Дар или проклятие

Пятница, 13 ноября

Утром Наташу разбудил телефонный звонок. Сквозь неплотно задернутые шторы уже брезжило ясное осеннее утро, туман, окутывающий город в последние дни, растаял, и даже боль от того, что Катя носила ее розовый халат, почти не чувствовалась, и Наташа сначала радостно решила, что звонит Вадим, не сразу сообразив, что он не знает ее городского телефона.
– Наташа? – как всегда, удивилась свекровь.
– Здравствуйте, Вера Антоновна.
– Наташенька, – свекровь тяжело вздохнула, – Витя очень переживает. Ты меня понимаешь?
Наташа промычала нечто невнятное.
– Вы прожили вместе девять лет. Нельзя же сразу рубить сплеча!
– Вера Антоновна, чего вы от меня хотите? – От недавнего радостного настроения не осталось и следа, и даже утро вновь показалось ей хмурым, как накануне.
– Я-а? – удивилась свекровь. – Я ничего от тебя не хочу. Ты просто должна понять, что брак – это очень серьезная вещь. И ломать его из-за минутного увлечения недопустимо.
– Вера Антоновна, – терпеливо повторила Наташа, – чего вы от меня хотите? Сейчас я что должна сделать?
– Да ничего ты мне не должна! – возмутилась свекровь. – Но выгнать мужа из-за… из-за…
– Из-за предательства, – подсказала Наташа.
– Господи! Ну как ты не понимаешь? Он же просто влюбился!
– Очень рада за него и не собираюсь мешать его счастью.
– Наташа! – строго сказала свекровь. – Это неостроумно. Ты должна с ним помириться!
– Вера Антоновна, вы предлагаете мне жить с чужим любовником? – Наташе показалось, что она ослышалась.
– С тобой совершенно невозможно разговаривать! – Теперь свекровь чуть не плакала.
– Вера Антоновна, мы говорим на разных языках. Мы никогда друг друга не поймем. Простите.
– Ну, как знаешь! – Свекровь, не прощаясь, бросила трубку. Впрочем, она и раньше никогда не прощалась. Да и не здоровалась.
Наташа медленно положила трубку. Свекровь ни в чем перед ней не виновата, она действительно хочет как лучше. Господи, неужели, не будь у нее Вадима, она стала бы терпеть… Катю?
И тут другая мысль – а почему она, собственно, решила, что Вадим у нее есть? – окончательно испортила ей настроение. Больше всего на свете она хотела сейчас быть уверенной, что Вадим всегда будет ее провожать и встречать, и звонить ей по нескольку раз в день, и она будет гладить его по волосам, если ему взгрустнется. Наташа натянула ставшую халатом фланелевую рубашку и отправилась в ванную.
А утро оказалось таким же мрачным, как все последнее время. Туман и темень.

 

– Где ты вчера была, Даша?
Дарья совсем не ожидала такого вопроса. Вчера Георгий, спокойно выслушав ее сбивчивый рассказ, как она переводила огромные деньги на счет другой фирмы только на основании устного распоряжения замдиректора Выдрина, так же спокойно сходил в прихожую за ее сотовым и протянул его ей:
– Звони.
А когда она, не понимая, подняла на него глаза, объяснил:
– Звони директору.
– Я боюсь, – прошептала Дарья.
– Звони, Дашенька. Хочешь, я позвоню?
Он давно не называл ее Дашенькой. Когда-то совсем в незапамятные времена он звал ее Дарием, как какого-нибудь кота, и Дарью это бесило, она надувалась, и тогда муж подлизывался и виновато шептал:
– Ты не Дарий. Я ошибся. Ты моя Дашенька. Ты самая лучшая на свете.
Почему ее так раздражал тогда этот «Дарий»? Почему ее так часто все в нем раздражало? Потому что она его не любила? Да нет, она любила его, это Дарья помнила совершенно отчетливо. Любила, но коварная мыслишка, что он – не совсем то, что ей нужно, в голове все-таки присутствовала. Ей вдруг так захотелось, чтобы он назвал ее Дарием, и стало так грустно, что этого никогда не будет, что она неожиданно для себя вскочила со стула, уткнулась в родную шею и замерла. Она и забыла, как хорошо стоять с ним, обнявшись.
– Звони, Даша. – Он слегка отстранил ее и сунул ей в руки телефон.
Потом, когда она с трудом дозвонилась до Петра – почему-то телефон директора долго был выключен, когда все ему рассказала и поняла, что тот, к счастью, в Москве, а она была уверена, что он в Сочи, ей стало казаться, что все… обошлось. Что они с Петром завтра вернут деньги, и снова потечет спокойная размеренная жизнь, в которой она станет верной женой и заботливой матерью, и будет гордиться собой, счастливой и успешной, и своим мужем, надежным и верным. Она даже посочувствовала неудачливому Выдрину и поежилась, представляя, как несладко ему придется. Не производил Петр Михайлович впечатление человека, которого можно безнаказанно обманывать.
Она отлично выспалась и чувствовала себя уверенной и сосредоточенной.
Муж смотрел куда-то в сторону, на ставшее грязным от ненастной осени окно, и нужно было немедленно что-то говорить, спасать ускользающее светлое будущее, но слова не находились, и Дарья молчала, понимая, что никакого будущего у нее уже не будет.

 

Вадим привычно высадил Наташу у офиса, и на работу она почти не опоздала. У лифтов столпилась небольшая очередь, Калганова подошла к «своим» – Юле и недавно появившейся в фирме молоденькой Насте, непонятно чем занимающейся под руководством Марины Петровны. Обычно Настя с деловым видом сновала по коридору с какими-то листочками в руках и почему-то вызывала у Наташи острую жалость.
– Что это у тебя? – Наташа в ожидании лифта кивнула на лоточек в руках у Юли. – Пирожные?
– Хлеб. Ты посмотри только. – Подруга сунула ценник, приклеенный на лоточек, ей под нос. – Цельнозерновой называется. Семьдесят шесть рублей! Ужас! А всего-то четыре булочки.
– Ужас, – согласилась Наташа. Она ничего с собой не принесла, и теперь придется идти в столовую.
– А то вашей зарплаты на хлеб не хватает! – обиженно фыркнула Настя.
Плановику Юле, как и программистам, платили существенно больше, нежели непонятно чем занимающимся девицам вроде Насти, что вызывало обиды и бесконечные разговоры.
– На хлеб, положим, и тебе хватает. А мы свои деньги честно зарабатываем. Учись, трудись, тоже будешь много получать. – Юля за словом в карман никогда не лезла.
Настя обиженно отвернулась, и подруга спросила у Наташи:
– Ты чего вчера так рано смылась? Я в обед зашла, а тебя уже нет.
– Да так, – виновато пожала плечами та.
– Я вам очень зави-идую, – жалобно протянула Настя. – Захотели – пришли, захотели – ушли.
– Чему завидовать-то, – удивилась Юля, – здесь же не тюрьма. Выход свободный. Надоело – иди, никто тебя не держит.
– Да у меня сто-олько работы! – возмутилась Настя.
– Приходи пораньше, – посоветовала подруга. – Правильно распределяй рабочее время, а то торчишь в курилке весь день! Работы у нее много! Без тебя фирма прямо пропадет!
Наташа тихонько толкнула Юльку локтем – перестань, но тут наконец лифт их довез, и неприятный разговор окончился сам собой.
– Юль, – Наташа остановилась у двери ее комнаты, – давай твои булочки поделим. Ты же четыре все равно не съешь.
Она вспомнила вдруг, что не завтракала, и ей так захотелось мягкую булочку с крепким кофе, как будто ничего вкуснее на свете не существовало.
– Давай, – откликнулась подруга, оглядываясь, и уставилась на Наташу, вытаращив глаза. – Что это с ней?
– С кем?
– Да с Дарьей! На ней прямо лица нет.
Наташа обернулась: прошедшая мимо них Дарья входила в кабинет директора. Через распахнувшуюся дверь виднелся стол, заваленный какими-то папками, и грузный мужчина, показавшийся Наташе смутно знакомым. Петра Михайловича видно не было, но он тоже находился в кабинете, потому что оттуда невнятно доносился его голос.
– Не знаю, – Наташа чуть не ляпнула, что вчера вечером Дарья зачем-то звонила Петру, но вовремя осеклась – Юля немедленно вытянула бы из нее все остальное, а ей почему-то не хотелось, чтобы сослуживцы знали про ее вчерашние приключения. – Юль, а кто это там?
– Это дядька из налоговой, – объяснила Юля. – Странно… С чего бы это он явился?
Тут Дарья вернулась к двери, со стуком захлопнула ее, и происходящее внутри кабинета оказалось скрытым от их любопытных глаз.
Память на лица у Наташи была так себе, и, встретив человека, казавшегося знакомым, она всегда долго и мучительно вспоминала, где могла его видеть, и, как правило, не успокаивалась, пока не преуспевала в этом.
И сейчас, уже полностью погруженная в работу, она неожиданно вспомнила недавний ужин в ресторане, оставивший неприятный осадок.
В тот вечер Наташа и Виктор отмечали очередную годовщину свадьбы. Она предпочитала праздновать дома, но Виктор настоял на ресторане. Наташа еще отметила тогда про себя, что обычно бывает наоборот: женщина хочет в ресторан, а мужчина сопротивляется, а у них все как-то… не по правилам. В ресторан идти не хотелось, но она покорно накрасилась, надела новое скромное, однако вполне подходящее для вечернего торжества, купленное по французскому каталогу платье, и когда после работы встретилась с Виктором, настроение у нее, как ни странно, было приподнятым. Она улыбнулась. Ей хотелось, чтобы Витя заметил, какая она красивая и нарядная, чтобы сказал, как он ее любит и ею гордится.
– Как я тебе? – спросил он, оглядывая себя в зеркале большого холла.
– Отлично, – похвалила Наташа ладно сидящий костюм и бледно-серую рубашку, которую сама же утром и гладила.
– Ну тогда пойдем. – Он взял ее за руку и повел к столику, так и не заметив французского платья.
Это испортило ей настроение, но совсем незаметно, чуть-чуть. По-настоящему настроение у нее испортилось минут через сорок, когда Виктор, глядя куда-то в сторону, произнес:
– Знаешь, я устал. Я так намучился, когда ты болела.
Наташа промолчала. Она тоже намучилась со сломанной ногой. Наверное, не меньше, чем он.
– Я хочу отдохнуть. – Теперь он смотрел прямо на нее. – Съездить куда-нибудь.
– Витя, – отказываясь верить услышанному, уставилась на него Наташа, – ты хочешь поехать… один?
До сих пор никому из них никогда не приходило в голову отдыхать поодиночке. Наташа вообще считала, что, когда кому-то из супругов требуется «отдохнуть» от семьи, самое правильное – немедленно пойти и развестись. Семья на то и семья, чтобы вместе было лучше, чем одному.
– Может быть, обойдемся без сцен? – Он повысил голос и огляделся, словно вспомнив, что они не у себя на кухне.
– Разве я устраиваю сцену? – удивилась Наташа, раздумывая, что же она скажет родителям, если Виктор уедет в отпуск один. У них в семье такое было совершенно невозможно.
– Я что? Не имею права отдохнуть? – Теперь он говорил почти шепотом, и Наташе показалось, что он шипит. Ей даже стало за него стыдно.
– Имеешь, – бесстрастно сказала она и удивилась собственному спокойствию.
Интересно, а заказывать путевку он поручит ей или все-таки будет хлопотать сам? До сих пор их отдыхом всегда занималась Наташа.
– Что ты молчишь? – с вызовом спросил он через несколько минут.
– А что я должна тебе сказать? – не поняла Наташа.
– У нас сегодня все-таки особый день. Зачем мы вообще сюда пришли?
– Не знаю, – развеселилась она. – Тебе видней. Это же была твоя идея.
– Слушай, это просто невозможно… – Он швырнул вилку на стол и снова огляделся по сторонам. Никто не обращал на них внимания. – Ты можешь хотя бы раз в году не портить мне настроение?
– Я стараюсь, – серьезно ответила Наташа.
Потом он еще что-то говорил, но она уже почти не слушала и старалась никак не реагировать на его упреки. Она действительно не представляла, как объяснить родителям, что ее муж решил от нее «отдохнуть».
Она смотрела мимо Виктора, стараясь не встречаться с ним взглядом, и только поэтому обратила внимание на проходивших мимо их столика мужчин. В одном из них, к собственному удивлению, она узнала замдиректора Выдрина и даже попыталась ему кивнуть, но тот смотрел прямо перед собой и Наташу не видел. А вторым был этот самый, из налоговой.
Сидевшая неприятной занозой мука ускользающего воспоминания, где же она видела толстого дядьку, улетучилась, и Наташа сосредоточилась на работе.

 

Анатолий Константинович проснулся среди ночи с восхитительным чувством полной уверенности в собственных силах и собственном успехе. Он подумал даже, что находится в полной гармонии с окружающим миром. Про эту гармонию ему все пыталась рассказать Маша Завьялова, смешливая черноглазая художница, с которой он познакомился, когда она делала сайт их фирмы. Идея заказать оформление сайта профессионалам, а не пытаться сляпать самим, абсолютно не умея этого делать, принадлежала ему. Петр тогда только равнодушно кивнул – как знаешь. Сапрыкина этот вопрос совсем не волновал, вот к описанию выполняемых фирмой работ он относился очень серьезно, придирался к каждой запятой, по многу раз правил формулировки и тем самым раздражал Выдрина ужасно. А какими буквами будет написан текст и на каком фоне, Петру было безразлично. Анатолий же, наоборот, считал, что сайт – это лицо фирмы и дизайн должен быть безупречным.
Он тогда сам дотошно рассматривал варианты проекта, которые готовила для него Маша. Завьялова была профессиональной художницей, окончила какое-то известное училище и, в отличие от большинства современных дизайнеров, работала мастерски. Анатолий оценил, как она сразу схватывала его еще ему самому не до конца ясные желания и не раздражалась, без конца переделывая одно и то же. Это его даже слегка раздражало – его не то чтобы устраивало, когда работникам не нравились его указания, просто он считал это вполне естественным и свою роль начальника-барина любил.
Сайт получился отличным, даже Петр удовлетворенно хмыкнул, рассматривая строгие кадры.
Маша влюбилась в Выдрина быстро и так пылко, что он даже удивился, все-таки не девочка-студентка. Она смотрела на него доверчивыми восхищенными глазами, и он чувствовал себя умным и добрым волшебником, почти богом, как любой человек, на которого кому-то пришло бы в голову молиться. Сначала такое абсолютное поклонение его удивляло и радовало, он даже подумывал о женитьбе, но очень скоро стало вызывать скуку, а потом и раздражение. И он, старающийся никогда не обижать женщин, от Маши постарался деликатно отделаться.
Судьба обошлась с несчастной женщиной сурово. Она очень рано, не то в восемнадцать, не то в девятнадцать лет, родила дочь. Муж ее, которому тоже было не то восемнадцать, не то девятнадцать, по-видимому, никогда на ней не женился бы, если бы не эта самая дочь, и буквально через несколько месяцев благополучно и навсегда исчез из ненужной ему семьи, а Маша сполна познала все прелести одинокого материнства. Анатолий даже подозревал, что, кроме мужа в далекой юности, других мужчин у нее не было.
Как ни странно, Маша свою жизнь несчастливой не считала, увлекалась восточными школами здоровья, была уверена, что прилично зарабатывает – хотя какие там деньги, смех один, – всему радовалась, все неприятности считала временными и даже никогда ни на кого не обижалась.
– Толенька, люди такие, какие есть, – объясняла она Выдрину. – Если мне человек не нравится, я стараюсь с ним не общаться. Ну зачем с кем-то ругаться или мстить? Зачем носить в себе обиду или злость?
Выдрин этого не понимал и сначала даже считал, что она врет. Приукрашивает себя. Но потом уверился, что не врет. А вот понять ее так и не смог. Он сам никому и никогда ничего не прощал. Никому и никогда. И Петру, уверенному в себе и в своей жене, он не простит этой уверенности. Он ему докажет, что тот совсем не хозяин жизни, каковым привык себя считать.
Неделю назад Маша позвонила с просьбой посмотреть дочкин компьютер. Анатолий был уверен, что это только предлог для встречи, и ему было неловко за нее – давно уже должна была понять, что он от нее устал и перспектив у нее никаких нет, но отказать бывшей любовнице в просьбе он не смог, в конце концов, ему эта просьба практически ничего не стоила, и он поехал к Маше домой.
Компьютер действительно оказался заражен новым вирусом, и Анатолий этому обрадовался – слава богу, значит, она не выпрашивает его внимания, как милости. Он, в общем-то, не любил, когда люди себя унижают. Возился он с компьютером долго, часа три. Маша поила его чаем и все порывалась накормить, но Выдрин отказался.
Пятнадцатилетней дочери дома не было.
– У подруги, – объяснила Маша, – занимаются. У них контрольная завтра по алгебре.
Соблазнить его она не пыталась, и этому Анатолий тоже был рад. Не хватало ему еще бояться неожиданно появившегося подростка. В общем-то, вечер прошел неплохо, Выдрин даже обнаружил, что соскучился по Маше, и решил, что рвать с ней окончательно повременит. Зачем? Приятная женщина, легкие, ни к чему не обязывающие отношения… К тому же, когда тебя обожают, это не только утомительно, но и приятно. А злоупотреблять обожанием он ей не позволит.
Он и сам не понял, зачем начал разглядывать в компьютере смешные девчачьи фотографии. Машину дочь он узнал сразу, девочка оказалась очень похожей на мать. Фотографии были плохие, скорее всего, снимали на мобильный телефон, но смотреть на юные лица было приятно, и он открывал файл за файлом, пока не замер, пораженно уставившись на экран. Девочки, светлые лица которых он только что наблюдал, проводили время так, что он никогда бы в это не поверил, не увидев этих кадров. Пьяная компания, опрокинутые бутылки, расстегнутые блузки. Даже всегда считающий себя циником, Анатолий почувствовал жгучее желание отхлестать по щекам незнакомую девчонку, так похожую на свою нежную и мужественную мать. Он бы, наверное, немедленно позвал Машу, не подозревающую о веселых похождениях собственного чада, если бы не узнал среди наглых пьяных рож недавно уволенного программиста Озерцова. Почему-то после того, как он увидел Бориса и, потрясенный этим, подумал, какой Москва все-таки маленький и тесный город, желание лезть в эту абсолютно не касающуюся его историю бесследно пропало. Маша взрослая женщина, сама разберется, что ей делать с дочерью.
К тому же у него есть свое «дело», которое вот-вот должно начаться, и отвлекаться на чужие проблемы он просто не мог.
Он, сам не зная зачем, переписал фотографии с веселой вечеринки на флэшку, чмокнул любовницу и уехал домой, почти сразу забыв и про снимки, и про Машину дочь, и про саму Машу.
На следующий день, припарковав машину на стоянке около офиса, он увидел явно поджидавшего его Озерцова. Выдрин чуть не поверил в невозможное – что тот каким-то непостижимым образом узнал, что он, Анатолий, имеет отношение к несовершеннолетней девочке, развлекавшейся в Бориной компании. А когда наглый и испуганный Озерцов, стараясь выглядеть значительным и бесстрашным, стал пугать его, Анатолий с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Сразу согласился заплатить Озерцову, вполне понимая грозных хищников, не отказывающих себе в удовольствии поиграть с беззащитной дичью. Сейчас Анатолий Константинович жалел, что не намекнул зарвавшемуся сопляку на его шалости с девочками-школьницами. Впрочем, у него еще будет время пообщаться с недоумком-программистом. И деньги, которые тот от него получил, Борис вернет ему все до копейки. Анатолий улыбнулся, представив себе физиономию парня, когда тот увидит забавные фотографии. Он, Анатолий, не Маша. Он обид не прощает.
Может быть, и к лучшему, что Озерцов не выполнил его… указаний. Ничего же страшного не произошло. В конце концов Петра сейчас в Москве нет, а потом Калганова будет ему уже не страшна.
Выдрин мягко погрузился в сон и проспал непривычно долго.
К офису он приехал, когда рабочий день уже давно начался, и это тоже было к лучшему: пусть все самое неприятное произойдет без него. Дашу жалко, конечно, но она давно не девочка, должна хоть какие-то мозги иметь.
Он припарковал машину на привычном месте, пискнул ключом, дернул дверцу, проверяя замок, и остановился, тупо уставившись на автомобиль рядом.
Это не мог быть джип Петра, Сапрыкин в Сочи, Анатолий сам только вчера днем с ним разговаривал, но джип маячил перед глазами, и мерзкое слово «знамение» засверлило в мозгу запоздалым ужасом.
Выдрин смотрел на номерной знак грязной по ненастной погоде машины, и ему казалось, что скованные страхом мышцы навсегда перестали его слушаться. Нужно было немедленно уходить отсюда, но он не мог пошевелиться.

 

Озерцов еле дождался, когда мать уйдет на работу. Вообще-то она не слишком ему докучала, даже наоборот, мать Борис любил, к советам ее прислушивался, а солидную должность в мэрии уважал. Но сегодня утром видеть ее не хотел. После вчерашнего ошеломляющего страха отвечать на вопросы матери он бы просто не смог.
Борис потрогал разбитую губу и поморщился. Сегодня утром ему повезло: мать, всегда спавшая очень чутко, не проснулась, когда совсем ранним утром ему пришлось выйти из квартиры. Конечно, он соврал бы что-нибудь с ходу, не впервой, но нервировать ее лишний раз не хотел.
Сейчас, когда все вчерашнее было уже позади, когда он знал, что ничего страшного ему больше не грозит, ждать ухода матери, лежа на удобном диване, было почти приятно. Если бы он был верующим, он, наверное, благодарил бы бога за то, что жив и не в тюрьме, но в бога Борька не верил, пялился в потолок и прислушивался, когда хлопнет входная дверь.
Отца Борис почти не знал и никогда об этом не жалел. Тот бросил семью, когда сыну было всего четыре года. Сначала по нескольку раз в год папаша приезжал, привозил игрушки, водил маленького Борю в зоопарк или еще куда-нибудь, но сын не только не выражал восторга от встречи с ним, но и уходить из дома, как правило, не хотел, а если и уходил, то сразу начинал тянуть папеньку обратно. У него была мама, и этого ему вполне хватало. Боре исполнилось лет десять, отец пытался вернуться в семью, но мать этот вариант всерьез даже не рассматривала и выставила кающегося бывшего мужа за порог так быстро, что сын даже испугаться не успел. Сейчас Борис разговаривал с папенькой дважды в год: в собственный день рождения – тогда тот звонил, и в день рождения отца. Тогда уже приходилось звонить самому Борису.
– Что бог ни делает, все к лучшему, – говорила мать. – Не брось он меня тогда одну с тобой на руках, я бы так и была никем. Торчала бы до сих пор инженером в своем НИИ. А сейчас я вполне успешная женщина. Мне бы фигуру получше, и я стала бы самой счастливой.
– Нормальная у тебя фигура, – успокаивал сын. Вообще-то он не понимал, как в ее возрасте можно думать о фигуре. Какая разница, что у тебя за фигура, когда лет тебе… Ого-го. За сорок.
Наконец звякнула открываемая щеколда, и дверь негромко хлопнула. Он еще полежал немного и поплелся в ванную – посмотреть на разбитую физиономию. Покрутил головой перед зеркалом – ничего, сойдет. Думал, что будет хуже.
Сейчас он не мог понять, как еще вчера делал то, о чем нормальный человек и думать никогда не станет. Как будто бес его попутал.
На кой черт ему Александринины деньги? Своих, что ли, не заработает?
После окончания института он просил мать устроить его в какую-нибудь фирму, откуда легко, как по лестнице в подъезде, можно было бы подниматься в должности со ступеньки на ступеньку. А она все убеждала его, что сначала нужно приобрести хорошую инженерную квалификацию, а потом уж думать о карьере. И убедила. Только ничего хорошего из этого не вышло. Работать у Александрининого мужа ему было неинтересно и трудно. Правда, Петр Михалыч много раз говорил, чтобы Борис обращался за помощью, если возникнут проблемы, но делать это было стыдно, – он что, двоечник какой-нибудь? – и последние два месяца Борис со дня на день ждал увольнения. И дождался. Он тогда здорово разозлился и на Петра, и на Александрину, и на мать. И на себя за то, что потерял столько времени впустую, ни на метр не приблизившись к заветной мечте – солидной должности, шикарному кабинету и синеглазой секретарше.
Он прошел в прихожую осмотреть куртку – не порвана ли. Куртка оказалась целой, только очень грязной. Он зачем-то потряс ее, и на пол вывалился Наташкин телефон.
Калганова ему нравилась. Если бы она не была такой старой – лет тридцать, ну может быть, чуть меньше, – он бы, наверное, за ней приударил. Она сильно отличалась от девчонок, с которыми они с Максом тусовались в ночном клубе. Те были простые, веселые, без комплексов. Матерились, как пьяные матросы. Борис случайно узнал, что они школьницы, думал – продавщицы с рынка.
Калганова была похожа на жену Пушкина из школьного учебника. Лица вроде и разные, но что-то неуловимо похожее есть.
Озерцов поднял телефон и покрутил в руках. Нужно вернуть. Он, конечно, преступник, но не вор.
На улице было, как всегда в последние дни: серость да туман. Озерцов постоял около грязной «Нивы». Нужно бы машину вымыть, но какой смысл по такой погоде? Через час точно такая же станет. Обвел взглядом безлюдный двор, вздохнул и уселся за руль.
До офисного здания езды было всего ничего. Очень не хотелось встретить кого-то из знакомых, и ему повезло, не встретил.
– Привет. Озерцов. Спустись на минутку. – Он позвонил Калгановой по внутреннему телефону, висевшему в холле перед пропускными турникетами. Когда работал здесь, внутренним телефоном почти не пользовался, а Калгановой и вовсе ни разу не звонил, но номер откуда-то знал.
Наташка вроде бы замялась, и Борис вспомнил, что он преступник, и она может просто брезговать с ним разговаривать. Или бояться. Нормальные люди всегда стараются держаться подальше от бандитов.
– Сейчас, – спокойно сказала она и положила трубку.
Она появилась почти мгновенно, видно, лифт подошел сразу. И он опять подумал, что она похожа на жену Пушкина.
Свой телефон у него в руках Наташа увидела сразу и тут же взяла, почти выдернула. Нужно было уходить, но она почему-то медлила.
Борис молчал, и только когда она уже повернулась, чтобы уйти, неожиданно заговорил:
– Ты не думай…
Ему хотелось сказать, что они ничего плохого Сереже не сделали бы. Они же не бандиты. То есть бандиты, но…
– Я не думаю, – перебила она, и он был уверен: Наташа поняла все, что он хотел сказать.
Она еще помедлила немного, словно замерла, приложила пропуск к глазку турникета и исчезла у лифтов.
Озерцов постоял на крыльце, вдыхая влажный воздух.
Сейчас ему было наплевать, увидит его кто-то с разбитой рожей или нет.
Никого из знакомых он не встретил.

 

Вчера ужас от того, что рассказал Петр, настолько лишил Александрину способности соображать, что она почти забыла о том мерзком, что с ней случилось, и даже о том, что это теперь не только ее, Александрины, отвратительная тайна, а почти всеобщее достояние, а значит, ее жизнь кончилась, и впереди маячит нечто темное и пугающее.
Появившись с сыном на пороге, Петр, молча показав глазами на Сережу, предостерег – не при нем, потом. А позже, когда она, замерев от ужаса, слушала невероятную, немыслимую историю и все пыталась прижать к себе Сережу и никогда его не отпускать, ей стало не до выяснения отношений.
Совсем ранним утром, почти ночью, когда Петр собрался на работу, они ни словом не обмолвились о том, что они больше не муж и жена, а непонятно кто. И что с ними будет дальше, неизвестно и страшно. Александрина пожарила мужу большую яичницу, достала из холодильника колбасу и сыр и села с чашкой чая на свое привычное место за кухонным столом – у окна. И ей казалось, что этим утром все идет как всегда, если бы не тягостное молчание и не невозможность даже украдкой посмотреть на сидящего напротив мужа. И потом, когда Петр одевался в прихожей, а она стояла рядом, тоже было все как всегда, разве что он не поцеловал ее, как обычно, уходя на работу.
Все было как всегда, но они оба знали, что конец их жизни уже наступил, что вернуться назад невозможно и они оба никогда на это не пойдут.
Александрина тихонько заглянула в комнату сына, постояла, глядя на бледное личико, и машинально сложила стопкой какие-то разбросанные бумажки.
Когда Сереже исполнилось восемь месяцев, Александрина нашла ему няню, молодую симпатичную девушку Тоню, веселую, смешливую студентку-вечерницу института управления. Тоня приходила днем часа на три-четыре, гуляла с Сережей, играла с ним, пыталась читать еще совсем крошечному ребенку сказки, а Александрина садилась работать: кроить, шить, рисовать. Тоня никак не могла взять в толк, зачем ее красавица хозяйка, стоит только ей, няне, появиться в дверях квартиры, немедленно кидается к грудой лежащим на столе тканям. Зачем ей, женщине далеко не бедной, жене предпринимателя, обшивать каких-то старых дур? Тоня не понимала, а Александрина затруднялась это ей объяснить.
К тому времени она снова стала самой собой, опять сделалась красивой, как раньше, даже еще лучше, потому что фигура ее приобрела плавную женскую округлость, а талия вновь стала тонкой, длинные ноги – ровными и стройными, и даже сама Александрина, всегда относившаяся к себе неоправданно критично, не могла не признать, что красива по-настоящему, без изъянов.
А вот страх потерять Петра почему-то не исчез. То есть он перестал быть таким острым и всеобъемлющим, теперь он черной тенью притаился где-то в глубине сознания и напоминал о себе только изредка, но не менее мучительно, чем прежде.
Наверное, если бы Петр говорил ей, какая она красавица, как он гордится ею и еще что-нибудь такое же глупое, но очень приятное, страх совсем прошел бы, но он ничего такого не говорил. Вернее, говорил, но неохотно и редко, только когда она сама из него это вытягивала.
– Нравится? – спрашивала Александрина, вертясь перед ним в новом платье.
– Угу, – хвалил он, не поднимая глаз, – здорово!
– А я? Я тебе нравлюсь?
– Конечно, – удивлялся он, все так же не поднимая глаз, – ты что, сама не знаешь?
– Не знаю, – мрачно отвечала Александрина.
Тут он, как правило, улыбался, хватал ее в охапку, мял новое платье, отрывая жену от пола, и назидательно говорил:
– Ну так теперь знай!
А Александрине хотелось, чтобы он говорил другое: что она лучшая на свете, что он не может без нее жить, что она его судьба и его счастье.
Ей хотелось, а он не говорил.
Он уходил в свою фирму, в свою жизнь, встречал там молодых и умных женщин и беседовал с ними про матобеспечение, про драйверы, про вирусы и системы и еще про что-то умное и таинственное, о чем Александрина имела весьма смутное представление и что казалось ей непостижимой мудростью. Он уходил, а она оставалась дома. Клуша клушей.
Ей не хотелось быть клушей. Александрина знала, что она настоящий Мастер. Художник.
И она начала шить всем желающим, и радовалась вместе с мгновенно преображающимися в ее творениях женщинами, и гордилась собой, и справедливо считала свою одежду произведением искусства.
– Я мастер, – хвалилась она Петру.
– Угу, – улыбаясь, хмыкал он, – мастерица.
– Петя! – обижалась Александрина на дурацкую «мастерицу». – Я – мастер. Понимаешь? Настоящий художник.
– Мастер, мастер, – успокаивал он ее, все так же улыбаясь, а потом все-таки ехидничал: – Мастерица.
Тут Александрина не выдерживала и начинала смеяться вместе с ним.
Но обида оставалась. Получалось, что то, чем занимается он, чем занимаются женщины в его фирме, есть настоящее, стоящее дело, а она, Александрина, – так, «мастерица».

 

– Пойдем покурим, – позвонив подруге по внутреннему телефону, позвала Юля.
– Пойдем. – Наташа достала сигарету и отправилась в курилку – на пожарную лестницу.
Глаза у подбежавшей Юльки так горели, что Наташа невольно заулыбалась:
– Сногсшибательные новости?
– Угу, – промычала Юля, закуривая и зачем-то воровато оглядываясь по сторонам, как будто и так не видела, что никого рядом нет.
– Ну давай, – поторопила Наташа.
Юля приблизилась к ней почти вплотную и зашептала:
– Я сейчас в буфет спускалась, ждала лифта, он опять только один работает. Черт-те что! Никогда лифты нормально не работают!
– Юль, ну давай рассказывай. – Наташа и без нее знала, что работу лифтов почему-то до сих пор не могут наладить, хотя здание сдано в эксплуатацию несколько лет назад.
– Ну вот. Тут подходит Петр с этим, из налоговой. А у дядьки этого вид совершенно пришибленный, как будто он милостыню просил, а ему отказали. А Петр ухмыляется, ну не то чтобы ухмыляется, разговаривает вежливо, но чувствуется, что издевается. «Приходите, пожалуйста, мы всегда вам рады», – удачно скопировала директора Юля. – Я надеюсь, – имя какое-то назвал, не помню, – в курсе вашего визита? Дядька несчастный стоит, молчит. Что-то он против нашей фирмы затевал, это точно.
– Я его на той неделе в ресторане видела. С Выдриным. Замдиректора сделал вид, что меня не видит. Правда, может, и действительно не видел.
– Да ты что! – ахнула Юля. – Вот это да! Слушай, нужно Сапрыкину об этом сказать.
– Да ну, глупо как-то.
– Ничего не глупо! Должен же Петр быть в курсе, кто под него копает.
– Юль, мы вообще не знаем, копает под него кто-то или нет. Если человек из налоговой пришел, это еще ничего не значит.
– Да ты бы видела, как Петр с ним разделался! Точно тот какую-нибудь пакость затевал, к бабке не ходи. Наташа! А как Сапрыкин вообще тут очутился? Он же в Сочи должен быть, ему девчонки при мне билет заказывали. Узнал, что ли, от кого-нибудь, что налоговая прибудет?
– От Дарьи, – предположила Наташа.
– Я же тебе говорила, что на ней лица нет. Наверное, она каким-то боком тут замешана. То-то Выдрин около нее последнее время вертелся. Раньше они только здоровались, а тут он к ней зачастил по нескольку раз в день. Точно, Наташ, так все и было.
– Юля! Ну что ты придумываешь! Мы ничего не знаем. Зачем вообще Выдрину копать под фирму? Ему что, живется плохо?
– Не знаю. Но что-то здесь не чисто, помяни мое слово. А Петру сказать надо. Если ты не хочешь, я сама ему скажу.
– Ладно, – сдалась Наташа, – скажу.
Они выбросили окурки, и Наташа направилась к кабинету директора.
– Дарья Викторовна, здравствуйте. А Петра Михайловича нет? – заглянув в кабинет, спросила Наташа, прекрасно видя, что, кроме одиноко стоявшей у окна Дарьи, там никого нет.
Бухгалтер молча покачала головой. А ведь на ней действительно нет лица, подумала Наташа. Сейчас на Дарье словно лежала печать бесконечной усталости, как вчера на Петре Михайловиче, когда он приехал за Сережей в квартиру Вадимовой тети.
– Извините, а вы не знаете, где его найти?
Дарья опять молча покачала головой и отвернулась к окну.
– Нет его? – спросила любопытная Юля у Наташи, когда подруга закрыла дверь кабинета.
– Нет. А Дарья и в самом деле какая-то расстроенная.
– Я тебе говорю, в аферу впуталась. Иначе с чего бы ей расстраиваться?
– Мало ли с чего… Может, дома не все в порядке, болеет кто-нибудь или с мужем поругалась.
– Да ладно тебе! С мужем поругалась! У нее муж подкаблучник, ты бы слышала, как она с ним разговаривает! Купи то, купи се, отдает приказы как прислуге. Я же с ней почти год в одной комнате сидела, наслышалась.
– Ну что ты, Юль! Я его сто раз видела, он раньше за ней часто заезжал. Нормальный, спокойный, на Петра чем-то похож. Совсем не подкаблучник.
– Подкаблучник, и не спорь!
Юля еще потопталась под дверью кабинета, но возможности что-то разведать про наезд налоговой не было, и подруги разошлись по рабочим местам.

 

Он ехал по набережной Яузы почти вплотную за грязной «Нивой». Ненависть за пережитый страх, за неопределенность будущего была настолько ослепляющей, что он почти перестал соображать. И хотя в главных его бедах сопляк в «Ниве» был не виноват, и он прекрасно это понимал, желание выплеснуть свою ненависть не давало ему оторваться от зеленой машины. Он чувствовал, что водитель давно его заметил и теперь переполнен страхом, как он сам переполнен ненавистью, и это принесло ему хоть какое-то облегчение. Он напоследок еще постарался прижаться к зеленому боку машины и, уже обогнав ее, в зеркало увидел, как та закружилась на дороге.
Проехав метров триста, он припарковался и спокойным прогулочным шагом, не позволяя себе проявить внешнюю нервозность, пошел назад.
У пробитого бетонного ограждения Яузы уже собиралась реденькая толпа. Он тоже подошел и равнодушно смотрел на торчащую из воды ставшую чистой крышу зеленой «Нивы». Такого он не ожидал и даже не знал, рад этому или нет.
Не быстро, не привлекая чужого внимания, вернулся к машине, внимательно осмотрел ее – ни одной царапины, посидел за рулем, стараясь окончательно успокоиться, и медленно тронулся, вливаясь в поток.

 

За Калгановой захлопнулась дверь, и Дарья отвернулась к окну.
На первом курсе Даша была влюблена в Игоря Совенко, высокого черноволосого красавца из их группы. У Игоря были необыкновенной красоты синие глаза, он играл в большой теннис, отличался исключительно правильной речью, не допускал никакого сленга, что среди студентов было явлением очень редким, и был безукоризненно вежлив. Девочек в аудиторию пропускал вперед, заболевших спрашивал о здоровье, а на институтских вечерах приглашал танцевать самых некрасивых, впрочем, не давая им повода надеяться на его повышенное внимание. Говорили, что мать у Совенко известная журналистка, а отцов великое множество. То есть биологический отец, конечно, у Игоря был один, просто мама его меняла мужей чаще, чем другие люди изношенную одежду. К институту Игорь подъезжал на дорогой иномарке, одежду носил такую, о которой другим и мечтать не приходилось, учился блестяще, а на всеобщее девчачье обожание внимания никакого не обращал.
Даша была влюблена в Игоря, на лекциях старалась сесть к нему поближе и очень страдала, видя с его стороны абсолютное равнодушие. Теперь она понимала, что ничего хорошего, обрати тогда Игорь на нее внимание, не получилось бы. На пятом курсе темноволосый красавец женился на дочери одного из руководителей какой-то мелкой политической партии, во множестве появившихся в стране к тому времени. Потом Игорь женился на еще чьей-то дочери, потом на чьей-то еще, с каждым разом поднимаясь по социальной лестнице все выше и выше, и сейчас Дарья иногда даже видела его в телевизоре.
Герку Гладышева Даша тогда совсем не замечала. Он был на полголовы ниже Игоря, ходил вечно какой-то помятый, пострижен был плохо, говорил мало и неохотно, и Даша долгое время думала, что он не москвич, а ко всем «не москвичам» она относилась тогда с некоторым снисхождением. Страдая от любви к Игорю, лекции Даша записывала плохо, и перед летней сессией поняла, что сессию эту может не сдать. Она вертела в руках свой тоненький конспект по высшей математике и косилась на толстые мятые тетради случайно оказавшегося рядом Гладышева.
– Проблемы? – неожиданно спросил тот, слегка на нее покосившись.
Дарья утвердительно кивнула, чуть не плача. Тогда он повернулся к ней и молча ждал, когда она заговорит. И неожиданно Даша поняла, что проблем у нее больше нет, потому что сидящий рядом невзрачный Гладышев решит все ее проблемы.
После занятий они отправились к нему домой, и Даша узнала, что он самый что ни на есть коренной москвич, что мама у него хирург-онколог, а отец профессор-химик, а не какой-нибудь забулдыга, как можно было подумать, глядя на Геркины дешевые джинсы.
Гладышев внятно и доходчиво объяснял ей все, чего она не понимала, и они ели испеченные его мамой пирожки, и оказалось, что молчаливый Герка знает много такого, о чем Даша и представления не имеет, например, о редких минералах, лежавших на многочисленных книжных полках. Даше было с ним так легко и интересно, что она ни разу даже не вспомнила об Игоре, а на следующий день, придя на лекцию, испугалась, что Гладышев сядет не с ней, а с кем-то еще. Георгий сел с ней и всегда сидел рядом до самого окончания института.
Даше всегда было с ним легко и интересно, и все было бы прекрасно, если бы она не то чтобы его стеснялась – нет, конечно, любому ясно, что он умен и начитан, что ему присуща настоящая интеллигентность старой московской семьи, просто она не могла им гордиться. Парень как парень, ничего особенного. Он не только не играл в теннис, он даже танцевать не умел, а учиться танцам категорически отказывался, и Даша не могла ходить с ним на дискотеки. Вернее, могла, и он всегда сопровождал ее, когда она с подружками отправлялась в какой-нибудь клуб, просто никакого удовольствия такое сопровождение ей не доставляло, поскольку шумных компаний Герка терпеть не мог, в разговорах участия почти не принимал и отбывал пребывание на дискотеке как повинность.
Он долго не мог понять, чем ей не нравится его одежда. Впрочем, Дарья подозревала, что не понял до сих пор.
– Ты что, джинсы на рынке покупаешь? – спрашивала она, неодобрительно косясь на его облезлые колени.
– Ну да, – удивлялся он. – А где же их еще покупать?
– В магазине, – объясняла она, подозревая, что Герка над ней просто смеется. – В хорошем магазине.
– Зачем? – опять не понимал он.
– Чтобы выглядеть достойно, – начиная терять терпение, фыркала Даша.
– Ты определяешь достоинство человека по штанам?
– И по штанам тоже! – взрывалась она. – Человек должен быть одет хорошо. Дорого. Чтобы все его уважали. Ты можешь быть семи пядей во лбу, но если на тебе дешевая одежда, то и цена тебе полкопейки.
На этом, как правило, разговор заканчивался, потому что Герка словно переставал ее слышать. Признавать очевидную истину он так и не хотел и ходил черт-те в чем, пока она сама не стала покупать ему одежду.
Или вот стрижка! Волосы у него были густые, даже вились немного, и стильная стрижка вполне могла бы придать ему модный и ухоженный вид.
– Пойди в хорошую парикмахерскую, – просила Даша. – Ну что ты ходишь, как беспризорник в фильме про ЧК.
– А я вообще в парикмахерские не хожу, – объяснил он. – Ни в хорошие, ни в плохие.
– Как? – ахнула она. – А кто же тебя стрижет?
– Мама. Если хочешь, ты постриги.
Он так ни разу и не пошел в салон, и Дарье в конце концов пришлось овладеть парикмахерским искусством.
Собственно, ей не удалось переменить его ни в чем. Он не ходил в парикмахерские, он работал на проклятом заводе, забывал подавать ей пальто, а когда они ходили в театр, у нее мгновенно портилось настроение, потому что видеть его кислую физиономию было просто невыносимо.
Она знала, что он очень ее любит.
Она знала, что на него всегда можно положиться.
– Петр Михалыч, – неожиданно спросила Дарья вошедшего директора, – вы в театр ходить любите?
– В какой? – не понял он.
– Ну… не знаю. Вообще в театр.
– Нет. Терпеть не могу.
– А когда жена просит, ходите?
Тут он задумался, взявшись рукой за спинку кресла, на которое собирался усесться, как будто не знал, ходит он в театр или не ходит.
– Она не просит. Она знает, что я этого не люблю.
Он наконец уселся в вертящееся кресло и отвернулся к компьютеру, а Дарья вышла из кабинета.
Петру очень хотелось позвонить домой. Позвонить просто так, услышать мелодичный Александринин голос. Забыть о том, что она уже не жена ему. Ему казалось, что он знает о ней все, а он не знал главного – что он ей не нужен. Ненависть, которой он так боялся, так и не появилась, а были только жалость к ней и страх. Ему было страшно за нее, потому что она, умная и добрая, выбрала себе человека настолько ничтожного, что, казалось, не видеть этого просто невозможно. Он знал, что должен сказать ей об этом, и понимал, что никогда не скажет. И за себя ему было страшно, потому что без нее жизнь не имела никакого смысла и казалась только долгой чередой наполненных пустотой дней.
Петр Михайлович смотрел на захлопнувшуюся за Дарьей дверь и уговаривал себя начать работать. Потом решительно протянул руку к телефону и набрал свой домашний номер.

 

– Наташ! – распахнув дверь в ее комнату, громко позвал Морошин: – Выйди на минутку!
Наташа выбралась из-за стола и уже перед дверью прошипела:
– Ты что, спятил?
Громко разговаривать в их офисе было не принято. Если кому-то требовалось что-нибудь обсудить, шли в переговорную или на кухню. А просто так никто не орал, даже по телефону старались говорить тихо, никому не мешать.
Тут он схватил ее за руку, почти выдернул из комнаты и подтолкнул к курилке. Покрутил головой и зачем-то посмотрел на потолок.
– Нет, ты точно спятил, – решила Наташа. – Ну и полоса пошла – сплошные чудеса.
– Озерцова убили, – наклонившись, прошептал он ей почти в ухо.
– Что-о?!
Стас смотрел куда-то в сторону, и опять Наташе стало странно, что она совсем недавно считала его «молодежью». Никакая он не «молодежь», умный и серьезный парень.
– Я приехал утром, смотрю, Борька на крыльце стоит.
– Ну да, – подтвердила Наташа, – он ко мне приезжал. Телефон вернул.
– А он что, видел, как ты Сережу забирала?
– Выходит, видел.
– А Петру ты сказала, что это Озерцов все затеял?
– Сказала, конечно. И про тебя сказала.
– Ну, в общем, я решил за Борькой проследить. Сам не знаю, зачем. Но когда машину завел, он уже уехал. Не иначе, как судьба подсказала, чтобы я работать шел. Я и пошел. Только что-то мне покоя не давало. Короче, снова спустился вниз и поехал к нему домой. Еще прикинул, как лучше ехать, по Яузе или переулками. Поехал по Яузе.
Тут он снова посмотрел на потолок, а потом в сторону.
– Смотрю, слева толпа народу, и техника работает. Короче, его машину из воды доставали. А самого в «Скорую помощь» затаскивали. Это он, точно, я видел. И «Нива» его.
– Господи, ужас какой! А почему ты решил, что его убили? Может, он сам?.. Не справился с управлением?
– Не мели ерунды! Это как надо с управлением не справиться, чтобы ограждение пробить? Да и мужики говорили, что подрезали его. Нет, Наташ, его грохнули.
– Стас! Да мало ли кто мог его подрезать. Как будто сам не знаешь, сколько придурков на дорогах!
– Очень уж совпадение странное, – помолчав, процедил Стас.
– Ты думаешь… Петр? Стас, этого не может быть! Этого не может быть… – Ее вдруг зазнобило от ужаса, ведь Петра Михайловича не было на месте, когда они с Юлей его искали.
– Почему не может? – Стас наконец-то посмотрел на нее.
– Петр Михалыч нормальный! Он не убийца, – твердо сказала она, но сама прежней уверенности уже не чувствовала.
Наташа метнулась в комнату, подхватила сумку, сорвала с вешалки куртку и бросилась к лифту.
– Дружка его предупредить хочешь? – мгновенно оказавшись рядом, догадался Стас.
Она кивнула. Отвечать у нее не было сил.
Он тоже кивнул, то ли соглашаясь, что решение правильное, то ли просто так.
Всю дорогу до озерцовского дома они молчали.

 

Александрина не ожидала, что Петр позвонит, но он позвонил, и снова ей показалось, что все у них в жизни как всегда, и от этого стало еще мучительнее и страшнее.
Она в очередной раз прошлась по квартире, радуясь, что Сережа, заснувший только под утро, еще спит и можно слоняться из комнаты в комнату, ни о чем не думая.
Когда Сереже исполнилось два года, у Александрины уже появилось свое ателье, совсем крошечное, но от клиентов отбоя не было, и она чувствовала себя хозяйкой. У нее было свое «дело», подчиненные, она старалась быть «строгой, но справедливой» и зарабатывала ничуть не меньше Петра. И он, хотя и посмеивался над ней иногда, профессиональные качества жены уважал, это она знала. И когда Сережу не с кем было оставить, безропотно брал его с собой на работу, понимая, что в ателье, где толпятся заказчицы, идут примерки, ребенку совсем не место.
Александрина тогда еще не совсем привыкла к роли успешной деловой женщины, роль эта ей очень нравилась, и на всех других, которые не являлись «хозяйками», она смотрела немного свысока. Конечно, в общении это никак не проявлялось, Александрина всегда вела себя безупречно вежливо и доброжелательно, но внутреннее ощущение превосходства имело место быть.
Это ощущение пропало сразу и навсегда, когда однажды, приехав в фирму мужа за сыном, Александрина увидела Петра и Сережу с Наташей Калгановой. Калганова, тогда еще совсем молоденькая, только после института, увлеченно обсуждала что-то с Сережей и тыкала пальцем в экран компьютера, и смеялась, и Сережа тоже смеялся, а Петр склонился над ними со снисходительной улыбкой. И в этой сцене, которую Александрина наблюдала, стоя в дверях – тогда все сотрудники еще сидели в одной комнате, а сама фирма ютилась на первом этаже жилого дома, – было что-то семейное, домашнее. И очень оскорбительное для Александрины, потому что сама она показалась себе лишней в этой почти семейной идиллии. Трое у компьютера даже показались ей похожими, как родные. И потом, когда Калганова увидела Александрину, – а она увидела ее первой, раньше Петра и Сережи – Наталья ничуть не смутилась, улыбнулась, весело сказала Сереже, что пришла мама, и умильно смотрела, как сын уткнулся ей в ноги. Смотрела так, как будто Александрина была не «хозяйкой» и женой шефа, а самой обычной женщиной, попросившей присмотреть за ее ребенком.
– Нужно заплатить Калгановой, – уже дома решительно велела она Петру.
– Это еще зачем? – не понял он. – За что?
– За то, что сидит с нашим сыном. – Александрине хотелось, чтобы веселая Калганова смотрела на нее как на «хозяйку», чтобы она получала от нее деньги и знала свое место.
– Это глупо и может ее обидеть, – возразил Петр.
Александрине, собственно, и хотелось обидеть Калганову, но признаться в этом было нельзя, все-таки та не сделала ей ничего плохого.
– К тому же она и не возьмет, – объяснил муж. – Она Сережу любит.
Этого Александрина просто не могла слышать. Почему он позволяет любить ее сына какой-то девице?
– Не капризничай, – примирительно попросил Петр, – Наташа хорошая девочка.
Александрина зло молчала, и тогда муж как будто прочел ее мысли:
– Я принял ее на работу и могу ее уволить. Но я не в состоянии заставить ее подхалимничать перед тобой.
Александрина хотела именно этого, чтобы Калганова чувствовала себя зависимой, чтобы слегка побаивалась ее и не смела улыбаться ей так, как будто жена шефа – ее, Натальи, подружка. То, что Петр говорил, было правдой, но правдой настолько убийственной и оскорбительной, что Александрина потом несколько дней с ним не разговаривала. Она не только не могла допустить, чтобы он поверил в правоту собственных слов, но и сама не хотела в это верить.
Потом они помирились, конечно. Петр даже просил прощения, что делал всегда очень неохотно.
Они помирились, но очередная обида легла на душу свежей зарубкой. Он должен был всегда принимать сторону ее, своей жены, а оказался на стороне Калгановой.

 

– Петр Михайлович, можно я пойду домой? – Дарья заглянула в кабинет директора.
– Иди, конечно. Даша! – откликнулся он. – Все нормально. Не переживай. И не вздумай увольняться! Где я еще такого отличного бухгалтера найду?
Дарья вымученно улыбнулась.
Бухгалтером она стала потому, что Герка никак не хотел приспосабливаться к реалиям жизни. Когда давно и окончательно стало ясно, что работа в приборостроительной области ничего не стоит и нужно срочно и бесповоротно что-то менять в своей жизни, когда бывшие однокурсники подались кто в банки, кто еще куда-то, Георгий все торчал на своем заводе. Она тогда сидела с маленьким Олежкой и уговаривала мужа навсегда забыть о бывшей специальности, и злилась, и обижалась на него, и, наверное, тогда впервые начала думать о «другом». О сильном и мужественном мужчине, который никогда не заставит ее считать копейки, с которым ей будут нипочем никакие общественные катаклизмы.
Конечно, Георгий пытался зарабатывать деньги. При заводе тогда организовалось малое предприятие, через которое пропускалась часть договоров, и на жизнь им вполне хватало. Но это были не те деньги. Это были крохи. Дарья отчаянно завидовала всем, кто мог покупать себе шикарные иномарки и строить загородные дома, она завидовала женам новоявленных «бизнесменов», хотела отдыхать на лучших курортах и покупать одежду в дорогих бутиках. И все это было ей недоступно.
Дарья искренне верила, что красивая обеспеченная жизнь совсем рядом, протяни руку – и возьмешь. Просто Георгий не может взять. Или, вернее, не хочет. А вот про то, что заводские трудности кончатся и все наладится, она просто не могла слышать. Она не хотела ждать нормальной жизни ни десятилетия, ни годы, ни месяцы. Она хотела жить сейчас. Они не находили общего языка и постепенно стали разговаривать только об Олежке, о том, что нужно купить на ужин да когда поехать на дачу: в эти выходные или в следующие.
Тогда она и пошла на курсы бухгалтеров. Маму ее при очередном сокращении уволили, слава богу, что успела до пенсии доработать. Дарья спихнула Олежку на нее, окончила курсы и пошла работать.
Герка очень за нее боялся. Дотошно выспрашивал, какие документы она подписывает, и даже купил себе учебник по бухгалтерскому учету. Может быть, именно из-за этого его страха Дарья исключительно ответственно относилась к своей работе, каждый финансовый документ тщательно изучала и меняла фирму за фирмой, потому что деньги, которые ей платили, ощутимо пахли тюремным сроком. Тогда она вынуждена была признать, что муж в чем-то прав – честного бизнеса не бывает.
Она до сих пор благодарила судьбу, что в конце концов та свела ее с Петром Михайловичем. Теперь она знала: честный бизнес бывает. Ну, почти честный.
С тех пор денег в семье всегда хватало. На все. Дарья могла позволить себе одеваться очень дорого и отдыхать на любых курортах. Только с тех пор, как Олег подрос, на курорты она не ездила: одной скучно, а ни муж, ни сын никуда ехать не хотели, проводили время на даче, которую Дарья терпеть не могла. И одежду она покупала в ближайшем торговом центре, потому что ходить по бутикам не было ни времени, ни желания.
Если бы муж у нее был другой, если бы она имела возможность не работать, тогда – другое дело. Тогда она с удовольствием ходила бы по магазинам, днем бы гуляла в парке, а вечером встречала своих мужчин улыбкой, а не плохо скрытым раздражением. Невозможность вести единственно правильный, по ее мнению, образ жизни перерастала в постоянную обиду на мужа. Дарья все чаще себя жалела и все больше убеждалась, что с мужем ей не повезло.
Только сейчас, идя домой по мокрой и грязной от постоянного ненастья улице, она подумала вдруг, что не хочет никакого другого мужчину. У нее есть муж, и она всегда может на него положиться. А этого, пожалуй, вполне достаточно для полного счастья. Во всяком случае, ей достаточно.

 

Решить, что нужно предупредить «второго» – крепкого незнакомого парня в коричневой куртке, было проще, чем сделать. Сидя в стареньком «Опеле» Стаса у озерцовского подъезда, Наташа абсолютно не представляла, где они станут искать Борькиного дружка-подельника.
– Ладно, пошли, – вздохнул Стас.
– Подожди, – испугалась Наташа, – а если у Борьки родители дома, что мы им скажем?
Представить, что придется объявлять чьим-то родителям о смерти их сына, она просто не могла.
– Пошли, – уже твердо велел Стас, – вылезай. Что-нибудь придумаем. По обстоятельствам.
Нужная дверь оказалась шикарной, темного дерева, с немыслимой, похожей на произведение искусства, кнопкой звонка. Дверь никто не открывал, было ясно, что дома никого нет, но Наташа и Стас все не уходили, пока за соседней дверью не раздался мощный лай.
Неизвестная собака лаяла яростно, потом послышался невнятный голос, дверь зашуршала замками, и на площадку выглянула симпатичная пожилая женщина. А собака, которую Наташа сначала приняла за волкодава, оказалась небольшой, похожей на бульдога и очень веселой.
– Простите, вы не скажете, где нам Бориса найти? – развернулся к старушке Стас.
– Позвоните ему и узнаете, – усмехнулась та. – Телефон я вам могу продиктовать.
– Спасибо. Телефон мы знаем, только он не отвечает.
– Ну, значит, позвоните попозже.
Уже было ясно, что бабка знает, где искать Борьку, и также ясно, что им она ничего не скажет. И кстати, правильно сделает. В полном соответствии с рекомендациями полиции – ничего и никогда не сообщать неизвестным.
– Мы с его работы, – Стас зачем-то достал пластиковую карточку-пропуск и сунул соседке под нос.
Как ни странно, бдительная бабка пропуск внимательно изучила, даже сравнила фотографию с оригиналом и, уже сдаваясь, проговорила:
– Он же уволился.
– Уволился, – подтвердил Стас, – только программы свои недоработал, а мы теперь расхлебываем.
Соседка молчала, раздумывая, и Морошин махнул рукой:
– Ну ладно. Передайте ему, пожалуйста, что приходили Стас и Наташа. Мы очень просим его позвонить.
– Скорее всего, он в гаражах, – сдалась старушка. – Со слесарями. Выйдите из подъезда и налево.
– Со слесарями? – удивился Стас. Озерцов совсем не походил на рубаху-парня, проводящего время в гаражах. В фирме он всегда держался с большим апломбом.
Старушка улыбнулась:
– У него школьный приятель там работает, Максим. Они с самого детства неразлейвода.
– Спасибо, – поблагодарила Наташа, – спасибо большое.
Гаражи они нашли сразу. Хлипкие железные сарайчики стояли плотно ровными рядами. Они казались вымершими, даже охрана отсутствовала, и, поплутав по дорожкам, они поплелись к выходу. Парня в коричневой куртке, неожиданно появившегося из распахнутых ворот, Наташа узнала сразу. И он их узнал, потому что замедлил шаг – Наташа даже решила, что он сейчас развернется и убежит, но тот опять зашагал им навстречу. Приближался он с чуть заметной наглой ухмылкой, но, несмотря на это, почему-то казался испуганным.
– Максим? – подался вперед Стас.
Парень молча остановился, потому что они загораживали ему дорогу.
– Борьку убили, – ровно произнес Стас.
– Что? – Казалось, что Максим просто не расслышал.
Наташа кивнула – подтвердила.
– Не может быть. Этого не может быть! – Похоже, парень искренне не мог в это поверить.
– Его машину в Яузу столкнули, – подтвердил Стас, – я сам видел.
– А… кто? – все так же с недоверием спросил Максим. Он все еще не мог поверить и казался совсем испуганным.
– Тебе нужно где-то спрятаться, – решительно сказала Наташа. – Есть где?
Максим молча побрел дальше по дороге, а Наташа со Стасом за ним.
– Я не буду прятаться. – Он остановился у одного из гаражей и стал отпирать навесной замок.
– Ты что? – ахнула Наташа. – Не понимаешь, что тебя тоже могут… убить?
– Понимаю, – кивнул тот.
– Слушай, если тебе негде жить, поживи у меня. – Она ожидала чего угодно, но только не того, что его придется уговаривать.
– Мне есть где жить, но скрываться я не стану. – Максим со скрипом открыл железную дверь. В гараже стояла полуразобранная «семерка».
– Ну, тебе видней, – Стас взял Наташу за локоть, – пойдем отсюда.
– Вообще-то про тебя никто не знает. – Ей было страшно оставлять парня одного.
Максим посмотрел на нее и усмехнулся – мол, кому надо знать, узнают.
– Когда это… случилось? – повернулся он к Стасу.
– Часа два назад. Может, два с половиной.
– Мать… знает? – Теперь Максим смотрел на Наташу.
– Мы сказали только тебе. – Она пожала плечами.
– Он у нее один. У нее больше никого нет, – задумчиво объяснил Максим.
– Надо было о другой матери подумать! – взорвался Стас. – Ребенка похитить – это уж совсем… уродство! Пойдем, Наташ!
Стас потянул ее за руку, и Максим неожиданно позвал:
– Подожди! Тут… вот еще что… Вчера Борьке Хорек ваш звонил…
– Какой Хорек? – не поняла Наташа.
– Выдрин, – объяснил Стас, – его почти все Хорьком зовут. Ты что, не знала?
Она покачала головой. Не знала.
– Хотел, чтобы мы тебя слегка огрели чем-нибудь… Несильно. Ну, вроде как ограбление. Чтобы ты на работу несколько дней не ходила.
– Что-о?! – подался вперед Стас.
– А… зачем?
Максим пожал плечами, но Наташа уже сама догадалась.
– Ну, а вы что же? – усмехнулся Стас.
– А мы не бандиты. Борька его послал. – Максим все порывался войти в гараж, но так и стоял в дверях.
– Вы бандиты, – заверил Стас и опять дернул Наташу за руку.
– Продиктуй-ка мне телефон свой, – приказала она Максиму, доставая из сумки мобильный.
Она и сама не знала, зачем ей его номер.
Нажала цифры, которые тот называл, дождалась отклика от аппарата, лежавшего в коричневой куртке, и сама потянула Стаса к выходу.
– Макс, – придержав ее руку, спросил Морошин, – а ты не знаешь, за что Хорек Борьке деньги давал?
– Знаю. Борька его с бабой какой-то застукал.
Стас удрученно покачал головой и повел Наташу в сторону ворот.

 

– Ты на работу сейчас?
– Да, – удивился Стас, – а ты что, в офис не поедешь?
– Не поеду. Выключи мой компьютер, пожалуйста. – Она вдруг почувствовала, что ей тяжело говорить и хочется остаться одной.
Они медленно брели к Стасовому «Опелю».
Какое отвратительное время – поздняя осень. Хуже только, пожалуй, зима. Впрочем, зимой хоть солнце бывает, и первый легкий снег, и Новый год, и ожидание весны. А сейчас только сырость да туман.
– Почему Выдрин хотел тебя покалечить? – спросил Стас.
Она как будто задумалась, и он поторопил:
– Ты ведь поняла, почему?
– Поняла, – согласилась Наташа. – Вернее, догадываюсь. Это уже совсем другая история.
– Ну-ка выкладывай, – приказал он, как будто имел на это право.
– Сегодня утром на фирму из налоговой наехали, – вздохнула она. Рассказывать не хотелось, но она почему-то стала рассказывать. – Мы с Юлькой на работу шли, а у Петра в кабинете дядька сидел. Юля сказала, что он из налоговой.
– Подожди, – перебил Стас, – а почему ты думаешь, что это наезд? Может, так, внеплановая проверка?
– Юля думает, что наезд. Что-то услышала, что-то домыслила. Я ей верю, у нее интуиция – дай бог каждому. Так вот, я этого мужика из налоговой на прошлой неделе в ресторане видела. С Выдриным. И Выдрину очень не понравилось, что я его заметила. То есть мне так показалось. Он на меня даже не посмотрел, но я почему-то решила, что он меня видел. В общем, похоже, Выдрин наезд на фирму организовал. А я могла его выдать.
– Ничего-о себе!
– Стас, в меня в понедельник стреляли. Вроде бы, – к собственному удивлению, призналась Наташа.
– Как это вроде бы?
– Ну, мой знакомый, с которым я шла, сказал, что в меня стреляли. А не в него. Потому что он случайно меня провожал, и его не стали бы поджидать у моего подъезда.
– Думаешь, это Выдрин?
– Не знаю. Других кандидатур нет.
– А не попали почему?
Наташа покосилась, проверяя, не смеется ли он над ней. Вроде бы не смеялся.
– Потому что я упала. Скользко было. – Тут она вспомнила, как Вадим прижимал ее к холодному асфальту, и закусила губу, чтобы не улыбнуться.
– Ну и контора у нас! – резюмировал Стас. – Прямо сходняк какой-то. А Хорек – главный мафиози. Пахан.
Он пискнул ключом и открыл Наташе дверцу машины:
– Ну раз на работу не хочешь, я тебя домой отвезу. И до квартиры провожу, на всякий случай. А то поехали, что тебе дома сидеть?
– Я не буду работать с убийцей.
– Что-о?! – Он уже уселся за руль и развернулся к ней всем корпусом.
– Я не буду работать с убийцей, – повторила Наташа.
– Ты Выдрина имеешь в виду?
– Нет.
Стас откинулся на сиденье и смотрел прямо перед собой.
– У меня прадед воевал. Всю войну прошел. И убивал. Но я никогда не считал его убийцей. Я его плохо помню, но всегда буду уважать.
– Не сравнивай! Это… другое.
– Другое? А почему, собственно? Прадед защищал свою землю, свою страну и семью. И Петр Михайлович защищал свою семью. И я бы защищал.
– Да они больше никогда бы не подошли к Сереже! Ни Борька, ни Максим этот! Господи, что угодно можно было сделать, в тюрьму посадить хотя бы. Но не убивать же!
– Откуда ты знаешь, подошли бы они или нет? Если мозгов не хватает, запросто могли подойти. А мозгов у них нет, иначе не удумали бы такое… И за то, что уже сделали, отвечать надо. Ты представляешь, что могло быть? – Стас говорил негромко и спокойно, но очень уверенно, – С Александриной что могло быть? С самим Петром? Когда сына похищают, запросто умереть можно, не только инфаркт получить. А Сережка парень очень наблюдательный. Я когда машину поменял, в контору приехал, и никто этого не заметил, один Сережка. И номер он сразу запомнил. Еще не факт, что гангстеры эти его вообще бы выпустили.
Наташа молча покачала головой. Несмотря на пережитый вчера страх, на собственное желание растерзать мерзавцев, сейчас она жалела и Озерцова, которого всегда не любила, и его дружка, которого совсем не знала. Было в этом похищении что-то очень глупое и совсем не страшное. И смерть никак не могла быть справедливым наказанием за него.
– К тому же, Калганова, мы все-таки точно не знаем, Петр ли его убил. Да и вообще, убили ли его. Может, в самом деле сам навернулся.
– Я не стану работать с человеком, если считаю, что он способен на убийство. А я считаю, что… способен.
– Ладно, поехали, – Морошин вздохнул, поерзал и повернул ключ зажигания.
Ехали они молча. Стас проводил ее до самой квартиры, что показалось Наташе довольно глупым – больше она никакой опасности ни для кого не представляла. И без нее все уже всё знали.
Она переоделась, перебрала продукты в холодильнике, выбросила заветренную колбасу, хотела что-нибудь себе приготовить и поняла, что не может даже думать о еде. Поставила на плиту чайник, включила и выключила телевизор и наконец уставилась в окно.
Мысль, что Петр Михайлович мог убить Озерцова, была невыносима. Сапрыкин был одним из немногих людей, кого она искренне уважала. Ей всегда казалось, что он не только умен, но и обладает редким чувством справедливости, он такой надежный, каким может быть только очень честный человек. Она даже слегка завидовала Александрине, потому что, имея мужем Петра Михайловича, можно быть абсолютно уверенной в собственном будущем.
Чтобы выбросить из головы мысли о директоре, она стала думать о Вадиме. Утром, высадив ее у офиса, он не обещал, что вечером ее встретит, но она была уверена, что он обязательно заедет за ней. Сейчас она в этом сомневалась. Вадим ничего ей не обещал, с чего она взяла, что он… за ней ухаживает?
За окном висел надоевший туман. Она вспомнила свое знакомство с мужем.
С Виктором Наташа встретилась, как и положено в настоящем романе, весной. Больше всего Наташа любила позднюю весну. Не послезимье с его лужами и заморозками, не апрель с запоздалыми холодными ветрами, а нежный май, когда пригревает солнышко, радуют желтыми пятнами россыпи одуванчиков, пахнет черемухой и сиренью, а впереди лето, и кажется, что жизнь только начинается. Она оканчивала четвертый курс института, досрочно сдала зачетную сессию, до экзаменов оставалось больше двух недель, и она чувствовала себя свободной и романтичной, как чеховская барышня. Ее даже одеваться тянуло так, как одевались юные восхитительные женщины сто лет назад: в длинную юбку и белую, с кружевной отделкой, блузку.
Непривычная к длинным юбкам, зато привыкшая стремглав мчаться по широким институтским лестницам, Наташа после сдачи последнего зачета обязательно покатилась бы по старинной мраморной лестнице, если бы ее, запутавшуюся в красивой юбке, в последний момент не подхватил строгий молодой человек, похожий на преподавателя. Тогда Наташа еще не знала, что Виктор – аспирант на кафедре электрических машин.
– Что же вы так? – раздраженно и укоризненно спросил он. – За перила держитесь, если не смотрите, куда ступаете.
– Спасибо. Извините, – Наташа подхватила поданный им рюкзачок и поморщилась, наступив на подвернувшуюся ногу.
– Больно? – уже гораздо мягче спросил галантный незнакомец.
– Нет, – Наташа покосилась на подведшую ногу, – не очень.
– Давайте я вас провожу, – решил он, – а лучше сразу же поехать в травмопункт. У вас может быть растяжение. Или трещина в кости.
Наташа начала отказываться, ни в какой травмопункт ей не хотелось, но он решительно взял ее за локоть, поймал на улице машину, терпеливо ждал у рентгеновского кабинета и на долгие годы стал средоточием ее мыслей, надежд и забот, а также источником радости и счастья.
Только год назад произошло что-то такое, отчего мысли и заботы о нем остались, а радости не стало.
Чайник наконец закипел, Наташа заварила чай, покрутила в руках конфету и бросила назад в вазочку. Если Вадим все-таки приедет в фирму, что он сделает, не дождавшись ее? Поедет к ней домой? Или обидится и не станет ее разыскивать? Или он вовсе и не собирается ее встречать и она напрасно на это надеется?
Вадима тоже стоило выбросить из головы, только она не знала, как это сделать.

 

Дарья боялась думать о вечере. Она понимала, что ничего придумывать, ничего врать мужу не станет, и что будет дальше с их жизнью, одному богу известно. Вернее, одному Георгию. По привычке еще мелькали мысли, что это он во всем виноват, он сам толкнул ее на то, что она сделала, и будь он другим, нежным и заботливым, ей никогда и в голову не пришло бы связаться с Выдриным. Привычные мысли появлялись, но непривычно быстро исчезали. Дарья была честной женщиной и понимала, что виноват во всем один-единственный человек – она сама.
Нужно было чем-то себя занять, и она осмотрела холодильник. Продуктов было много, их давно покупал Георгий, внимательно следя, чтобы в доме всегда было самое необходимое: мясо, овощи, фрукты. И всякая кулинария: пельмени или котлеты. Готовить Дарья не любила – некогда и лень. Георгий и Олег сами себя обслуживали, жарили на скорую руку котлеты, варили картошку, открывали банки с маринованными грибами и были этим вполне довольны. А когда у нее появлялось желание приготовить что-то более изысканное, например, запечь курицу или сделать жюльен в чудесных, подаренных мамой кокотницах, с удовольствием съедали и это тоже, обязательно благодарили: спасибо, очень вкусно, – но Дарья знала, что они с тем же удовольствием съели бы и магазинные котлеты, и трудов ее никто не оценил. Ей всегда это казалось очень обидным, а сейчас она не понимала – почему. Почему кто-то должен истово благодарить ее за то, что она делать должна. Готовить еду – извечная женская обязанность, только Дарья, обиженная на весь свет и на мужа в первую очередь, устранилась от готовки. Она убеждала себя, что ей не повезло с мужем, а он в это время брал на себя ее обязанности, ни разу жену не упрекнув.
Она поглазела в холодильник и захлопнула дверцу. У нее не было сил ни готовить, ни даже думать об этом. Как они теперь станут жить? По утрам вежливо здороваться, словно добрые соседи? По вечерам молча ужинать? Они и раньше помногу молчали, но это было доброе молчание. На самом деле им было хорошо друг с другом, они и без слов друг друга понимали. Она улыбнулась, вспомнив, как утром, еще до того страшного вопроса, Георгий поднялся из-за стола и поставил перед ней вазочку с медом, едва она успела подумать, что булочка с медом была бы кстати, и протянуть руку к хлебнице. А ведь казалось, что он даже на нее не смотрит.
И она сразу заметила, что в прошлую пятницу он пришел с температурой, заставила его лечь в постель, поила чаем с малиновым вареньем и новомодным французским препаратом от гриппа и простуды и ругалась, когда в понедельник он собрался на работу.
Неужели ничего этого больше никогда не будет в их жизни?
Она так глубоко задумалась, что вздрогнула, когда негромко хлопнула входная дверь.
– Что ты так рано, Гера? – робко спросила она, выйдя в прихожую.
Муж молчал, и она без слов поняла. что сейчас произойдет самое страшное, чего она не допускала даже в мыслях: он уйдет. И пораньше пришел специально, чтобы не собирать вещи на глазах у Олега.
– Я не смогу, Даша, – глядя в сторону, объяснил он.
Она вдруг испугалась, что не успеет сказать ему самого главного – что любит его и всегда любила, что он единственный ей нужен, и она никогда не простит себе того, что сделала. Они так и стояли молча в тесной прихожей, и Дарья понимала, что истекают последние секунды прошлой жизни, и не могла произнести ни слова, потому что губы словно одеревенели, и она испугалась даже, что уже никогда не сможет разговаривать.
– Что на работе? – Он впервые посмотрел на нее и снова отвел глаза.
– Все нормально, – кашлянув, проговорила она.
Он посмотрел на свои ноги в грязных ботинках, сбросил на пуфик куртку, разулся и, аккуратно обойдя жену, в одних носках прошел в комнату.
Ей хотелось пойти за ним, хотя бы просто постоять рядом, но она сдержалась. Ему совершенно некуда было идти. Когда они поженились, его родители разменяли свою большую трехкомнатную квартиру на Садовом кольце на две двушки – для себя и для Дашиных родителей, оставивших свою трешку Даше и Георгию.
Куда он пойдет? К родителям? Там и вдвоем не повернуться. Господи, у него даже нет возможности снять себе приличное жилье. На его зарплату можно снять разве что какую-нибудь развалюху.
– Гера, – Дарья робко вошла в комнату. – Не уходи. Я… не буду тебе мешать. Ну куда ты пойдешь?
Ей так захотелось, чтобы он остался, и она варила бы ему картошку и жарила мясо, как он любит, и пусть бы они молчали, словно чужие, но он приходил бы по вечерам, а она бы его ждала. Если бы Дарья хоть чуть-чуть была уверена, что может его остановить, она, наверное, бросилась бы ему в ноги. Но она знала, что ничего изменить уже нельзя.
– В общежитие пока. – Он уже застегивал сумку. – Помнишь, я тебе рассказывал, что у нас при заводе общежитие есть? Я там договорился.
Белье и рубашки были сунуты комом, ей хотелось сложить их аккуратно, но она не посмела.
– Скажи пока Олегу, что я в Балашихе.
В Балашихе располагался второй завод, то ли их филиал, то ли какой-то смежный. Георгий часто туда ездил, если там что-то ломалось, а ломалось что-то постоянно. Раньше ее это ужасно раздражало.
Она хотела что-то сказать, но он попросил, остановившись рядом:
– Потом, Даша.
Она кивнула, понимая, что он ни о чем сейчас говорить не в состоянии. У него больше нет дома, его никто нигде не ждал, ему теперь незачем следить, чтобы не опустел холодильник, и он не знает, как ему дальше жить. Дарья украдкой косилась на мужа и вдруг увидела, как он постарел. Почему-то раньше она не замечала, какие седые у него виски и какие глубокие морщины на лбу. Он уже давно не был лохматым Геркой, называвшим ее Дарием, а она и не заметила, когда он превратился в немолодого уставшего мужчину.
Ей надо так много успеть ему сказать… Что она всегда будет его ждать, что без него ей не нужны ни деньги, ни отдых за границей, ни вожделенное положение неработающей женщины – все то, чего она так яростно от него добивалась.
– Гера, ты меня любил? – тихо спросила Дарья.
– Я тебя и сейчас люблю.
Дарья смотрела, как он одевается, и ей казалось, что не только мышцы, но и мысли сводит холодная судорога и она уже никогда больше не сможет ни мыслить, ни двигаться.
Она смотрела на захлопнувшуюся дверь, не замечая, что совсем стемнело, и боялась, что придет Олег и ей придется с ним разговаривать. Она никого не хотела сейчас видеть, даже собственного сына.

 

Вершинин ждал Наташу, остановившись у входа в офисное здание. Сегодня подписали все акты сдачи-приемки, никаких замечаний у заказчика не было, в установке он был абсолютно уверен: он сам, как обычно, пунктуально провел все возможные тесты и теперь был полон приятной гордости. Они сделали отличную работу.
Он ждал Наташу и думал о том, что хорошо бы вымыть машину. Самому ему все равно, торчать на мойке он терпеть не мог, а вот Наташе ездить в грязной машине наверняка неприятно. Потом подумал о том, что чистой машина останется недолго, очень уж погода не радует, но вымыть все-таки необходимо, чтобы не переживать по этому поводу.
И еще нужно купить Наташе телефон, решил Вершинин. Без связи плохо. Тут он расстроился, что не сообразил этого раньше, вполне мог заехать в какой-нибудь «Связной» и теперь сидел бы с подарком в кармане. Куплю самый навороченный, решил он. Достал бумажник, пересчитал купюры. На навороченный, пожалуй, может и не хватить. Нужно бы сбегать к банкомату – он был совсем рядом, но Вадим боялся пропустить Наташу.
Тут ему захотелось купить ей что-нибудь еще, чему она обрадовалась бы, только не представлял, что именно. Он вообще плохо представлял, что дарят женщинам. Кроме цветов, конечно. Духи? Тут можно не угадать, не факт, что они ей понравятся. Впрочем, если купить самые дорогие, наверное, понравятся. Точно, он купит ей самый дорогой телефон и самые дорогие духи. Французские. Он откуда-то знал, что лучшие парфюмеры – французы.
Подарки Вершинин покупал редко. Девушкам, как правило, дарил цветы. Впрочем, девушек у него было немного, и они сменяли друг друга, не оставляя в душе практически никакого следа. Вот в последний год Танечка была. Впрочем, соседку «девушкой» считать было нельзя – слава богу, до постели у них не дошло, не иначе как ангел-хранитель постарался.
Зое Вершинин дарил в основном всякую бытовую технику: новый телевизор, компьютер. Выбирал не дешевые, и тетка ругалась, но он не слушал. Впрочем, она тоже покупала ему дорогие подарки, как правило, какой-нибудь антиквариат, абсолютно ему ненужный. Вершинин подозревал, что она таким образом создает ему некоторый финансовый задел – антиквариат в цене только растет, если что случится, всегда можно продать.
Бабушке Вершинин почти ничего не дарил – денег тогда у молодого Вадима практически не имелось. А когда он был совсем маленьким, непонятно, как вообще они выжили. Зарплату деду не платили месяцами, да и зарплата профессора тогда была такая, что анекдоты про нее рассказывали. А двух пенсий на трех человек еле-еле хватало. Даже не на трех – на четырех, потому что мать практически не работала, и бабушка покупала ей продукты. Мать, размазывая слезы, просила денег, уверяла, что вот-вот получит очередной гонорар, но бабушка проявляла железную твердость – только продукты. Зоя все пыталась пристроить мать то в одно издательство, то в другое, но та нигде не задерживалась дольше чем на несколько месяцев. Кто станет держать пьяницу, если нормальных редакторов пруд пруди?
Сейчас Вершинин запоздало жалел, что первые свои значительные, по его понятиям, деньги тратил на себя. Тогда он не знал, что скоро не станет ни деда, ни бабушки.
Он смотрел на высокое здание, наблюдал, как появляются из стеклянных дверей люди, и удивлялся, что совсем не раздражается из-за ожидания. Вообще-то ждать он не любил, просто терпеть не мог, даже на автобусных остановках дольше пяти минут не стоял – предпочитал пешком идти, если, конечно, можно было дойти пешком.
Что уже совсем стемнело, он обнаружил как-то внезапно. И сразу, как и вчера, мгновенно навалился мутный страх. Половина восьмого, Наташа давно должна была выйти. Конечно, они не договаривались встретиться вечером, но он чувствовал – что-то случилось.
Страх слегка отпустил, только когда он очутился около Наташиного подъезда и увидел свет в ее окнах. Взлетев на четвертый этаж, жал на кнопку звонка, пока она не отперла дверь. Целая и невредимая.
Он не понял, как получилось, что он прижал ее к себе так крепко, как будто боялся снова потерять, и уткнулся лицом в пахнущие чем-то неуловимым волосы. Он даже не заметил, обняла ли она его тоже, это было неважно. Главное, что она здесь, перед ним. Живая.
– Что случилось? – Он слегка отодвинул ее и заглянул в глаза.
– Я знаю, кто в меня стрелял. Вернее, мог стрелять. То есть я предполагаю, но не уверена.
Он пришел, и все утренние переживания показались Наташе совсем неважными. Сейчас ей не было дела ни до кого, кроме них двоих.
– Раздевайся. – Городской телефон зазвонил так неожиданно, что она ошарашенно замерла. – Ой, это, наверное, мама. А я и забыла, что они сегодня возвращаются.
– Таша, почему ты спросила про Зинаиду? – с ходу спросила мама.
– Вы… что-то узнали?
– Да. Приезжай!
Когда мама говорила таким тоном, спорить было бесполезно, она умела настоять на своем.
– Может, завтра? – осторожно предложила Наташа.
– Нет. Приезжай, Таша.
– Я была права, – положив трубку, грустно сказала Наташа, – тетка Зинаида умерла.
– Надо ехать? – Он так и стоял в прихожей, только куртку расстегнул.
Она кивнула.
– Куда?
– Недалеко. В Богородское.
Он пожалел, что ехать придется недолго. Ему не хотелось с ней расставаться, и Вадим абсолютно не представлял, чем занять вечер, словно еще совсем недавно, когда он ее не знал, у него не было одиноких вечеров. Сейчас ему казалось нереальным, что он любил свои одинокие вечера и злился, если Танечка нарушала его одиночество.
– Ты ее любила? Тетку эту?
– Я ее не знала почти. Один раз видела, когда совсем маленькая была. Она в Стасове жила. Это городок такой маленький.
Наташа быстро оделась, и он уже через несколько минут осторожно выехал из двора. Пробок почти не было, и Вершинин впервые пожалел об этом.
– А что там насчет стрельбы?
– Сегодня на нашу фирму налоговая наехала. Вроде бы. А я мужика этого, из налоговой, который к нам приперся, недавно видела в ресторане с Выдриным, это наш замдиректора. И он, Выдрин в смысле, тоже меня видел, но сделал вид, что не заметил.
Ему очень не понравилось, что она была с кем-то в ресторане.
– Подожди. Давай по порядку. Что значит вроде бы наехала?
– Это значит, что Юля – моя подруга – предполагает, что мужик из налоговой хотел фирму прикрыть, и если бы, – она чуть запнулась, – Петра Михалыча не было, он бы ее и прикрыл. Ну, счета арестовал бы или еще что… То-то Сапрыкину Дарья, это наш бухгалтер, вчера все названивала, если ты заметил.
– Я заметил, – подтвердил Вадим.
Покосился на нее и улыбнулся. И Наташа улыбнулась. После того как он обнял ее так, что чуть не сломал все ребра, а она боялась пошевелиться, потому что не хотела, чтобы он ее отпустил, ей все время хотелось улыбаться.
– Ты предполагаешь: стрелять мог этот ваш Выдрин, чтобы ты не выдала его связь с налоговиком?
Ей показалось, что Вадим над ней слегка посмеивается, и она хотела обидеться, но не смогла.
– Предполагаю. Больше просто некому, – подтвердила она и мстительно добавила: – Если, конечно, в меня стреляли, и стреляли вообще.
Он задумался, не обратив внимания на ее последнее замечание, и хмуро кивнул:
– Такое может быть. Я бы никому не посоветовал с Петром вашим связываться. И Выдрин этот должен его бояться.
Было что-то такое в Наташином директоре, которого Вадим видел всего несколько минут, внутренняя сила, что ли, одолеть которую рискнул бы далеко не каждый.
Он сказал, что Петра нужно бояться, и оказался настолько прав, что Наташа потрясенно молчала. Снова вернулась тягостная тоска из-за страшной смерти Озерцова, и даже радость от присутствия Вадима стала не такой полной.
Она показала дорогу к дому родителей, и, когда машина остановилась, Вадим, как само самой разумеющееся, сказал:
– Я тебя подожду.
– Нет, Вадик, не надо, спасибо. Это наверняка надолго. Мне ведь придется сказать, что мы с Виктором разошлись. Если ты будешь ждать, я стану торопиться, мама заметит – ни к чему это. А назад меня папа обычно провожает.
Она шла к подъезду, а Вершинин уже начал ждать, когда увидит ее снова.

 

– Я просто не знаю, дар это или проклятие, – обнимая дочь, растерянно сказала мама.
Наташа понимала, о чем она говорит. По женской линии в маминой семье передавалась удивительная способность чувствовать, когда с близкими случается что-то плохое. Вот и мама на расстоянии запаниковала, когда дочь попала под машину.
– Когда? – спросила Наташа.
– В ночь на понедельник. Соседка Шура утром пошла к ней, а достучаться не смогла. Позвала соседа, выломали дверь. Во сне Зина умерла.
– Кушать хочешь, Ташенька? – подошедший папа чмокнул ее в висок.
– Чайку попью, – решила Наташа, раздеваясь. – Кто вам позвонил? Шура?
– Шура, – подтвердила мама. – Только что. Зину уже схоронили. Как ты почувствовала?
– Не знаю, – Наташе почему-то было неприятно об этом говорить. – Проснулась и подумала о Зинаиде.
– Ты же о ней даже никогда не вспоминала.
– Это может быть просто совпадение.
– Может быть, – с сомнением произнесла мама.
– А ты в таком случае почему ничего не почувствовала?
– Она мне не родная по крови.
– Мама! – уставилась на нее Наташа. – Ну это уже полная ерунда! А как же бабушка Марфа?
Прапрабабушка Марфа, только-только выйдя замуж, ждала молодого мужа с фронта. С русско-японской войны. Скучала, грустила, иногда даже плакала, но при этом любила устраивать скромные домашние вечера с пением романсов, ездила в театр, гуляла, радовалась мужниным письмам. А однажды утром встала совсем другой: больной, замученной жизнью мгновенно постаревшей женщиной. Его больше нет, равнодушно объяснила она домашним. Никакие уговоры, никакое взывание к здравому смыслу не помогали, и когда через некоторое время пришло официальное извещение о смерти мужа, оно не произвело на Марфу никакого впечатления. Она и так все знала.
Да и сама Наташа почувствовала, что Сереже угрожает опасность, а уж он никак не мог быть ей родным по крови.
– Это нельзя сравнивать. Там совсем другое. Он был ее мужем, она носила его ребенка. Ладно, пойдем пить чай. А потом я тебе подарки показывать буду. И про Зинаиду мы еще не все тебе сказали.
– Хорошо отдохнули? – наконец-то догадалась спросить Наташа.
– О-ой! Сказка. Тепло, солнце. А куда прилетели? В сплошной мрак. И за что нас господь таким климатом наказал?
– Конфеты итальянские. – Папа показал усевшейся за стол дочери на красивую коробку. – Тебе покрепче?
Наташа кивнула, глядя, как он наливает ей чай, и взяла конфету.
– Вкусно. Но наши не хуже. Даже лучше.
– У нас все лучше, – подтвердил отец, – кроме погоды.
– Вы тут как? – Мама тоже налила себе чаю и взяла конфету.
Говорить о Викторе не хотелось, Наташа слегка махнула рукой – ничего интересного.
– Пап, ты сам Зинаиду хорошо знал?
– Совсем не знал. Она твоему деду приходилась двоюродной сестрой. Моложе его была лет на пятнадцать. В детстве они в Стасове жили, в одном доме, и дедушкина семья, и Зинаидина. Дом на две части был поделен. Потом дедушка уехал в Москву, окончил институт да так в столице и остался. Зинаида тоже здесь училась, в медицинском. Мама, бабушка твоя, рассказывала, что она тогда часто к нам заходила. Правда, я тогда маленьким был, но Зинаиду помню. Красивая была очень. Как принцесса. Почти как наша мама. И как ты, – спохватился он.
– Дальше рассказывай, – улыбнулась Наташа.
– После института Зина вернулась в Стасово, врачом в больнице работала. Замуж вышла за начальника железнодорожной станции. Они к нам иногда приезжали. Редко, всего несколько раз. Муж у нее рано умер, сыну лет десять тогда было. И умер как-то неожиданно, ничем вроде и не болел. Так что сына она практически одна растила. Когда дедушка умер, мы телеграмму Зине послали, но она не приехала, не то болела, не то еще почему-то. А потом у нее сын погиб. Ну а остальное ты знаешь, когда мы попытались ее навестить, она нас практически выгнала.
– Мы к ней приехали почти сразу после гибели сына, – объяснила мама. – И это можно списать на помрачение от горя. А вот почему она потом не хотела с нами общаться, я так и не поняла.
– Спятила, наверное, – предположил отец.
– Саша! – возмутилась мама. – Ничего смешного в этом нет!
– Пап, а как ее сын погиб?
– Темная какая-то история. Он после школы в Москву поехал, поступать в институт. Но не поступил. Пошел в армию. Вернулся и снова хотел поступать в вуз. Но то ли перед самыми вступительными экзаменами, то ли после них погиб. Тогда еще была жива Зинаидина старая тетка, она бабушке и написала, какое горе случилось. Мы эту тетку совсем не знали, непонятно, как она наш адрес раздобыла. Очень переживала, что племянница осталась одна на белом свете. Через эту тетку потом мы и на Шуру вышли.
– А что эта тетка умерла, откуда вы узнали?
– От Шуры, – мама тяжело вздохнула. – Ты маленькая была, не помнишь, наверное, какое тогда время было. В институте папе совсем денег не платили. Он только-только ночным грузчиком устроился, ему никак нельзя было работу пропускать. Так мы и не поехали хоронить, простить себе этого не могу. Все-таки родственница.
– Ну, нам-то она родственницей не приходилась, – поправил отец. – Это была сестра Зининой матери, а Зинаидин отец приходился братом твоему прадеду.
– А это у прадеда фабрика была?
– У прапрадеда. Вообще-то они происходили из купцов и наверняка были людьми не бедными, а прапрадед, Федор, был просто богатым человеком. И очень предприимчивым. Организовал красильное производство. Фабрику построил.
– Вот, посмотри, – мама бросилась в комнату и вернулась с альбомом фотографий.
Наташа вглядывалась в пожелтевшие фотографии, которые помнила с детства. Прапрадед, прапрабабушка. Их сыновья. Жены сыновей. Строгие умные неулыбчивые лица.
– Посмотри, красота какая, – мама тыкала пальцем в шеи женщин. Да, колье каждой не чета современным. Крупный жемчуг, большие камни, только непонятно какие – фотографии были черно-белые.
– Я думаю, каждое потянет на московскую квартиру.
– Это вряд ли, – усомнился папа, – но вещи явно дорогие.
– Вот бы поискать, – улыбнулась Наташа.
– У тебя теперь будет такая возможность, – засмеялась мама и объяснила: – Зинаида все свое имущество оставила тебе в наследство. Завещание у Шуры.
– Что?! – ахнула Наташа. – А почему мне?
– Ты последняя Калганова. Я, честно говоря, не думал, что Зинаида завещание на тебя напишет. Все-таки она странно разорвала с нами отношения. Но поступила она правильно. Ты последняя в роду, и дом твоего прадеда должен принадлежать тебе.
– Но почему мне? Почему не тебе?
– Да какая разница! – махнул рукой отец и твердо произнес: – Таша, вы с Виктором должны поехать в Стасово. В среду будет девять дней, и тебе нужно там быть.
– Мы никуда не сможем поехать с Виктором, потому что мы разошлись.
Наташа ожидала расспросов, но их почему-то не последовало.
– Тогда так, – решил отец, – в понедельник я выйду на работу, мне нужно обязательно там появиться, а вечером мы с тобой поедем в Стасово.
– Ладно. Пап, а Зинаидин дом тот самый, где прапрадед Федор жил?
– Нет. Тот при советской власти отобрали, и вся семья переселилась в дом поменьше, одного из сыновей. У Федора было четыре сына. Один в гражданскую войну погиб, другой тогда же сгинул без вести. Остались твой прадед да Зинаидин дед.
Наташа еще порасспрашивала про далеких предков, потом долго благодарила за привезенные в подарок духи, прекрасные шелковые блузки, а самое главное – за роскошный розовый халат, расшитый бледными цветами, и засобиралась домой.

 

– Сережа, ты поиграй один, – попросила Александрина, – я подремлю, у меня голова болит.
Ей казалось, что все ее силы ушли на то, чтобы сын ничего не заметил. Она старалась улыбаться, шутить, разговаривать с ним, усилием воли сдерживала слезы и без конца бегала в ванную мыть глаза, потому что слезы все-таки вот-вот должны были политься, чуткий Сережа не мог этого не заметить, и тогда она объясняла:
– Я перенервничала вчера, Сереженька.
Александрина закрыла дверь в комнату и прилегла на диван. В квартире было тепло, но ее все время знобило. Нужно было встать, достать теплый шерстяной плед и укрыться, но сил не осталось никаких.
Ночью она практически не спала и сейчас мечтала уснуть, но не смогла. Она попыталась думать о чем-то постороннем, о работе, о том, что нужно купить новую машину, позвонить Сережиной няне и узнать, как она себя чувствует: девушка болела гриппом, и когда собирается приступить к работе, потому что забирать сына из школы каждый день Александрине было сложно.
Она пыталась думать о постороннем, но мысли упорно возвращались в прошлое.
В начале сентября фирма Петра отмечала десятилетний юбилей. Отмечали его широко, в дорогом ресторане, со множеством приглашенных гостей. Сотрудникам разрешалось прийти с мужьями-женами, но почему-то все явились поодиночке. Все, кроме Петра.
Александрина сидела рядом с мужем, слушала бесконечные тосты и уже жалела, что не осталась дома. Ее совершенно не интересовали выполненные работы и планы на будущее. Ей не с кем было поговорить, кроме Марины и Толика Выдрина, а с ними она и без того нередко разговаривала. Потом начались танцы, народ разбился на группки, а она так и стояла рядом с Мариной, потому что Петр подходил то к одному гостю, то к другому, и не могла дождаться, когда наконец длинный вечер окончится.
Потом Петр подошел к стоявшим вместе Наташе и Юле и застрял надолго. Александрина не понимала, о чем можно так долго разговаривать с этими девицами, и почувствовала себя совсем неловко. Ей даже показалось, что Марина смотрит на нее с сочувствием.
Обе девицы выглядели великолепно и хорошо друг друга дополняли: темноволосая Юля в ярком платье и неброская, тонкая, пастельная Наталья, как будто сошедшая с портрета XIX века. После аварии Наталья заметно подурнела, зачем-то остригла волосы, что ее совсем не красило, и казалась какой-то угасшей, но в тот вечер выглядела отлично в длинном платье и с красивыми локонами. Александрина сразу отметила удачную прическу и даже оценила Наташины волосы: густые, блестящие, пожалуй, не хуже, чем у нее самой.
Подвыпивший Петр все стоял и стоял около девчонок, и злая Александрина не представляла, что ей делать – не стоять же весь вечер рядом с Мариной. В какой-то момент Наталья встретилась с ней взглядом и сразу смутилась, как будто поняла всю неловкость положения жены шефа, и решила прервать подругу и показать Петру, что его ждут. Видеть этого Александрина не могла, не хватало еще, чтобы какая-то Калганова жалела ее, одну из самых модных модельеров и жену директора! Александрина повернулась спиной к ненавистной троице и тут же испугалась, что ее бедственное положение брошенной дамы станет заметно всем остальным, но тут подоспел Толик Выдрин, потащил ее танцевать, смеялся, шутил, причем шутил остроумно, и вечер перестал быть скучным и длинным. Петр то появлялся, то исчезал, а она этого почти не замечала. Она смеялась выдринским шуткам, танцевала и даже выпила лишнего, как и большинство людей вокруг.
Она ничего не сказала Петру про тот вечер. Впрочем, он и сам понимал, что поступил с женой не слишком красиво, и долго чувствовал себя виноватым, а Александрина подулась-подулась, да и забыла бы то празднование, если бы не одно печальное открытие: Петру интересны другие женщины. Она так и не смогла забыть, как долго муж разговаривал и смеялся с двумя молодыми девицами. Конечно, она понимала, что немалую роль в этом сыграло количество выпитого, да и положение директора просто обязывало его общаться со всеми сотрудниками, но все-таки она не сомневалась: Петру было с ними интересно. Во всяком случае, не скучно. А вот самой Александрине с чужими мужчинами было скучно, ее интересовал только один мужчина – собственный муж.
Это было страшно и обидно и так испугало Александрину, что после того вечера она жила со смутным предчувствием беды.

 

Вершинин поставил воду под пельмени, а потом выключил – следить за пельменями было лень, и он открыл банку тушенки. Поразмышлял, не переложить ли тушенку в тарелку, и решил не возиться, достал вилку и отправился за книгой – есть без книги он не мог. Когда-то бабушка его за это ругала, но потом привыкла. Единственное, что ему запрещалось, – это читать, когда за стол садилась вся семья. Но тогда Вадима и не тянуло читать, ему всегда было интересно разговаривать с дедом, да и с бабушкой тоже.
Он оглядел книжные полки – непрочитанных книг не осталось, и хотелось обнаружить хотя бы то, что он уже успел забыть. В конце концов взял первый попавшийся том фантастики и отправился ужинать. Любил Вершинин исключительно фантастику, детективы и книги по истории – военные мемуары, исторические исследования. Иногда пробовал читать что-то другое, но, как правило, дальше нескольких страниц дело не шло.
Сюжет он помнил хорошо, и тушенку съел, глазея в окно. Включил телевизор, попереключал каналы и выключил. Делать было решительно нечего. Сейчас он не понимал, как еще несколько дней назад мог любить свободные вечера и наслаждаться пустотой огромной квартиры. Он понимал, что отныне для того, чтобы он мог чем-то наслаждаться, рядом должна быть Наташа. Открытие его удивило, но совсем не испугало, скорее, он принял это как должное.
Он достал из холодильника полупустую бутылку коньяка, плеснул в стакан коричневой жидкости и опять стал смотреть в окно.
Уже стемнело. Туман был таким плотным, что даже желтые фонари светили еле-еле.
Он допил коньяк, надел куртку и пешком отправился к тетке.
– Что случилось, Вадик? – Зоя быстро прижалась к нему, отпустила и засмеялась: – Я всегда считала, что сидеть с друзьями гораздо удобнее в пивной, чем в моей квартире.
– Ты права, как всегда. – Он тоже засмеялся, раздеваясь. – Просто мы попали в невероятную историю. Я думал, что такое только в кино бывает. Сейчас расскажу.
– Хочешь, мясо пожарю?
– Хочу. – Он прошел за ней на кухню и уселся в уголке, наблюдая, как она хлопочет у плиты.
– Рассказывай, – велела тетка.
– Я прятал у тебя девушку с ребенком, потому что мальчика хотели похитить.
– Что?! – Она повернулась к нему, вытаращив глаза.
– Говорю тебе, сам бы никогда не поверил, – засмеялся он. – Бандиты охотились за ребенком. Вернее, не бандиты, а так… сопляки. Девушка его забрала из школы и тем самым спасла. А я их прятал. Мы дождались, когда приедет отец ребенка, и сдали сына с рук на руки. Вот и все.
– А бандиты караулили вас под окнами? – усмехнулась Зоя.
– Ты не поверишь, но так оно и было.
Вадим рассказывал о вчерашних приключениях и видел, как бледнеет тетка.
– А потом куда они делись, эти люди?
– Черт их знает, уехали, наверное.
– Вадим! Либо ты мне морочишь голову, либо она тебе морочит. Эта девушка, в смысле. Не хватало тебе еще с какой-то… уголовницей спутаться!
– Она не уголовница, – Зоя так испугалась, что он постарался смягчить голос. – Я познакомился с этой девушкой в магазине. В понедельник.
– Она продавщица?
– Нет. Она программист. Наташа. Работает в высотном доме на Семеновской. А отец мальчика – ее директор. Нормальный мужик, кстати, мне он понравился. Ну что ты перепугалась?
– Не нравится мне это.
– Кому же нравится, когда детей похищают?
– А в полицию они почему не обратились?
– Да не знаю я! Может, отец потом и обратился. Ну какая разница, Зоя? Жарь мясо, я есть хочу.
Тетка, вздохнув, покачала головой.
– Папа в больнице лежал. Ты знаешь?
– Нет, – резко ответил Вадим, но все-таки поинтересовался: – И что с ним?
– Тяжелый гипертонический криз. «Скорая» забрала прямо с работы. С совещания.
Зоя положила на тарелку два больших куска мяса, картошку, полила каким-то соусом и поставила перед ним.
– Вкусно, – похвалил он, – спасибо.
Она нарезала себе овощей и уселась напротив.
– Вадик, – робко начала она, – так нельзя…
– Зоя! – угрожающе произнес он и отложил вилку. – Я сто раз тебя просил!.. Прекрати!
– Вадик, это твои отец и мать. И ты никуда от них не денешься. Это твои родные люди.
– У меня один родной человек – ты. – Он снова отрезал кусок мяса, но есть расхотелось, и он стал жевать через силу.
– Ты же толком ничего о них не знаешь…
– Зоя! – Он снова отложил вилку. – Мне известно достаточно, чтобы не желать ничего о них знать. И давай кончим на этом!
Они помолчали.
– Кстати, тебе привет от Киры Владимировны, – спохватился Вадим. – Я ее встретил, когда сюда шел.
– Спасибо. Давно ее не видела. Год, наверное, или даже больше.
– Зоя, а она знает, где ты живешь? – спросил Вадим.
– Знает. Она ко мне даже заходила несколько раз. – Зоя внимательно на него посмотрела: – Ты хочешь понять, как этим… похитителям стал известен мой адрес?
Он кивнул. Это было единственное, чему он не находил никакого объяснения.
– Я не думаю, что Кира могла кому-то его назвать. То есть уверена, что она как раз никогда никому незнакомому не сказала бы. С какой стати?
Он опять кивнул. Эта загадка – откуда парни узнали адрес его тетки, не давала ему покоя.
– А еще кто-нибудь из соседей?..
– Не думаю, – сразу ответила она. – Разве что бабушка кому-нибудь говорила, но я сомневаюсь. С Кирой мы однажды на улице случайно столкнулись, и я ее пригласила чаю попить. Потом книги ей несколько раз давала читать, детективы. А других соседей я и не знала практически. Вадик, а тебе эта… Наташа нравится?
– Эта Наташа мне нравится, – засмеялся Вадим. – Я на ней женюсь.
– Что?! И… когда?
– Скоро. Ей еще нужно развестись.
– Вы встречаетесь с понедельника, она замужем и готова бросить мужа ради человека, с которым знакома четыре дня? Ты, конечно, лучше всех на свете, Вадик, но решение все-таки поспешное, тебе не кажется?
– Не кажется. – Вадим привстал, перегнулся через стол и чмокнул тетку в нос, что делал крайне редко. Пожалуй, никогда. – С мужем Наташа уже рассталась, и я здесь ни при чем. А о том, что мы поженимся, она еще не знает. Только я и ты в курсе.
К нему вернулось отличное настроение, ранее слегка подпорченное разговором о родителях.

 

Танечка положила трубку и задумалась. То, что рассказала подружка Светка, необходимо было тщательно обдумать. У ее бывшего мужа Егора появилась девица. Звонит постоянно, а сегодня даже приперлась к нему на работу, полчаса ждала в приемной, когда Егор освободится.
Когда Егор Светку секретарем взял, Танечке это очень не понравилось: все знают, как легко секретарше шефа от законной жены увести. Но оказалось, что это даже к лучшему. Во-первых, Светка нацелилась не на Егора, а на его бухгалтера. Правда, бухгалтер этот от супруги так и не ушел, хотя и от Светки отказываться не стал. Да и с какой стати ему отказываться – она девка интересная, Танечке вон сколько пришлось поволноваться, когда за Егора сражалась.
А во-вторых, откуда бы она теперь знала, что с бывшим муженьком происходит, если бы не подруга-секретарша?
Танечка поставила чайник на плиту, осмотрела запасы пирожных: в лоточке под полиэтиленовой пленкой завалялась одна-единственная «картошка», достала ее и, не дожидаясь чая, съела, не заметив вкуса. Требовалось срочно что-то предпринять, но она не знала, что. Допустить, чтобы Егор женился, никак нельзя: новая жена небось если не на следующий день после свадьбы, то через неделю обязательно спонсорскую помощь бывшей жене прекратит, к бабке не ходи. Она, Танечка, только так и поступила бы. И что тогда делать?
Танечка выключила газ под чайником – от грустных мыслей даже чай пить расхотелось. Прошлась в задумчивости по квартире, подошла к большому зеркалу в прихожей – ну ведь настоящая красавица: и лицо, какое не в каждом рекламном агентстве найдешь, и фигура – дай бог другой кинозвезде, и волосы – только шампуни рекламировать. И чего Егору не хватало?
Светка сказала, что девица так себе, против Танечки никак не тянет. Пострижена коротко, волосы пегие какие-то, не поймешь, какого цвета. В очках к тому же. Это какой же дурой нужно быть, чтобы контактные линзы надеть ума не хватило? Тощая совсем девица, руки-ноги как палочки. Туфли без каблуков носит, как бабка какая-нибудь. И на такое пугало идиот-муженек ее, Танечку, променял?
А ведь она так старалась ему угодить! Знала, что он не любит по вечерам из дома выходить, и не настаивала, как бы ей ни хотелось с друзьями встретиться. К его приходу всегда была со свежим макияжем, домашние костюмчики выбирала придирчивее, чем другая вечернее платье. И голоса никогда не повышала, и меню тщательно продумывала, дуре домработнице часами втолковывала, что и как готовить. А что, у нее, у Танечки, других дел не было? Сколько раз подружки звали посидеть по-девичьи, а она все свое время на него тратила, на Егора. И чем не угодила? Карма, что ли, у нее такая? Несчастливая?
Тут ей стало так грустно, что она тихонько заплакала, аккуратно вытирая слезы, чтобы не размазать тушь. Еще прошлась по квартире, потом забралась в кресло с ногами, взяла в руки огромного пушистого медведя. Зачем-то, когда еще женаты не были, она сказала Егору, что любит большие игрушки, он и приволок. А на кой черт ей медведь? Только пыль собирать. Хорошо еще, что собаку не купил настоящую, ведь все спрашивал, любит ли она животных. Но тут Танечка вовремя смекнула, заверила, что любит, просто жить без них не может, но, к сожалению, у нее аллергия на шерсть. Аллергия у Танечки была только в детстве на клубнику. Однажды на даче объелась ягодами, и все тело сыпью покрылось. Впрочем, она этого не помнила, мама рассказывала.
А позволить Егору жениться на стриженой девице никак нельзя. Танечка прикинула: в прошлом месяце бывший муж дал ей полторы тысячи баксов, а в позапрошлом – больше двух. Не может же она потерять единственный источник доходов! Только вот как помешать этому браку? Хорошо бы компромат собрать, и чтобы оказалось, что девица законченная аферистка, а она, Танечка, спасла бывшего мужа от этой аферистки, и тогда бы он ее всю жизнь содержал. Вариант хороший, но неосуществимый, это она понимала, не идиотка. И девица едва ли аферистка, Егора провести трудно, он фальшь сразу чувствует, не хуже самой Танечки. И компромат, даже если он есть, не соберешь – времени не хватит, действовать нужно быстро, тут каждый день играет против бывшей жены.
Была бы Танечка больна, нуждалась бы, например, в срочной операции, тут бывший муж про всех девок сразу бы забыл, может, даже и вернулся бы к ней. Точно вернулся бы, если бы знал, что бывшая жена больна и страдает. Есть у него такая необъяснимая черта – несчастненьким помогать, не жалея сил. Идиот!
Однажды тетке какой-то, соседке по даче, денег на операцию дал, так потом назад брать отказался, когда теткины родственники возвращать стали. Говорил, что тетка эта ему как родная. Хорошо, родственники ее догадались с Танечкой встретиться, она и взяла деньги. А почему не взять? Это же деньги их семьи! Потом она, правда, долго переживала, боялась, что родственники эти Егору проговорятся. Или сама тетка. Но ничего, обошлось, муж так и не узнал, что его благотворительность обернулась простым займом. Вообще-то процентов Танечка с них не взяла, то есть ни одной чужой копейки не присвоила, можно было и не бояться, что муж узнает, но она почему-то боялась. До сих пор.
Слезы высохли так же быстро, как и появились. Танечка бросила медведя на пол. План обретал четкость, она должна стать больной и несчастной. К выбору болезни нужно подойти серьезно, болезнь должна быть трудноизлечимой, мучительной, но при этом не мешать Егору, например, поехать с бывшей женой отдохнуть. Она будет лежать на пляже недалеко от отеля, потому что пройти большое расстояние ей тяжело, а его отпустит искупаться. Ненадолго, ведь ей может стать плохо.
Представить, что Егор бросит больную жену, Танечка не могла. Не бросит никогда. Как же ей раньше не пришло это в голову? Заболела бы вовремя, и не возникло бы у нее сейчас никаких проблем. Впрочем, жалеть о сделанном она не любила. Нужно учиться на своих ошибках и накапливать опыт.
Значит, так. Подобрать подходящий диагноз – с Интернетом это не проблема. Потом довести до сведения бывшего мужа, что больна и всячески старается от него это скрыть, чтобы не мешать его счастью. Тут лучше всего действовать через маму, на подружек нет никакой надежды – только заронят у Егора сомнения насчет ее болезни, с них станется. Ну а самое сложное – это дать ему прочувствовать, что бывшая жена страдает, причем страдания эти от огромной любви к нему. Тут сразу и не сообразишь, как лучше сделать. Впрочем, Танечка не сомневалась, что задача эта ей вполне по силам. Нужно только хорошо подумать.
Она легко спрыгнула с кресла и прошлась по комнате уже уверенно, словно набираясь сил.
Опять посмотрелась в зеркало. Скинула домашний костюмчик, надела свитер и брюки. Натянула сапожки и куртку и вышла в мягкий вечерний туман. Надо купить хлеб, фрукты, сыр. Ну и просто прогуляться.
Вадимову девку она увидела, почти подойдя к супермаркету. Та шла навстречу с объемным пакетом в руках. Весело так шла, словно никого вокруг не замечая. Даже, кажется, улыбалась. Со своими переживаниями Танечка почти забыла о Вадиме, вернее, не то чтобы забыла, а просто отложила проблему на потом, все-таки Вадим вариант неподходящий, особых сил на него тратить не стоит, но и спускать такое тоже нельзя. Она целый год считала его своим, тратила на него время, и тут – на тебе. Путается с какой-то девицей, а ей, Танечке, советует отправляться работать, как какой-нибудь поденщице.
Танечка улыбнулась про себя и шагнула к девице с объемным пакетом.

 

Домой Вадим отправился мимо автобусной остановки. Можно было пройти короче, дворами, но он автоматически прошел мимо излюбленного места районных алкашей. Матери среди них не было. Вообще-то до матерящейся компании она опускалась редко. Обычно шла к остановке, только если хлебнуть нужно было срочно, до дома не дойти. На середине улицы пить не станешь, а на остановке почти пивная. Сначала мать останавливалась чуть поодаль, потом попадала в центр компании, а иногда, когда компания расходилась, оставалась ночевать на лавочке. Вообще-то члены компании были мирные, незлобные и к матери относились «уважительно», как рассказывал слесарь дядя Аркадий, знавший печальную Вадимову тайну. Дядя Аркадий, сам почти не пивший, видя бесчувственную поэтессу, несколько раз звонил Вадиму, чтобы помог ее до дома довести, но тот всегда стоял твердо – нет. Хороший ты человек, Вадька, говорил слесарь, но тут ты не прав. Не по-божески это. Грех. Вадим точно знал, что грех лежит на матери, но не спорил – грех так грех.
Матери на остановке не оказалось, и Вадим, чертыхнувшись – лучше бы здесь торчала, направился к подъезду, в котором жил в далеком детстве. Лифта ждать не стал и отправился на пятый этаж пешком. Ему тошно было находиться в подъезде, казалось, все вокруг знают, что он алкоголичкин сын, и смотрят на него с брезгливостью.
Ключи от ее квартиры он всегда носил с собой, не объясняя себе зачем. Если не видел мать на трамвайной остановке, раз в несколько дней заходил к ней домой. Была пьяной, сразу же уходил, трезвой – перекидывался с ней двумя словами. Счета за коммунальные услуги он давно оплачивал сам, до ужаса боясь, что она потеряет жилплощадь и свалится ему на голову.
– Вадик? – слегка удивилась мать.
– Привет, – он, не раздеваясь, прошел в комнату.
Она сидела за компьютером, его Вадим подарил ей два года назад. Вернее, тогда новый комп он купил Зое, а матери отдал теткин старый. Он был уверен, что она поменяет его на бутылку водки при первом же запое, но ошибся. Вообще мать, как ни странно, вещи никогда не продавала. Он не понимал, где она достает деньги. По его представлениям, ни один нормальный человек никакой работы ей поручить не мог, но тем не менее где-то она все время подрабатывала.
Удивительно, но окончательно мозгов мать так и не пропила. Кончался запой, и она превращалась в нормального человека, далеко не глупого, доброго и, что самое странное, с хорошей памятью. Вот и компьютер освоила самостоятельно, во всяком случае, Вадиму вопросы задавала редко, и вопросы достаточно сложные, на которые непрофессиональный программист вряд ли ответит.
В квартире было чисто, и Вадиму стало стыдно, что он не разулся. Он вернулся в прихожую, скинул ботинки, но куртку снимать не стал, только расстегнул. Для него у входной двери стояли тапочки, которые мать купила лет десять назад, но он их ни разу не надел. И сейчас не стал, так в носках и вернулся в комнату.
– Рукопись редактирую, – объяснила мать.
– Интересная? – спросил он, усевшись в кресло.
Кресло было совсем старое, когда-то в детстве он любил залезать на него с ногами, рядом устраивал игрушки и читал любимую книжку «По дорогам сказки». Он до сих пор помнил эту книжку почти наизусть, и иллюстрации помнил. И помнил, как отец, который тогда еще был для него папой, все пытался подсунуть ему что-то другое и объяснял, какие интересные книги он ему купил, и даже начинал читать какую-нибудь из них вслух, и Вадик покорно слушал, а потом снова принимался за любимые сказки. Сейчас кресло было накрыто аккуратно сшитым чехлом, потому что обивка давно порвалась. Этого чехла Вадим до сих пор не видел, видимо, мать сшила его совсем недавно. А может, видел, только не обратил внимания, он давным-давно не сидел в этом кресле.
– Интересная, – мать улыбнулась и помолодела лет на десять. – Детектив. Очень неплохой. И написан грамотно.
Как ни странно, страшное пьянство не слишком сказывалось на ее внешности. То есть пьяная она выглядела глубокой старухой, но в нормальном состоянии превращалась в самую обычную женщину, не слишком ухоженную, но и не безобразную. Впрочем, какое состояние считать для нее нормальным, еще вопрос.
– Про убийство? – Когда-то Вадик делил книги на «про убийство» и «про войну», других он не признавал. Хотя нет, были еще книги «про приключения».
– Про убийство, – засмеялась мать, – и про любовь. Нет, действительно хорошая книга, хочешь, дам почитать?
– Хочу, – согласился Вадим, – отправь по почте.
Мать его электронный адрес знала, писала ему дважды: один раз стихи, а с полгода назад сообщила, что умерла ее давняя подруга, которую Вадим знал еще совсем маленьким. После похорон подруги он долго наблюдал мать на автобусной остановке.
– Хочешь, я тебя покормлю?
– Нет, спасибо. Я только что от Зои, наелся.
– Как она?
– Нормально.
Больше говорить было не о чем, он собрался встать и уйти, но почему-то не уходил.
– Как у тебя на работе?
– Нормально.
– Нормально платят? Рубль падает, не знаешь, чего ждать.
– Нормально.
– Помнишь тетю Аллу? У нее еще дочка твоя ровесница, Ксюша.
– Помню, конечно.
Алла была еще одной материной подругой, а с Ксюшей он в детстве сидел под столом, слушая разговоры взрослых, когда Алла вместе с дочерью приходили к ним в гости.
– У Ксюши ребенок маленький. Пять лет. Мужа нет. Ксюшу перевели на сокращенную рабочую неделю, совсем гроши получает, а Аллу сократили. Ребенок болеет часто, и они просто бедствуют. Я за последнюю книгу деньги получила, половину им отдала.
У бабушки мать часто просила денег, а у Вадима ни разу. Иногда, заходя к ней после длительных запоев, он видел, что есть в доме совсем нечего, и тогда, в отличие от бабушки, оставлял ей деньги. Через некоторое время мать долг отдавала, все до копейки. Она и за квартиру порывалась платить сама, но тут Вадим был категорически против, и она не настаивала. Она все понимала. После смерти бабушки мать даже не зашла к нему ни разу, догадывалась, что Вадиму это может быть неприятно. А кому приятно, если в гости заходит женщина, прежде валявшаяся на автобусной остановке?
– А Ксюшка работу ищет?
– Ищет, конечно. Только сейчас место найти непросто. Да у нее еще, знаешь, мигрени тяжелые, она иногда сутками встать не может. Такая беспросветная жизнь, ужас.
Никто, кроме нас, не виноват в нашей жизни, говорил дед. Не ищи виноватых на стороне.
– Ну, положим, если ребенка кормить нечем, можно встать и при мигрени. У нее какая специальность?
– Вадик, ты становишься очень похожим на деда, – в раздумье сказала мать. – Даже странно, маленький ты на него совсем не походил. Не знаю, какая у нее специальность. Техническая какая-то.
– Пусть она мне позвонит. Я попрошу, возьмем ее к нам. Только о мигренях придется забыть.
– Я передам. Может, чайку попьешь? У меня варенье есть, сама варила. Из мороженой вишни, правда, но получилось вкусно.
– Нет, не хочу. Зоя до отвала накормила.
– Отец давно звонил? – помолчав, спросила мать.
– Дня три назад. Зоя сказала, он только из больницы вышел.
– Что с ним?
– Она сказала, но я забыл. Ну какая тебе разница, что с ним?
– Никакой, – согласилась мать. Или не согласилась? – Он заканчивает жизнь одиноким стариком.
– Он кончает жизнь так, как этого хотел. Ну его к черту, не хочу о нем говорить.
– В том, что мы разошлись, не только его вина, моя тоже. Это трудно объяснить, да ты и слушать не станешь… – Она помолчала. – Знаешь, Вадик, дедушка был очень хорошим человеком, но жить с ним было трудно. Всем, даже бабушке, а она его очень любила. Черно-белой можно видеть жизнь в четырнадцать лет, а в тридцать пять пора понять, что люди – не безгрешные ангелы. Они совершают ошибки, и их нужно уметь прощать.
– Прощай, – буркнул он, – а я не буду. За подлость надо отвечать.
– Ты не прав, Вадик, – грустно сказала мать, – и не дай бог, чтобы ты понял это слишком поздно.
Отчего-то сегодня ничто не могло испортить ему настроение. Спускаясь вниз, Вадим кивнул незнакомой девушке, весело поздоровавшейся с ним, и ему было все равно, знает она, из чьей квартиры он идет, или нет. Не ее ума это дело.
Моросил дождь, и он натянул на голову капюшон. Улицы были почти пусты, все давно уже приехали с работы домой и сейчас сидели в тепле, ужинали, смотрели телевизор, только он не представлял, чем занять бесконечный вечер. Ноги сами понесли его в уже знакомый Наташин двор, и он успел удивиться и обрадоваться, увидев ее около багажника желтого такси, и побежал к ней, но не успел, потому что она быстро села в машину, и та плавно выехала со двора. Он в растерянности потоптался около подъезда, чувствуя себя совершенно беспомощным, зачем-то поднялся к ее двери и долго нажимал на кнопку звонка, потом сидел на ступеньке лестницы, словно отупев от ее неожиданного отъезда, пока какая-то женщина, сначала спускаясь с маленькой рыжей собакой, а потом поднимаясь после прогулки, подозрительно на него покосилась. Тогда он, наконец, поднялся со ступеньки и медленно поплелся домой.
Он не сказал Наташе, что она – его судьба. Он не сказал, и она этого не знает.

 

– Простите, вы… Наташа?
Перед ней стояла незнакомая девушка в светлой куртке с лисьей опушкой. Вернее, не совсем незнакомая, Наташа изредка встречала эту девушку, а однажды наблюдала, как та чуть не расплакалась в супермаркете, когда выяснилось, что салат, который она хотела купить, закончился. То есть на витрине он был, но то ли его оказалось мало, то ли еще что, но девушка не могла его купить, очень расстроилась, продавщицы наперебой предлагали ей что-то еще, но ничего другого обиженная девушка не хотела, она кончиком мизинца вытерла подступившие слезы и, оставив нагруженную продуктами тележку у витрины с салатами, ушла без всяких покупок. Поведение ее было странным, поэтому Наташа ее и запомнила и еще подумала, что эта девушка либо очень счастлива, настолько, что невозможность получить какой-то салат кажется ей настоящим горем, либо очень несчастна, и слезы на глазах у нее появились не из-за салата, а от горя или усталости, а салат стал только последней каплей, переполнившей чашу терпения. И потом Наташа иногда встречала ее, как часто сталкиваются живущие рядом люди. Девушка всегда была тщательно и умело накрашена, неброско, но дорого одета, и, глядя на нее, Наташа казалась себе кухаркой в господском доме.
– Вы не обидитесь, что я вас так называю? – робко сказала девушка. – Просто мне Вадик столько про вас рассказывал. Вы ему очень нравитесь, он говорит, что вы очень добрая, просто попали в сложную ситуацию.
Про ситуацию Танечка ввернула просто так, на пробу, а оказалось, что попала в десятку – девица прямо застыла вся, как мокрая тряпка на морозе.
– А я его невеста, – объяснила девушка. – Правда, мы заявление еще не подали. У меня мама болеет, как-то неловко идти в загс.
Наташа смотрела на ее веселое лицо и чувствовала себя застывшей каменной статуей, и в какой-то миг даже испугалась, что больше никогда не сможет шевелиться и всю оставшуюся жизнь так и будет стоять на мокром холодном ветру.
– Простите, я спешу, – Наташа кашлянула, потому что губы не слушались, решительно обошла нежную девушку и, стараясь не спешить, ровной походкой направилась к дому.
Вадим ничего ей не обещал, она все напридумывала сама. Она придумала, что ему хочется защищать ее, а он просто помогал «женщине, попавшей в сложную ситуацию».
Наташа задержалась у дорожки к мусорным бакам, ей вдруг захотелось выбросить новый розовый халат, которому она только что так радовалась. Если бы это был не мамин подарок, она бы так и сделала. Она знала, что никогда его не наденет, он всегда будет напоминать ей о пережитом унижении.
Самым чудовищным было даже не то, что у Вадима есть невеста, а то, что он этой невесте рассказывал про Наташу. Мысль была настолько непереносимой, что Наташа чуть не застонала, усевшись на пуфик в маленькой прихожей бывшей бабушкиной квартиры.
Она сунула пакет с халатом и блузками в шкаф, открыла горячую воду и забралась в ванну. Даже горячая вода, почти кипяток, не согревала, где-то внутри стоял ледяной ком. Наташа протянула руку и достала с полочки полиэтиленовую шапочку – нельзя мочить волосы. Она не может находиться в квартире, где еще два часа назад стояла, млея от счастья, когда Вадим обнимал ее.
Выключила воду, накинула полотенце, достала из сумки телефон и стерла номер Вершинина из записной книжки.
Какое счастье, что папе не удалось набиться ей в провожатые, и теперь не нужно ни перед кем делать вид, что ничего не произошло. Впрочем, будь она с отцом, эта девушка вряд ли к ней подошла бы. И сейчас Наташа думала бы о Вадиме и ждала, когда он позвонит.
Она вернулась в ванную, натянула фланелевую рубашку – надо бы постирать, уже который день ее носит, включила компьютер и задумалась, не выпить ли коньяку… А невеста у Вадима такой и должна быть – нежной, аккуратной, с длинными бледно-розовыми ногтями. У Наташи таких ногтей отродясь не было, длинными ногтями по клавиатуре не очень-то постучишь.
Компьютер загрузился, и Наташа забыла про коньяк. Нашла железнодорожную справочную – билеты до Стасова там были.

 

Петр Михайлович оторвался от компьютера, поглазел в окно – сплошная темень, потер ладонями глаза и задумался. Теперь, когда за Сережу можно не опасаться, за фирму тоже, он может наконец посидеть просто так и не думать ни о чем. Что-то не давало ему покоя, что-то совсем незначительное и на фоне его действительно горестных проблем вроде бы и неприметное. Он залез в карман пиджака и снова вынул злополучное письмо, словно не выучил его наизусть. Вот оно! Письмо начиналось словами «У Вашей жены…». Слово «вашей» было написано с большой буквы. Так мог написать только тот, кто ведет деловую переписку, написать машинально, по привычке. Обычный человек никогда не обратится к адресату в такой форме. Тем более в анонимном письме.
Он вспомнил ускользающую мысль, которая не давала ему покоя. Утром, здороваясь с Мариной, он уловил странный, непривычный для подруги жены любопытный взгляд. Любопытный и злой. Тогда ему было не до Марины и не до ее взглядов. Тогда ему еще нужно было объяснить налоговику, что с ним, с Сапрыкиным, такие игры не пройдут, лучше и не пытаться, и что самому налоговику надо благодарить судьбу за то, что толком не успел навредить ни Петру, ни себе. Будем надеяться, что объяснил он это доходчиво и больше сюрпризов от налоговой не будет.
Значит, Марина? В фирме только она ведет деловую переписку. Марина и он сам. Все остальные пишут ему попросту, безо всяких заглавных букв в обращении. Он открыл почту и для верности стал просматривать входящие письма. Точно, никаких заглавных букв. Писем было много, кто-то докладывал о выполнении работы, кто-то просил отгул, кто-то сообщал, что болеет.
Он отвернулся от компьютера и уставился на дубовую дверь. Марину он взял когда-то по просьбе Александрины. Жена редко просила его о чем-либо, и всегда только за других. Вот и тогда она долго рассказывала, какое трудное у Марины положение: мама болеет, нужны лекарства, а денег не платят, да и какие это деньги? Смех один. А образование у Марины отличное: физтех, и работу она согласна выполнять любую, и семьей не обременена – сколько нужно будет работать, столько и станет. Он бы взял эту Марину, будь она хоть трижды дурой, и удивлялся, как Александрина этого не понимает. Как она может не понимать, что он живет на свете только для нее одной? Жил то есть.
Он взял Марину на работу и ни разу не пожалел об этом. Она всегда умела отделять главное от второстепенного, важное от ерунды, она помнила все сроки сдаваемых работ, она давно стала его правой рукой.
Он вздохнул, повернулся к телефону и набрал номер.
– Да, Петр Михалыч.
– Пишите заявление, – негромко произнес он.
Еще оставалась надежда, что он ошибся, она могла бы удивиться или просто сыграть удивление, и ему не пришлось бы вычеркивать из жизни человека, с которым они прошли вместе самые трудные годы и которого он давно считал близким.
Марина не удивилась, только как будто задержала дыхание. Она принесла заявление об уходе через несколько минут.
Он прочитал написанные от руки слова, расписался и вернул ей принтерный лист.
– В приказ!
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий