню Californie твоей любимой Милен Фармер.
– Ты чудовище!
* * *
На съемочную площадку мы прибыли к половине второго. Я настоял на том, что мне нужно заехать домой, принять душ, переодеться и почистить зубы, Алекс не возражал. Мы ехали на разных машинах, и я с удивлением понял, что не хочу свинтить. Я обожал эту песню, обожал Милен и очень хотел сняться в клипе. Тем более эта съемка мне не против шерсти – я никому и ничем не буду обязан, снялся, и все.
На площадке было густо, бегало много народу и невыносимо пахло потом и сладкой ванилью. Возле раздевалок стоял заваленный булочками стол, возле которого паслась необъятная певица – та самая, которая решила перепеть самую сексуальную песню эпохи. Она была в халате. На каблуках. Я помнил ее с детства – каких-то десять лет назад ее песни гремели на всех подростковых дискотеках, она пела из каждого радиоприемника, и в каждой семье была аудиокассета с ее единственным альбомом. И теперь она восстает из пепла, выпустила два неплохих трека, но все уже не то. Я с ностальгией слушал все, что она записывала, но в сердце нет слов из ее новых песен, только старые. Все знают ее имя, это та самая Лилу.
– Бриллиантик мой приехал! – воскликнула Лилу, завидев нас с Алексом, и кинулась к Алексу на шею. Они смачно расцеловались в щеки, обнялись, долго перебирали руками по телам друг друга, и только когда я схватил булочку, выпадающую из рук дивы, парочка распалась.
– Лилу, знакомься, это Ваня. Твой герой.
– О да, это то, что мне надо, дорогой! Ты всегда знаешь, что мне надо! А вы, Ванечка, в жизни еще красивее, чем на фото! Маша!
Свою ассистентку Лилу позвала так громко, что я готов был сделать лужу, как непослушный щенок. Подбежала Маша, тонкие ручки-ножки, трясущийся от напряжения подбородок и глаза, готовые вырваться наружу тотчас. Совсем молоденькая, чуть за двадцать, вся обвешана рациями и телефонами, с огромным планшетом в руках, к которому прикреплены замызганные листы.
– Дорогая, проводи Ванечку к гримерам, пусть его оденут, и расскажи ему о нашем клипе.
– Да, Лилу, конечно. Пойдемте за мной, пожалуйста.
Маша вприпрыжку двинулась мимо каких-то натянутых тряпок, огромных залежей чемоданов и коробов из-под оборудования. Я спешил за ней, обмахиваясь на ходу. В помещении было жарко. Маша нырнула куда-то, отодвинув темную ткань, я шагнул следом. Мы попали в гримерку, где сидела женщина, такая же, как и Лилу, необъятная, и курила тонкую сигаретку.
– Это мистер Х? – спросила она грозно.
– Да.
– Наконец-то, раздевайтесь до трусов, будем мерить костюмчик.
Мне не привыкать раздеваться в присутствии дам в неромантической обстановке, я снял куртку, свитер, стянул джинсы и ботинки с носками. Остался в трусах. Мне выдали кожаные брюки на размер больше, чем мне нужно, и жилетку, тоже кожаную. Жилетка была туговата. А еще была маска… Как у Ганнибала Лектора.
– Это зачем? – спросил я.
– Рассказываю сюжет, – тут же включилась Маша. – Вы – очень популярный стриптизер и работаете в своем личном шоу. К вам приезжают специально, чтобы посмотреть на вас. Это стоит очень дорого, немыслимых денег. Вы никогда не оголяетесь полностью, только до трусов, и никогда не снимаете маску. Ваше лицо никто не знает. Выступаете вы обычно перед группой зрителей, опять же потому, что один человек не может заплатить столько денег. Но Лилу – она такая, она загорелась и хочет. С вами согласовали, что она будет одна и вы позволите ей снять маску после того, как исполните танец.
– Но я не умею танцевать.
– Это не обязательно, – ответила Маша. – Будет пара движений, вы научитесь быстро. Весь акцент на одном акробатическом номере и моменте снятия маски. По ходу разберемся. Я не видела, чтобы вы примерили трусы.
– Для этого мне нужно остаться одному, – процедил я.
И вот куда меня занесло?!
* * *
Акробатический номер представлял собой акробатику из цирка. Стриптизерский шест, я в трусах и маске опираюсь спиной на него и держу руки над головой. Под начало финального припева я должен поднять ноги и закинуть их за голову, медленно проехать ногами по шесту, пока не выпрямятся руки. А потом раздвинуть ноги до шпагата и вернуться в исходную позицию.
Я попробовал.
Со скрипом поднял тело, но закинуть ноги за голову у меня не получилось, мне помогли, и я чуть не рухнул вниз головой, когда вытягивал руки. Меня придержали. А режиссер сказал, что все получилось отлично. Крупный план один сняли, пока я закидывал ноги, а потом – когда меня отпустили в финальном положении. Движение ног по шесту снимали уже, когда я сидел на полу и двигал ими вверх.
А вот дальше была песня. К шесту приделали небольшое, но высокое креслице, в которое я сел, раздвинул ноги и поднял их над головой. Лилу встала на уровне моего зада, и под музыку я, почти что касаясь трусами ее лица, опускал ноги, как будто я все еще вишу на шесте. Картинка, может быть, получится эротичная, если выключить мои звуки – я разве что не пукнул, но и кряхтел, и хрюкал, и ржал как конь, чего только не было. Почти сорок дублей Лилу с надменным видом наслаждалась моей промежностью, обтянутой кожаными трусами ярко-красного цвета, пока режиссер над нами не сжалился.
Финальную сцену, где Лилу снимает с меня маску, выполнили за три дубля. Когда Лилу поняла, что на втором мы не закончим, она заорала:
– Если тебе не нравится, как это выглядит, то лучше скажи, как сделать так, чтоб тебе вставило, или не выпендривайся больше ни разу! Мне его целовать или не надо?!
Я в ужасе вцепился в маску. Поцелуй от кумира – что может быть желаннее?! Нет, только не это! И в последнем дубле я был так напуган, что когда маска была снята, легкое прикосновение холодных пальцев Лилу принесли божественное облегчение.
– Вот! Это то, что надо! – заорал режиссер и объявил съемки законченными.
Я переоделся, получил свои тридцать пять тысяч рублей и вызвал такси. Алекс, как всегда в таких случаях, остался налаживать связи. Я сказал ему, что помимо этих денег мне нужны будут еще, если клип пойдет, и он обещал урегулировать. Он хотел было напроситься на встречу, но я отшил его. Сейчас мне хотелось в душ, а мои приоритеты и желания должны быть и будут на первом месте. Все остальное – потом.
* * *
Я переступил через себя и позвонил Алисе. Секс с Алисой был не таким, каким был с Чудом, но тоже неплохо. Учитывая, что Чудо я вычеркнул из своей жизни, в поисках секса я позвонил Алисе, она сразу ответила и даже согласилась встретиться. У меня дома.
В половине двенадцатого она позвонила в дверь. Я, все еще с чувством выполненного на съемочной площадке долга, открыл ей дверь с загадочной улыбкой, в кожаных джинсах, почти таких же, какие были на мне несколько часов назад. Алиса была великолепна – стройная фигурка в обтягивающих спортивных лосинах и топике с выпирающей грудью. Все как я люблю. Я завлек ее в квартиру и сразу поцеловал, она взялась за ремень и проговорила с улыбкой:
– Недолго ты сопротивлялся, готов?
Я показал ей презервативы, и она оторвала один…
Я разрешил ей закурить в кровати. Утомленные, мы лежали голыми, даже простынкой накрываться не хотелось. Я был выпит до дна, но силы уже понемногу восстанавливались.
– Хотел тебе рассказать про тот листочек, – начал я.
– Про какой листочек? – игриво спросила Алиса.
– Который ты у меня в машине увидела.
– А… Да зачем, не забивай голову.
– Ты подумала, что я с ней сплю?
– Да я не успела ни о чем подумать, просто решила не рисковать, и все.
– Ну тебя же это задело?
Она улыбнулась и погасила сигарету. Потом повернулась ко мне, взяла за обе щеки и словно ребенку сказала с присюсюкиванием:
– Ну почему мальчишки такие глупые, а? Ты же сам говорил, что тебе не нужно ничего серьезного, нужен просто секс без чего-то большего. И он у тебя есть. Но очень скоро пропадет, если ты будешь продолжать в том же духе.
– То есть тебе по фигу, есть у меня кто-то еще или нет?
– Нет, мне не по фигу. Рассказывать детали не прошу, но если у тебя кто-то есть, то приличные люди используют презерватив.
– Ты врешь, не может быть так…
– Отвезешь меня домой или я закажу такси?
– Останься!
– Милый, но я не могу. Мне надо домой.
И я отвез ее домой. А когда ехал обратно, подумал: что со мной не так? Почему я никому не нужен? Почему в этой жизни нет никого, кроме дяди Вовы, кто бы хотел быть рядом со мной? Да, во многом я виноват сам: поставил рамки. Но, бог мой, что такое рамки, когда в дело вступает сердце! Неужели я такой никчемный, неинтересный и пресный, что не могу разбудить никого?
С этими мыслями я добрался до дома и не сомкнул глаз до самого утра. Когда птицы начали петь, а в окна пролился рассвет, Морфей сжалился надо мной и забрал к себе.
* * *
Понедельник. Я никогда не работал «белым воротничком» и посему не испытывал страхов перед понедельником. Нередко в начале недели я спал до полудня после загулов в ночных клубах, работа начиналась в основном во второй половине недели и ближе к ночи.
Но этот понедельник, 6 апреля, или «день первый», я запомню надолго.
В мою квартиру ворвались оперативники. Громкий стук в дверь, грохот бойцовских бутс, «вы арестованы!» и жуткая головная боль – таким было утро понедельника. Светлана приехала к следователю спустя четыре часа после моего задержания, я был вымотан и опустошен. А еще напуган до самого предела! У меня тряслись руки, дрожали губы, и сердце молотило со скоростью швейной машинки. Я бы наделал лужу, если бы это хоть как-то могло помочь.
На офис следователя давили журналисты – история уже просочилась в их тесный круг, и им требовались подробности, и побольше, пожирнее. Спасибо следователю, Сергею Игоревичу, мужиком он оказался вполне адекватным и послал всех к черту.
С приходом адвоката ситуация прояснилась, не в смысле, что стало что-то лучше и грозовые тучи разошлись, нет, все плохо, но я хотя бы понял, в чем меня обвиняют. Собственно, Светлана ничего нового мне не сказала, все то же самое говорил и Сергей Игоревич, только другими словами.
– «Бурлеск» считает, что вы со своим агентом вступили в сговор с целью причинить ущерб изданию. По их версии, и вы, и ваш агент не собирались работать на условиях заключенного договора, знали это заранее и умышленно ввели в заблуждение боссов издательского дома.
– Но я вернул все деньги почти сразу же!
– А дело не в деньгах, которые вам заплатили, а в прямом ущербе, который вы своими действиями нанесли издательскому дому.
– Какой ущерб?!
– Убытки, неустойки. К тому же сама история не очень хороша для них, накладывает серьезный отпечаток на их деловую репутацию, и это тоже ущерб, его можно оценить.
– Послушайте, Светлана, вы должны разрулить это все. Я здесь ни при чем!
– Все выглядит так, как вы говорите, исключая одно – вчера вы приняли участие в сделке, посредником которой являлся ваш агент. Певица Лилу, ее клип. Это не укладывается в вашу историю, увы.
– Что?! О чем вы вообще говорите?
– Если вы утратили доверие к агенту и он действовал за вашей спиной, то почему вы согласились на работу с Лилу, сделку с которой предложил ваш агент?
– Потому что это клип! Я всегда мечтал сняться в клипе! Сейчас я свободен, я мог это сделать, и мне нужны деньги, чтобы заплатить вам, к примеру!
– В этом и сложность, понимаете, Иван? Это нелогично и лишь подтверждает версию «Бурлеска».
– Бред какой-то! – выдохнул я.
– Но есть и хорошая новость: все доказательства в деле лишь косвенные, их недостаточно, чтобы обвинить вас в мошенничестве в сфере предпринимательской деятельности, – сказала Светлана, – поэтому вас отпустят. А вот вашему агенту не повезло, его будут долго мариновать, и я не знаю, чем это может закончиться для вас.
– Ну так пойдите туда и проследите, чтобы все было для меня хорошо!
– Ваш агент не мой клиент…
– Значит, с этой минуты стал им! Светлана, идите!
Светлана мило улыбнулась и ушла, а я остался в комнате для допросов ждать, когда мне принесут обещанный четыре часа назад стакан воды. Вот же черт! Я попал не только в судебный процесс, но и в уголовное дело! Да еще и нанял для Алекса дорогого адвоката. Надеюсь, хорошего. Иначе я полный идиот, на лбу у которого написано «Обмани меня». Останусь без денег и за решеткой, обвиненный в том, чего не делал!
Меня отпустили в районе трех часов дня. Светлана довезла меня до офиса и сказала малоприятные вещи:
– От моих услуг ваш агент отказался, но разрешил присутствовать на допросе, следователю это не нравилось, и ваш агент согласился на мою помощь. Правда, номинально. Зато мы знаем его точку зрения и с ее учетом можем планировать вашу защиту.
– То есть он хотел, чтобы вы это услышали?
– Ну я и так бы узнала, что он им сказал, – прочитала бы протокол. Видимо, время в данном вопросе играет немаловажную роль, раз ваш агент сделал все, чтобы я услышала его пламенную речь сегодня.
– Ну и что же там?
– А ничего хорошего, если позволительно так выразиться. Он признался в содеянном, указал на вас, и представители «Бурлеска» предложили сделку: или вы соглашаетесь на то, что они предложили вам, или уголовное дело пойдет в гору, при этом они отзовут обвинения к Алексею.
Этот пинок под дых я прочувствовал полностью. Каждую секунду боли, когда легкие покидает воздух, как они сжимаются своими пещеристыми порами, пытаются заглотить воздух, но его нет. А сердце начинает биться с тройной скоростью, пытаясь гнать кровь с остатками кислорода к тем органам, которые точно умрут без воздуха. Слава богу, этот ужас длился недолго, и я снова задышал, но, как мне показалось, совсем другим воздухом.
Я понял, что раньше видел всех и вся сквозь розовые очки, а теперь эти очки унесло ветром, и мир предстал передо мной в своем истинном безобразном свете – со всеми демонами, развалами домов и городов и глухим воем волков-одиночек, потерявших свои души.
– Они сговорились, – сказал я.
Светлана кивнула.
– Мне очень жаль, Иван, но вы правы. Алексей не пострадает. В этом деле пострадать можете только вы.
– Что мне грозит?
– Они заявляют ущерб в семь миллионов рублей, это мифическая сумма, но все, что выше полутора миллионов рублей, для вас чревато реальным заключением. Наши эксперты называют до полугода лишения свободы.
– Что они там предлагают?
– Тут надо сказать, что не все так просто. Если им удастся доказать ущерб более шести миллионов рублей, то это особо крупный размер, преступление средней тяжести – и наказание пять лет лишения свободы. Если не докажут, то просто крупный, преступление небольшой тяжести и наказание до трех лет лишения свободы.
– Света, что мне делать?
– Не паниковать. Выслушаете их предложение?
– Да.
В общих чертах «Бурлеск» хотел моей крови. В их сделке не звучали деньги вообще, они их не интересовали. Им нужно было мое публичное унижение, они хотели сделать так, чтобы я заплатил за все, что им наделал. Мои робкие примечания, что я не делал ничего, повисли в воздухе под потоком действий, которые «Бурлеск» ожидал от меня для мирного урегулирования конфликта.
Публичное заявление, что я поддерживаю политику «Бурлеска» в отношении работы с моделями.
Публичное заявление, что я безумно счастлив принять их предложение о сотрудничестве с ними.
Публичные извинения за неудачный выбор пиара.
Полное раскаяние в содеянном.
Подписание контракта на десять лет под проекты самого «Бурлеска» и их партнеров. Примечание: контракт будет эксклюзивный, без права подработок и других сделок в течение всего срока его действия. В контракте будут несколько (не более десяти) рекламных кампаний откровенного содержания.
Когда Светлана закончила с чтением перечня требований «Бурлеска», я еле дышал. Да, вроде бы звучит не так страшно, и кому-то, наверное, может показаться, что я зажрался. Но это только если смотреть теоретически. А если все это переложить на практику, то… Ситуация весьма плачевная.
Публичные высказывания и прочие подлизывания – черт с ним, это касается только лично моих взглядов, тут можно наступить себе на горло. Да, это будет не просто, отказаться от своих принципов и всего, из чего состою я. Здесь, собственно, моя собственная жизнь закончится, и это явная цель «Бурлеска». Не нужно иллюзий – они прекрасно понимают, чего я не хочу, почему я этого не хочу и что для меня все это значит. Они уперлись рогом и говорят: будет по-нашему, козел. И если бы на этом все закончилось, я бы согласился, наверное. Да, я бы растоптал себя, но я бы справился, вылезал и из худших жоп. В конце концов, это всего лишь общественное мнение и общественный позор. Пережил бы.
Но контракт на десять лет… Нет-нет, черт с ними, с рамками. Дело в другом. Это катастрофа! Это рабство, на какое не идут даже начинающие зеленые мальчики-модели, которых соблазняют апартаментами в Токио, работой с лучшими дизайнерами и фотографами и прочей лабудой, а на самом деле за всем этим стоят – боль, слезы, пот и смерть от передоза или СПИДа.
Самая приятная картина выглядит следующим образом: контракт с гонораром (общим) и почасовой оплатой, согласованной сторонами для определенного вида работ. Понятное дело, что в этой сделке согласованности не будет, я просто соглашусь на те деньги, которые мне предложат. Предположим, это будут более или менее нормальные деньги, на которые можно жить. Но жить будет некогда – эксклюзивные условия предполагают работу по звонку, то есть модель занята только тогда, когда это нужно эксклюзивному держателю контракта. Я буду безвылазно сидеть дома в ожидании звонка, по которому должен сорваться с места и лететь туда, куда приказано. Я буду участвовать во всех показах, съемках и мероприятиях, от которых отказались другие (причин может быть много, самая вероятная: тяжесть и невыгодность). У меня не будет никакого выбора, скажут надеть трусы и стоять на Красной площади с флажком «Бурлеска», значит, я буду там стоять. И не важно, что на улице минус пятнадцать. Скажут стоять в трусах в гей-клубе и раздавать журналы – и это тоже я. Для «Бурлеска» это будет феерично: ведь они называют меня топ-моделью, и некоторые СМИ поддерживают их в этом. Это будет конец моей карьеры, конец жизни. А откровенные съемки? На баннерах я буду рекламировать все, от презервативов до эскорт-услуг, и плевать, хочу ли я или у меня другие планы на мое тело.
Не надо думать, что я драматизирую. Это все актуальные истории – может быть, где-то совокупность, то есть стянуто в одно из нескольких жизней. Но это было, это так и есть. Если у «Бурлеска» будет свой раб, все самые сливки с говна достанутся мне. Это будут каторжные условия, постоянная угроза возвращения заявления в полицию и наверняка многомиллионные неустойки за малейшее опоздание или неповиновение. Пока не пройдет десять положенных контрактом лет, Ванечка будет послушной шлюшкой ущемленных боссов «Бурлеска».
И Алекс… Вот ты мудак, дружище. Своя рубашка ближе? Ну почему все так? Что мне делать?
– Я не стану вас торопить, Иван, – сказала Светлана. – Пожалуйста, подумайте, все взвесьте и решите. Я буду ждать вашего решения и, исходя из него, продумаем наши дальнейшие шаги.
– Хорошо, дайте мне пару дней.
– И еще, Иван… Мне неловко это говорить, но, пожалуйста, не покидайте пределов города. Я знаю, что ваш загранпаспорт изъяли, но вам лучше не выезжать и за пределы МКАД.
* * *
Я уехал домой не просто в подавленном настроении, я был сломлен. Я не знал, что делать. Уже готовясь занести в навигатор адрес дачи, я вспомнил, что мне туда нельзя, и чуть не заплакал. Они отобрали у меня все!
Но дядю Вову они отобрать не смогут.
– Ваня, привет!
– Привет, дядь. Я в полной жопе.
– Приезжай.
– Мне нельзя покидать пределы Москвы.
– Что?!
– Да, все серьезно. Я не хочу раскисать, ужасно неловко, но, пожалуйста, приезжай ты ко мне. Мне нужна твоя поддержка.
– Вань, я сейчас выезжаю. Дождись меня.
– Хорошо, спасибо.
– Ты что, плачешь? Чего носом шмыгаешь? Или заболел?
– Нет, мне просто херово.
– Жди меня, я скоро. Все будет хорошо, верь мне.
Я заехал в магазин и взял огромную бутылку джина. На кассе я подумал, что, наверное, это мне сейчас не очень по карману, но плюнул. Какого черта! Я, может быть, скоро сяду или меня уже убьют, а я думаю о каких-то там деньгах. Да к черту их, гори они!
Дома я налил себе полстакана джина, кинул туда пару кубиков льда и уселся на балконе в позе лотоса. У меня была пачка сигарет, и я скурил ее, не замечая, как проходит время. На улице было тепло, но меня трясло. Дядя все не ехал, когда я опомнился, что уже ночь, а его все нет, я позвонил.
Телефон был недоступен. Или выключен.
К моменту, когда тревога голосила в полный голос, я уже прилично накачался джином и практически не соображал. Я закидал дядю эсэмэсками, причем они становились все жестче – спьяну я подумал, что он меня кинул. Когда на улице стало светать, я убедил себя в том, что дядя Вова решил, что я плохой племянник, плохой родственник и со мной лучше прекратить любое общение.
В тот момент я думал о многом, все варилось в голове и пульсировало как ненормальное. Мне кажется, что я слышал тихий скрип крыши, которая начала съезжать с винтиков, удерживающих ее все это время.
Какой-то очень задней мыслью я понимал, что нужно время намолоть в муку весь этот камнепад, но, по-моему, я выдохся.
Назад: Глава 2
Дальше: Глава 4
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий