Дар или проклятие

Четверг, 12 ноября

Вершинина разбудил телефон. Он был уверен, что это Зоя, и, снимая трубку, чувствовал себя виноватым: он три дня не звонил тетке.
Зоя приходилась бабушке племянницей. Когда-то давно, еще семнадцатилетней девушкой, Зоя приехала в Москву поступать в институт, поступила, изредка навещала тогда еще совсем малознакомых родственников и вскоре искренне к ним привязалась. Она совсем молодой потеряла родителей и стала для бабушки и деда почти дочерью.
Сейчас Зоя была единственной родственницей Вадима, не считая отца и матери. Впрочем, их-то Вадим как раз родственниками не считал. А Зою любил. И она его.
– Вадим? – спросил отец.
– Да.
– Как дела?
– Нормально.
– Как мама?
– Спроси у нее.
Отец помолчал.
– Помощь какая-нибудь нужна?
– Нет.
Помощь ему была нужна давно, в шесть лет.
– Ты звони, если что…
Вадим не ответил, и отец положил трубку.
Последний раз он видел отца на похоронах бабушки. Сам бы он ему, конечно, ничего сообщать не стал, сообщила Зоя. А может быть, мать. У нее тогда был «светлый» период, она не пила месяца два. На поминках бабушки как раз и начала…
Отец пришел на похороны, положил цветы на гроб, постоял рядом с матерью, перекинулся парой слов с Вадимом и отбыл назад, в свою жизнь, где не было места ни матери, ни Вадиму, ни умершей бабушке.
Зоя с отцом, по-видимому, перезванивалась, потому что иногда пыталась говорить с Вадимом о нем, но Вершинин такие разговоры немедленно пресекал, и тетка замолкала.
Кое-что он, конечно, знал. Знал, что с женщиной, к которой отец ушел, когда ему, Вадиму, было шесть лет, он прожил меньше двух лет, потом была еще одна женщина, а потом вроде бы еще одна.
Вадиму было наплевать на отца и на всех его женщин.
Он дернул головой, стряхивая всякое воспоминание об отце, как делал это начиная с тех пор, когда ему исполнилось семь лет, прошел в прихожую, достал из кармана куртки мобильный и стал звонить Наташе.

 

Петр Михайлович с трудом заставлял себя слушать важных и нужных людей, сидевших напротив за роскошным, темного дерева столом. Ему все время хотелось отвести взгляд от выступавших мужчин и уставиться на большое, с крупными светлыми листьями дерево в кадке. С тех пор как он в самолете вскрыл конверт, вынутый из почтового ящика перед поездкой в аэропорт, он не мог думать ни об этих переговорах, ни о делах фирмы вообще, ни о чем, кроме того, что было написано в анонимном письме на его имя.
Сначала он жалел, что в последний момент вынул конверт из почтового ящика, и мечтал, чтобы письмо достала жена, прочитала его, потом уничтожила, и он жил бы как раньше, ничего не зная. Поразмыслив, он решил, что Александрина конверт вскрывать не стала бы, она никогда не лезла в его дела, почти ими не интересовалась, но относилась к ним с уважением. К тому же она была женщиной исключительно интеллигентной и читать чужое письмо не стала бы ни при каких обстоятельствах. И теперь он был рад, что страшное знание пришло к нему в самолете, что он еще несколько суток не увидит жену и у него есть время, чтобы все обдумать.
В письме сообщалось, что его жена изменяет ему, причем с человеком, которого он всегда считал если не другом, то, по крайней мере, достаточно близким приятелем. Он перечитал письмо несколько раз, как будто пытался выучить наизусть. Хотя достаточно было и одного раза: он знал, что все написанное там – правда, и сейчас удивлялся, что еще за миг до того, как вскрыл конверт, был уверен, будто с ним такого никогда не может случиться, что он очень нужен жене и потерять его для нее было бы невосполнимым горем. Не то чтобы он специально думал об этом, просто был в этом уверен, и эта уверенность давала ему желание и силы работать, уставать и отдыхать, играть с сыном и провожать его в школу… Жить.
Он внимательно следил за губами собеседников, кивал, если на него выжидающе смотрели, и равнодушно удивлялся, что слова, которые произносят сидящие напротив люди, совершенно не откладываются у него в голове. Он в который раз приказал себе забыть о письме, о жене, о том, что он не знает, как теперь жить. Он должен выполнить все, что собирался выполнить до получения страшного письма, в конце концов, он директор фирмы, от него зависят люди, и он просто обязан искать и находить работу своим сотрудникам.
Он в последний раз посмотрел на светлые листья диковинного дерева в кадке и уверенно включился в разговор.
Когда задергался телефон к кармане, Петр Михайлович, увидев вызов жены. извинился перед присутствующими, твердо сказал в трубку:
– Я занят, Саша, – и нажал отбой.

 

Часа за полтора Наташа сделала все, что не смогла сделать вчера, решила передохнуть и спустилась в буфет на первый этаж. Когда директор приводил в офис сына, Наташа с Сережей, как правило, обязательно спускались в буфет и подолгу выбирали конфеты или печенье. Сережа вообще делал все очень обстоятельно. Пожилая буфетчица спрашивала, ее ли это ребенок, и, не дожидаясь ответа, утверждала, что он очень на нее похож. Почему-то это казалось им обоим очень смешным, и они начинали смеяться, как только заворачивали за угол коридора, откуда буфетчица не могла их видеть.
Наташа купила пачку печенья и, уже поднимаясь в лифте, вспомнила, что на Юле вчера был новый свитер, а она, Наташа, не только не похвалила обновку, но даже как будто и не заметила. Свитер высокой и статной Юле шел, похвалить было нужно, и Калганова слегка расстроилась.
Дальше рабочий день опять шел как обычно, пока не позвонил Виктор. Наташа смотрела на телефон, слушала тихий перебор аккордов и боялась ответить, и, как вчера, в горле снова стоял сухой горячий ком. Она никогда не думала, что расставаться будет так тяжело. Впрочем, она никогда раньше вообще мысли не допускала, что они расстанутся. Совсем давно, до аварии, ей было просто страшно подумать о таком, ей казалось, что она умрет в ту же секунду, когда Витя ее бросит. И потом, когда она научилась трезво его оценивать, видела все его слабости и недостатки и понимала, что он совсем не такой, каким она хотела бы видеть своего мужа, Наташе просто не приходило в голову, что они могут расстаться. Он давно стал для нее таким же родным, как родители, которые тоже иногда ее раздражали, но от этого не становились менее родными.
– Наташа, я понимаю, тебе хочется меня наказать построже, но поговорить-то можно?
Как вчера, после первых же его слов ком в горле растаял, и Наташа снова была уверена, что все сделала правильно.
– Витя, я не нянечка в детском садике, а ты не маленький мальчик, и я не могу тебя наказывать. Не звони, это только лишняя нервотрепка для нас обоих.
Ей было жаль мужа и противно с ним разговаривать, и стыдно, что о Вадиме она думает больше, чем о Викторе, с которым прожила девять лет, и ясно, что изменить что-либо уже невозможно.
Она попялилась в экран компьютера, поняла, что разговор вывел ее из состояния равновесия, достала из стола сигарету, отправилась курить на пожарную лестницу и только тогда вспомнила о Стасе. Вернее, не то чтобы она совсем не помнила о том, что рассказал ей вчера Морошин, просто рассказ этот интересовал ее гораздо меньше, чем Вадим, Виктор, девушка Катя в розовом халате и даже ее вчерашние ошибки в программе.
Сейчас, закурив в одиночестве на полутемной лестничной площадке, Наташа ясно представила, как сослуживец пробирается ночью в помещение фирмы, потом поразмышляла о том, зачем кому-то нужно следить за женой шефа, ничего не придумала, вернулась на собственное рабочее место и не сразу заметила, что исчез телефон.
Наташа обычно клала мобильный на стол рядом с клавиатурой, но случайно могла сунуть в сумку. Она перерыла сумку, перебрала бумаги на столе, наконец догадалась набрать номер с городского аппарата, но мобильный не отозвался.
И тогда Наташа в буквальном смысле похолодела от страха. Все, что недавно казалось ей совершенно необъяснимым, стало ясным и понятным, и можно было только удивляться, что она не догадалась раньше.
В офисе никогда ничего не пропадало. Никогда и ничего за все годы, что Наташа здесь работала, а работала она почти с самого основания фирмы. Зарплаты у сотрудников были достаточно высокими, и красть чужой телефон никому бы в голову не пришло. Кому-то был нужен именно ее телефон, именно ее.
Озерцов с дружком следили за женой шефа только до того момента, пока та не забирала сына из школы. После этого Александрина их не интересовала. Почему? Да потому, что нужен им был Сережа. За него директор и его жена отдадут все, что имеют. Все деньги, какие у них есть и которые они смогут собрать. Никакой другой шантаж, а следить за Александриной имело смысл только ради шантажа, гарантированных денег не принес бы.
Конечно, у Александрины мог быть любовник, и парни, раздобыв доказательства, стали ее шантажировать, но ведь она не дурочка, чтобы целоваться с любовником в машине или в кафе на виду у всех, да и преследователи вряд ли учились в школе ФСБ и сумели бы собрать непробиваемые доказательства.
А вот о Наташиной дружбе с Сережей знали абсолютно все, она часто разговаривала с мальчишкой и в коридоре, и в рабочей комнате. Если им нужен Сережа, пропажа ее телефона объяснима. Им нужно только каким-то образом задержать Александрину и послать Сереже эсэмэс с Наташиного телефона. И все. Мальчик немедленно уйдет из школы.
Наташа тупо смотрела в экран компьютера. Нужно было немедленно что-то предпринять, а она даже не могла пошевелиться. Как сказал Стас? Он тогда выровнял дыхание. Наташа выравнивать дыхание не умела и просто глубоко вдохнула и выдохнула. Заставила себя встать и уже без ошеломляющей паники побежала к кабинету директора.
Дверь в кабинет оказалась заперта. Наташа подергала ее, потом, не давая опять навалиться тяжелому ступору, дернула дверь заместителя директора.
– Анатолий Константинович, простите, где Петр Михалыч? – просунув голову в кабинет Выдрина и стараясь говорить спокойно, спросила Наташа.
– В командировке. Будет через неделю. А что случилось? – Выдрин оторвался от компьютера и посмотрел на нее с удивлением.
– Ничего. Извините. – Наташа закрыла дверь и замерла, держась за ручку. Потом снова просунула в кабинет голову: – Анатолий Константинович, дайте мне, пожалуйста, телефон Александрины Витальевны.
– У меня его нет, – чуть помедлив, заявил Выдрин, и Наташа поняла, что он врет. – Да что случилось-то?
– Ничего, – она опять закрыла дверь и почувствовала, что снова наваливается паника. Если за похищением стоит Выдрин, она сейчас себя выдала.
Она опять глубоко втянула носом воздух, побежала назад к себе, быстро, стараясь не суетиться, оделась, выбежала из здания, сразу же поймала машину и, молясь, чтобы не было пробок, поехала к Сережиной школе.
Когда-то Наташа сама училась здесь же. Полтора года назад, когда родители выбирали, где Сережа будет учиться, в числе возможных вариантов фигурировала и эта школа. Наташу тогда это очень удивило, ей казалось, что Александрина отдаст сына в какое-нибудь исключительно привилегированное заведение, но уж никак не в обычную математическую школу. Тогда Наташа и рассказала Сереже, который подробно докладывал ей, где ему, возможно, предстоит учиться, что окончила эту самую школу. Это их обоих почему-то очень радовало и являлось их маленьким секретом.
Пробок не было, и Наташа, на ходу сунув водителю деньги, пробралась сквозь реденькую толпу родителей, ждущих у входа в школу своих детей, ворвалась в вестибюль и, замирая от страха, спросила у меланхоличного охранника:
– К Аде Федоровне можно пройти?
Когда-то Ада Федоровна была директором, но директор ли она сейчас, и вообще работает ли она здесь, Наташа не знала.
– Проходите, – равнодушно бросил охранник, а когда она рванулась вверх по лестнице, остановил ее:
– Раздеться нужно.
– Извините, – Наташа стянула куртку и засунула ее в сумку, к счастью, довольно большую.
Взлетела на второй этаж, почти сразу нашла дверь с табличкой «2 Б» и остановилась, не зная, что делать дальше.
– Кого вы ищете? – раздался над ухом строгий женский голос, и Наташа испуганно отпрянула от классной двери, понимая, что сейчас ее просто выгонят, потому что посторонних в школу не пускали даже тогда, когда она сама здесь училась.
Она не успела ничего ответить, прозвенел звонок, сразу поднялся шум и гам, она мгновенно оказалась по пояс в детях, и непонятно откуда появившийся Сережа уткнулся ей в живот.
– Наташ, вот здорово, ты меня забираешь, да?
– Да, – она прижала к себе худенькое тельце и наконец-то смогла задышать нормально, не стараясь «выровнять дыхание», – да, Сереженька.
Не удержалась, наклонилась и поцеловала светлый затылок.

 

Петр назвал ее Сашей, и Александрина поняла, что он все знает. Она еще уговаривала себя, что это просто случайность, что вокруг него чужие люди и обращаться к жене так, как он привык, ему просто неудобно, но понимала, что это не так. Молоденькая, по просьбе институтской подруги недавно принятая на работу Раечка совала Александрине свои эскизы, и она тупо смотрела на карандашные рисунки.
– Раечка, давайте обсудим это завтра, – она старалась говорить спокойно. – У меня что-то голова болит.
– Ой, Александрина Витальевна, – испуганно глядя на нее, пролепетала Раечка, – хотите анальгин, у меня есть. А хотите, я в аптеку сбегаю, еще что-нибудь куплю?
Еще час назад Александрине очень понравился бы и испуганный Раечкин вид, и ее желание сбегать в аптеку. Ей вообще нравилось, когда люди ей… служили, а вот Петр над этим смеялся, называл ее недоделанной барыней, и она всерьез обижалась. Впрочем, нет, она никогда не обижалась на него всерьез, потому что очень его любила.
– Спасибо, Рая. Ничего не нужно. Идите, – Александрина отвернулась от горящих любопытством глаз и стала смотреть в окно.
– Может быть, чайку? – никак не унималась Раечка.
– Нет, спасибо, – Александрина испугалась, что сейчас сорвется на крик или даже завизжит на сверх меры заботливую девушку.
Наконец дверь ее кабинета тихо хлопнула, и Александрине стало чуть легче. Она все так же смотрела в окно и удивлялась полному отсутствию мыслей в голове. Ей казалось, что в то мгновение, когда она услышала «Саша», жизнь вокруг остановилась. Больше не было любимого дела, которое постоянно занимало ее мысли, не было Раечки, не было других девушек, и даже чужие незнакомые люди, бредущие за окном по каким-то своим неинтересным делам, казались ей не живыми, а какими-то нереальными, киношными, никому не нужными и лишними на холодной московской улице.
С тех самых давних пор, как Александрина поняла, что Петр – это основа ее жизни, что только с ним она может быть настоящей, может смеяться, огорчаться, удивляться и радоваться, она иногда спрашивала себя, что будет с ней, если у нее не будет Петра. Мысль была такой страшной, что она гнала ее от себя, но совсем эта мысль не уходила, и тогда Александрина говорила себе, что ее привязанность к Петру только привычка, и она точно так же привыкнет к другому мужчине, и все в ее жизни будет хорошо.
Вот теперь и узнаю, что будет, подумала она.
Лучше всего, конечно, было бы умереть прямо сейчас, но такой роскоши она позволить себе не может, у нее есть Сережа, которого еще растить и растить. Впрочем, Александрине казалось, что она уже мертва. Внезапно она почувствовала настоящую холодную панику: Петр может отнять у нее Сережу, и тогда она останется совсем одна, мертвая на всю оставшуюся жизнь. Нет, успокоила себя Александрина, он этого не сделает, он добрый и честный. А если сделает, будет еще проще: тогда она и впрямь умрет, и все кончится.
Она сидела и смотрела в окно, не реагируя на временами раздававшийся стук в дверь, и только когда на улице раздались крики, а через несколько секунд в дверях кабинета сгрудились все ее подчиненные, устало спросила:
– В чем дело?

 

Танечка не понимала, что происходит. Она была абсолютно уверена, что Вадим давно принадлежит ей, что он женится на ней немедленно, как только она этого захочет. Танечка даже была уверена, что, если она найдет себе другого мужа, более перспективного, Вадим обязательно будет страдать, пытаться ее увидеть и никогда не посмотрит ни на одну другую женщину.
В чем-то она ошиблась, но Танечка решительно не понимала, в чем именно. Она вела себя с Вадимом безупречно, старалась ненавязчиво о нем заботиться, никогда не показывалась ему без макияжа или, не дай бог, с немытыми волосами. Танечка перебирала в памяти свои слова и поступки, и они вновь казались ей правильными, своевременными и умными.
Непонятно…
Очень неприятным было то, что она рассказала о Вадиме подружке Ирке Потапенко, та горела желанием посмотреть на ее нового поклонника, и Танечка, как назло, обещала Ирке устроить на этой неделе нечто вроде скромного ужина на четверых. Предполагалось, что Ирка приведет своего нынешнего ухажера, одной ей Танечка Вадима демонстрировать ни за что не стала бы, береженого бог бережет. И что теперь делать?..
Танечка слегка отодвинула тюлевую занавеску, посмотрела на мокрый неприглядный двор и, вглядевшись в темную фигурку, узнала соседку Киру Владимировну, входившую в подъезд.
– Кира Владимировна, здравствуйте, – лучезарно улыбнулась Танечка, когда на площадке открылись двери лифта. – Давайте я вас чаем напою, у меня пирожные просто изумительные.
– Спасибо, – отказалась соседка, улыбнувшись в ответ. – В другой раз.
– Давайте-давайте, – Танечка чуть не силой начала отбирать продуктовые сумки из рук соседки, и та посмотрела на нее с удивлением:
– Вам что-нибудь нужно, Танечка?
– Нет, – та отняла руки от сумок и понуро отошла к своей двери. – Просто я вас давно не видела. Посидели бы, поболтали.
Соседка смотрела на нее внимательно, и Танечка зачем-то добавила:
– Скучно мне.
– Конечно, скучно, – согласилась Кира, поставила сумки, отперла дверь своей квартиры и пригласила: – Заходите. У меня нет пирожных, но чаю попьем.
Танечка прошла в темную прихожую. Здесь все напоминало квартиру Вадима, не площадью и расположением комнат, а темной старой мебелью, огромным количеством книг, полки с которыми начинались от самой прихожей, скромными светильниками, которые почему-то производили впечатление старинных и дорогих, но Танечка знала, что это не так. Сама она в такой обстановке жить ни за что не стала бы: мебель должна быть исключительно известных фирм, а большинство книг настолько потрепаны, что им самое место на помойке, но вынуждена была признать, что квартира производит приятное впечатление.
– Конечно, скучно, – говорила соседка, накрывая к чаю кухонный стол. – Пожилому человеку тяжело дома сидеть, а молодой девушке тем более.
– Мне Вадим обещал работу подыскать, – поддакнула Танечка. – В редакции.
– Да, – сообразила соседка, – у него тетя в издательстве работает. Зоя.
– А почему они так редко видятся? – как можно равнодушнее спросила Танечка. – Они что, в ссоре?
– Редко? – удивилась Кира. – С чего вы взяли?
– Ну, – смутилась Танечка. – Я здесь уже год живу, а Зою эту только один раз видела.
– Не думаю, что они редко видятся. Вадим хороший мальчик, заботливый, а Зоя ему почти как мать.
Кира разлила чай в старинные, тонкого фарфора, чашки.
– Берите варенье, Танечка. Варенье свое, я в этом году много наварила.
– Спасибо, – она откусила печенье, – а мать у него жива?
– Да, – соседка ответила как-то странно, и Танечка насторожилась.
– А маму его я совсем не видела, ни разу.
– Берите варенье, – опять предложила Кира, – По-моему, очень удачное получилось.
– Спасибо. А мама у него что, в другом городе живет? Почему она к Вадиму не приходит?
– Разве мы знаем, кто к кому приходит? Вы же всех входящих в подъезд не отслеживаете.
Танечке стало неуютно под внимательным соседкиным взглядом. Конечно же, она отслеживает всех, входящих в подъезд. Пытается отследить, во всяком случае. Чем еще заниматься-то прикажете?
– А в каком издательстве эта Зоя работает?
– Не помню. Она говорила, но я забыла. Где-то недалеко. Она и живет недалеко, на Тополиной улице.
– Так близко?
– Близко. В зеленом доме, где универмаг. – Почему-то о тетке Кира говорила охотнее, чем о матери Вадима. Танечке даже показалось, что соседка расслабилась, когда разговор опять перешел на Зою.
Они еще побеседовали немного, но больше ничего интересного Танечка не узнала и, вернувшись к себе домой, долго недоумевала, как дуре Кире могло прийти в голову, что она, Танечка, собирается где-то работать.

 

– Сережа, мы сейчас пойдем в раздевалку, ты возьми куртку, и мы через боковой выход выйдем, – ласково велела Наташа, стараясь не выдавать волнения и беспокойства.
В школе, помимо главного, имелся боковой выход, ведущий в довольно большой огороженный школьный двор.
Сережа посмотрел на нее с удивлением, но ничего не спросил.
Спрятав его куртку в рюкзак, Наташа потащила мальчика на полутемную площадку под лестницей, опасаясь, как бы кто-то из учителей их не заметил. Когда-то площадка служила Наташе с подругами любимым убежищем.
– Позвони маме, Сереженька, скажи, что я тебя забрала, и дай мне трубку.
Сережа опять посмотрел на нее с удивлением и снова ничего не спросил.
– Мам, меня Наташа Калганова забрала, – доложил он Александрине, отчего-то удивился и протянул Наташе трубку.
– Александрина Витальевна, – начала Наташа, но та ее перебила:
– Пожалуйста, побудьте с ним до вечера, у меня… неприятности.
В трубке раздались гудки. Наташа сжала телефон, провела им по подбородку, вернула Сереже, и они по коридору второго этажа направились к боковому выходу.
Если бы Сережа сунул телефон в рюкзак, как всегда, они могли бы не услышать приглушенный писк, но мальчик нес телефон в руке, и они, замерев уже в самом конце коридора, прочитали: «Жду во дворе. Наташа». Боковой выход вел как раз в школьный двор.
– Наташ, – растерялся мальчик, – как это?..
– Сережа, я тебе потом все объясню, – строго сказала она, стараясь выбрать верный тон, не пугать его. – Сейчас нам нужно выбраться отсюда.
Она подошла к окну, одной рукой прижимая к себе мальчика. Подошла просто так, чтобы собраться мыслями, и сразу увидела внизу совсем рядом с крылечком бокового входа крепкого, коротко стриженного молодого человека в коричневой, самой обычной куртке. Парень вел себя спокойно, топтался потихоньку, засунув руки в карманы, и Наташа, отупев от ужаса, узнала в нем того незнакомца, который курил рядом с Озерцовым на фотографии с телефона Стаса. Нужно было немедленно что-то предпринимать, а она замерла у окна, пока стоявший внизу парень не поднял глаза и не уставился на нее так, что Наташа поняла – он ее узнал.
– Бежим, Сережа. – На ходу натягивая на мальчика куртку, она потянула его назад к главному входу.
– Наташ, он что, бандит? Дядька этот? Не надо, я сам, – Сережа проворно застегнул куртку.
– Бандит, – призналась Наташа, – но не настоящий, а так… шушера. Я тебе все расскажу, нам только нужно выбраться отсюда.
– Наташа, – он остановился и потянул ее за руку: – А они маму… не убьют?
– Бог с тобой! Конечно, нет. Это обыкновенные вымогатели. Им от мамы деньги нужны, но мы их перехитрим, – Наташа, присев на корточки, смотрела в испуганные глаза и чувствовала, как на нее накатывает слепая ненависть, она сама готова была поубивать ублюдков за этот детский страх. – Мы сейчас выйдем с тобой вместе с другими ребятами и проходными дворами проберемся ко мне домой. Позвоним папе, и все. Он с ними разберется.
– Разберется, – подтвердил Сережа. Слава богу, страха в его глазах больше не было.
В присутствии других людей на них никто не нападет, а скрыться в знакомых с детства дворах они сумеют. Здесь Наташа на своей территории. Здесь в каждом доме жил кто-то из одноклассников, и она знала все ходы и выходы.
Идти домой не лучшая идея, раздобыть ее адрес для новоявленных бандитов проблемой не являлось, но других вариантов не имелось: ключи от родительской квартиры Наташа держала дома, а больше спрятаться было совсем негде.

 

Выдрин нервничал. На то, что кто-то мог видеть, как он забирал деньги из сейфа, можно было наплевать, он, не задумываясь, мог привести десяток объяснений, если кто-то посмеет его спросить. Да никто и не посмеет, даже Сапрыкин. Тем не менее факт был неприятен тем, что ложился в растущий ряд еще более неприятных фактов. Самым же неудачным было то, что Калганова видела его с налоговиком.
Сейчас Калганова ни о чем догадываться не может, но, когда то, что он давно и тщательно планировал, случится, она, скорее всего, сложит два и два и будет представлять для него реальную угрозу.
С Калгановой необходимо что-то решать, и времени остается совсем мало.
Второй по важности проблемой стала бухгалтер Дарья. Без нее ему было не обойтись, и самым надежным способом ему казалось уложить ее в постель. К его собственному удивлению, сделать это удалось гораздо проще, чем он думал. Он всего два раза задержался с ней после работы, пошутил над ее трудолюбием, сбегал в ближайший супермаркет за конфетами, ненавязчиво выяснив, какой шоколад она любит, оба раза отвез Дарью домой, и меньше чем через две недели после начала «ухаживаний» она оказалась у него дома. Такой быстрой победы он никак не ожидал: Дарья была заботливой женой и матерью, далеко не глупой, остроумной женщиной и даже, как ему иногда чудилось, относилась к нему с некоторой иронией. Впрочем, это мог быть и вид кокетства.
Следующий, самый важный этап тоже прошел гладко: Дарья переводила деньги на нужные счета, не задавая никаких вопросов. Он до сих пор не знал, догадывается она о том, в чем ему помогала, или так и считает до сих пор, что Сапрыкин в курсе происходящего.
Они чудесно проводили время вдвоем, он даже решил, что влюбился в эту ироничную худощавую женщину. Опасность пришла оттуда, откуда он никак ее не ожидал: замужняя Дарья всерьез заявила на него права. Раньше ему казалось, что он крепко держит ее в руках, ведь это она изменяет собственному супругу и совершила должностное преступление. Она, а не он. Не то чтобы он собирался ее шантажировать, нет, конечно, но власть свою над женщиной ощущал.
Теперь же он почувствовал, что власти этой пришел конец. То ли Дарья от кого-то узнала, то ли сама догадалась, что она у него далеко не единственная, но в глазах ее в этот понедельник он заметил еле скрываемую неприязнь, почти ненависть. Он не сразу это понял, только когда она брезгливо оттолкнула его, пытавшегося обнять ее в небольшом кабинетике-закутке, и прошипела что-то по поводу его любвеобильности. И даже тогда он не оценил опасность, даже порадовался, что все закончилось само собой и окончание романа не потребует от него никаких дополнительных усилий.
Только сейчас, день за днем видя решимость в глазах недавней подруги, он понял, что целиком и полностью от нее зависит. Зависит так, как не зависел ни от кого в жизни. Она может его уничтожить в буквальном смысле слова.
Пожалуй, сейчас Дарья опаснее Калгановой. Гораздо опаснее. Наталья может и подождать.

 

Сначала Вершинин совсем не беспокоился. Позвонил Наташе раз, другой, она не ответила, и он спокойно занимался текущими делами. Мало ли где она может быть… У начальства, например. Или чай пьет с подружками в соседней комнате. Даже когда телефон не ответил в пятый-шестой раз, он тоже не заволновался, встревожился он, когда после длинных гудков неожиданно услышал короткие. Он просто понял, что пришла беда. Если бы он несколько дней назад не слышал мерзкого хлопка у стены старого панельного дома, он, возможно, списал бы неудачный звонок на плохую мобильную связь и не сделал бы того, что сделал сейчас.
Вершинин без видимой спешки, захватив куртку, спустился вниз, прошел через проходную, с минуту посидел в машине, решая, куда ехать, и поехал к ее дому. Бросил «Хонду» во дворе, поднялся на четвертый этаж и долго звонил в знакомую дверь, потом зачем-то еще постучал, а после просто стоял на лестничной площадке, пока внизу не хлопнула подъездная дверь.
Он не успел сказать Наташе, что она – его судьба, сверлило в мозгу. Он не успел сказать, и она этого не знает.
Он тупо побрел вниз по лестнице, почти не заметив поднимающегося навстречу рослого парня лет тридцати. Он уже разминулся с парнем, равнодушно скользнув по тому взглядом, когда непонятно каким чувством ощутил исходящую от незнакомца опасность. Вершинин слегка замедлил шаги, стараясь не привлекать внимания, и успел заметить, что остановился незнакомец у Наташиной двери. И сразу же тупая неповоротливость мыслей сменилась холодной и решительной собранностью.
Вершинин, не торопясь, спустился по лестнице, прошел мимо стоявшего рядом с входной дверью еще одного парня, вышел из подъезда и остановился на крыльце, закуривая. Теперь он знал, что нужно делать: перехватить Наталью, не дать ей войти в подъезд, а еще лучше – во двор.
Он поозирался, пытаясь угадать, на чем приехали лихие молодцы, и медленно двинулся вдоль ряда машин, припаркованных у стены дома. Ни в одной из них людей не наблюдалось: либо парни приехали вдвоем, либо оставили автомобиль во дворе. Он уже решил повернуть назад, боясь упустить из виду подъездную дверь, когда увидел Наташу, ведущую за руку мальчишку в яркой синей куртке.
Вадим не знал, как называется то, что он почувствовал в этот миг, может быть, радость, может быть, счастье, может быть, еще что-то… Только теперь он мог дышать и мыслить так, как дышат и думают все нормальные люди, все, кто ссорится, мирится, радуется или грустит. Все, кто живет. Потому что за минуту до этого Вершинин не жил.
– В машину, быстро! – рявкнул он на испуганную Наташу.
Она и мальчик, скользнув на заднее сиденье, прижались друг к другу. Ее волосы под капюшоном спутались и, когда она сбросила капюшон, смешно и умилительно торчали во все стороны. Ему очень хотелось протянуть руку и дотронуться до нее, но при ребенке это было неуместно, и он спросил:
– Что случилось?
Наташа замялась, ей, видимо, не хотелось говорить при мальчике.
– Где твой телефон?
– Украли, – ответила она.
Вершинин вполоборота повернулся и увидел выходящих из подъезда молодых людей, зачем-то приходивших к Наташе.
– Пригнитесь, – приказал он и сделал то, чего нельзя было делать и чего он не сделал бы, если бы только что не испытал шок от ее исчезновения и не чувствовал звенящей ненависти к ублюдкам, заставившим его пережить этот шок. Он вышел из машины, поигрывая ключами, достал мобильный, набрал нужный номер и ждал, нагло рассматривая приближающихся парней. И не удивился, когда в кармане одного из них ему откликнулся гитарный перезвон. Вадим все так же пристально смотрел на них, улыбался и даже, кажется, подмигнул.
Потом лениво и медленно снова залез в машину и, уже не глядя на остановившихся придурков, выехал со двора. Если бы не женщина и ребенок на заднем сиденье, он бы, наверное, бросился на этих уродов, схватив, что под руку подвернется, хоть бы разводной ключ.
Он чувствовал, что напугал крепких парней, и это давало хоть какое-то удовлетворение.
Он понимал, что засветился зря.
– Борька Озерцов, – сказала Наташа.
– Что? – Вершинин не мог повернуться к ней и пытался увидеть ее в зеркале. – Я же вам велел пригнуться!
Они сначала и пригнулись, но теперь им было не страшно, теперь их было кому защитить, и они подсмотрели, не удержались. Наташа перестала бояться, как только увидела Вадима, как будто он один способен справиться с любыми бандитами и как будто это – справляться с бандитами, которые ее преследуют, – есть главное дело его жизни. Теперь она боялась только одного – что у него есть совсем другие цели, а она для него – только женщина, попавшая в беду, помочь которой он считает своим долгом. Одна из миллионов других женщин.
Впрочем, сейчас ей было о чем подумать, кроме целей в жизни Вадима.
– Точно, Озерцов! – весело подтвердил Сережа, потихоньку разглядывая Вершинина. – А папа сказал, что его уволил.
– Он и уволил, – буркнула Наташа.
– Так это он из мести, да? Папа его уволил, и он решил на нас напасть?
– Выбирайтесь, приехали, – Вадим вылез из машины и открыл Наташе дверцу. – Сейчас вы мне все расскажете. Подробно и обстоятельно.

 

Танечка смотрела, как Вадим входит в подъезд вместе с женщиной и ребенком, и ей это очень не понравилось. Конечно, женщина с ребенком для нее серьезной опасности не представляет, не законченный же Вадим дурак, в самом деле, чтобы жениться на бабе с довеском, но все-таки…
За все время, что она здесь жила, к нему ни разу никто не приходил, кроме тетки – как ее? – Зои. И Танечка считала, что он из тех мужчин, которые превыше всего ценят устоявшийся одинокий быт, нехитрое времяпрепровождение с бутылкой пива и телевизором и полное отсутствие забот. Все это было ей понятно, и как с этим бороться, она прекрасно знала. Что же тут хитрого? Нужно только ненавязчиво объяснить ему, что с ней, с Танечкой, станет намного лучше: будет устроенный быт, будут исполняться все его желания, а забот совсем не прибавится. Она и действовала в этом направлении. Окружила его ненавязчивой заботой, вкусно кормила, совсем ему не мешала и имела все основания считать, что в надежности этого варианта сомневаться нечего. Конечно, вариант был запасной: обеспечить ей должный уровень жизни Вершинин не мог. Но само наличие «запасного» кандидата в мужья сладко грело душу.
И тут, как снег на голову, его непонятное поведение в последние дни, а теперь еще и баба с ребенком. Кому такое понравится?
Разглядеть женщину с пятого этажа было нелегко, но Танечка ее узнала, и это ей не понравилось еще больше. Она прекрасно помнила, как Вадим уставился на эту девицу, когда они впервые были в супермаркете. Да что там рассматривать? Девица как девица, ничего особенного. Не уродина, конечно, зачем же зря говорить, но и не фотомодель. К тому же, если тогда, год назад, девица выглядела привлекательно – Танечка это признавала: веселенькая такая, накрашена в меру, волосы длинные и уложены удачно, локонами, то потом, а она часто встречала ее то в магазине, то на улице, ничего особенно привлекательного в девице уже не было. Во-первых, она постриглась, и новая прическа ей не шла. Не то чтобы совсем не шла, просто делала ее незаметной. Во-вторых, девица почти перестала краситься, что могут себе позволить только яркие брюнетки, а брюнеткой она не являлась. Ну а самое главное, взгляд у нее перестал быть веселым и каким-то… любопытным, что ли, и это делало ее совсем обычной.
Нет, ей, Танечке, девица не соперница, с какой стороны ни посмотри. К тому же еще совсем недавно Вадим был вполне понятным и предсказуемым. Не мог же он влюбиться до беспамятства за три дня? Так не бывает. Нужно просто спокойно подумать, не пороть горячку, выработать тактику, и все будет в порядке.
Она не позволит ломать свои планы. Еще не хватало!

 

– Заходите, – Вершинин отпер дверь и пропустил Наташу с мальчишкой вперед. – Раздевайтесь.
Заботливо принял у нее куртку, подхватил синюю мальчишкину и повесил на высокую вешалку.
– Ого! Солидно, – похвалил Сережа, рассматривая высокие книжные шкафы.
Вадим засмеялся и протянул ему руку:
– Вадим Павлович.
– Сережа, – отчего-то застеснялся мальчик, но руку тоже протянул.
– Сейчас чай поставлю, – Вадим осторожно пожал маленькие пальчики и, встретив Наташин взгляд, объяснил: – Это квартира бабушки. И деда. Я здесь всю жизнь жил.
До сих пор Наташа не знала, как можно понимать друг друга без слов. Они с Витей плохо понимали друг друга даже со словами.
– Наташ, – шепотом спросил Сережа, когда Вадим прошел на кухню, – а он тебе кто?
Она и сама хотела бы знать, кто он ей.
– Друг. Пойдем на кухню. – Она взяла мальчика за руку и спохватилась: – Возьми телефон.
Квартира была запущенной. Обои кое-где отставали, занавески висели криво, старинная тяжелая мебель нуждалась в реставрации, но тем не менее выглядело все… солидно, прав мальчик.
– Сереженька, звони папе, – велела Наташа, когда они уселись на мягкие стулья с высокими спинками вокруг дубового круглого стола. – Позвони, а потом дай мне трубку.
Сережа сосредоточенно потыкал в кнопки.
– Пап, привет. За нами бандиты гнались, – серьезно сказал он в трубку, – а Наташа меня спасла. И Вадим Павлович. Это Наташин друг… Я сейчас ей телефон дам.
– Петр Михалыч, здрасте, вы не волнуйтесь…
– Пожалуйста, коротко. В двух словах. – Голос директора звучал как-то незнакомо, устало, что ли, но Наташе некогда было об этом задумываться.
– Морошин за Озерцовым следил, а Озерцов за вашей женой, – мрачно отчиталась Наташа, – а потом у меня телефон пропал, и я поняла, что им нужен Сережа.
– Действительно коротко, – похвалил директор, – Александрина Витальевна в курсе?
– Да. То есть она в курсе, что Сережа со мной, а так не в курсе.
– Понял, – с небольшой задержкой отозвался Петр Михайлович, – где вы сейчас?
– У моего друга. В безопасности. Вы не волнуйтесь.
– Я вернусь первым же самолетом. Вы можете побыть у этого… друга до моего возвращения?
– Конечно, – решила за Вадима Наташа.
– Тогда оставайтесь там, – попросил директор. – Никуда не выходите. Никому не открывайте. Какой адрес?
– Адрес? – растерялась она, и когда Вадим подсказал, назвала.
– Наташа… – помедлил директор, – спасибо.
Она повертела телефон. Нужно позвонить Стасу, все-таки они вляпались в серьезную историю, и предупредить его необходимо. Она пыталась вспомнить цифры, проступившие на экране ее мобильного, когда Стас вчера звонил ей, и не могла. Можно, конечно, позвонить на работу и узнать номер Морошина, но это почему-то казалось ей опасным.
– А вы эти книги все прочитали, да? – Огромная библиотека явно произвела на Сережу впечатление.
– Нет. Это в основном дедовы книги. Они для меня слишком… узкоспециализированные.
– А зачем же вы тогда их храните?
– Да так, – Вершинин пожал плечами. Мальчишка ему нравился. – Я не люблю выбрасывать книги.
«Что-то было знакомое в сочетании цифр номера Стаса. Точно, мамин день рождения», – вспомнила Наташа.
– А ваш дед кем работал?
– Он был профессор. Физикой плазмы занимался.
Наташа, сомневаясь, начала нажимать кнопки и чуть не подпрыгнула от радости, услышав знакомый голос.
– Стас, это я…
– Наташка, – закричал он, – они за Сережей охотятся!
– Знаю. Он со мной.
Стас облегченно выдохнул.
– Как?..
– У меня украли телефон. Я и догадалась. – Она не только догадалась, она чувствовала, что Сереже угрожает опасность. Наташа зябко передернула плечами.
– Они подожгли машину Александрины, – сообщил Стас.
– Что?!
– Не бойся, с ней все в порядке. С Александриной, в смысле. Но задержали ее грамотно. Пока полиция, то, се… Их и след простыл. А как ты все-таки догадалась?
– Сама не знаю. У нас тоже… целая история.
– А сейчас вы где?
– В безопасности.
– Точно? – усомнился он.
– Точно, – заверила Наташа, – Петра Михалыча ждем. Ладно, пока, до завтра.
Она протянула Сереже телефон и с удовольствием вытянула ноги.
– Давайте чай пить. Очень пить хочется.
Она сказала, что они в безопасности, но Вадим почувствовал, как нарастает тревога. Если неудавшиеся похитители запомнили номер его машины, найти их ничего не стоит. Сейчас в Интернете чуть ли не в открытую торгуют базами ГБДД. Конечно, в квартире с металлической дверью они в безопасности, но расслабляться рано. Вадим понимал, что новоявленные бандиты чувствуют себя сейчас загнанными в угол и способны на любую непредсказуемую выходку. Ему казалось, что он даже покраснел от стыда. Он подставил женщину и ребенка по собственной дури. Он не выполнил главного мужского долга – оберегать слабых.
– Давайте, – сказал он, выключая чайник.

 

Александрина смотрела на то, что осталось от ее машины. «Тойоту» подарил Петр, и она ее очень любила, ей было приятно говорить подружкам, что это подарок мужа, хотя она и сама была в состоянии купить себе любую машину. Почти любую. Сейчас красавица «Тойота» была страшным уродливым железным ломом. Александрина знала, что и сама стала черным уродливым ломом, пригодным только для свалки.
Она покорно и равнодушно отвечала на бесчисленные вопросы людей в форме, мечтала остаться наконец одной и радовалась, что Сережа под присмотром, и она какое-то время может о нем не думать. Сейчас она не могла думать ни о ком, даже о Сереже.
Потом позвонил Петр, велел ей ехать домой и никому не открывать дверь, пока он не привезет сына, и Александрина покорно поехала и теперь ходила по огромной ухоженной квартире, наматывая на невидимый счетчик очередной километр…
Удивительно, но сначала Петр ей не понравился. Вернее, не то чтобы не понравился, просто Александрине не могло прийти в голову, что молчаливого Петра можно рассматривать как достойного претендента на ее, утонченной красавицы и умницы, руку. Познакомила их школьная подруга Лена Фролова. Петр учился в одном институте с Димкой, Лениным мужем, изредка бывал у Фроловых дома и на одном из Лениных дней рождения оказался сидящим за праздничным столом рядом с Александриной.
Она тогда почти с ним не разговаривала. За столом Петр исправно за ней ухаживал, предлагал салаты, подливал спиртное, однако с ненужными разговорами не лез, танцевать не пригласил, а когда Александрине стало скучно среди подвыпивших гостей, ненавязчиво предложил проводить ее домой. Она тогда оценила и то, что он точно уловил момент, когда ей обрыдла затянувшаяся вечеринка, и то, что он довел ее до самой двери квартиры, а не вызвал такси, как делали ее многочисленные поклонники.
Потом она узнала от Лены, что Петр родом откуда-то из сельской местности, блестяще окончил институт, почти сразу защитил кандидатскую диссертацию и сейчас пытается организовать свою фирму.
Он не спросил ее телефон, не предложил встретиться вновь, и Александрина очень скоро о нем забыла.
И если бы не встретила его снова, никогда не узнала бы, что он – основа ее жизни, никогда не была бы так безумно счастлива, как с ним, и никогда не страдала бы так, как страдала сейчас.
Александрина накинула куртку и вышла на большой открытый балкон. Закурила, ужасаясь, что сигареты кончаются. Что она будет делать, когда они кончатся совсем?
Что она вообще будет делать?

 

Чашки были разномастными, блюдца Вадим не подал вовсе – Виктор при этом обязательно поморщился бы, но чай оказался очень вкусным, ароматным и в меру крепким, а печенье, которое он вывалил в вазу для фруктов, свежим и сдобным.
– Ну расскажите теперь про ваши приключения, – Вадим с удовольствием отхлебнул из большой кружки.
Наташа еле заметно покачала головой – не при Сереже.
– Ну-у, – задумался мальчик, – меня хотели похитить, а Наташа меня спасла. Да, Наташ?
Она улыбнулась и потрепала его по волосам.
Из отрывочных фраз картину Вадим себе представлял, и в эту картину не укладывалось только одно: зачем и почему в нее стреляли? Или все-таки никакого выстрела не было? А была хулиганская выходка, не имеющая к ним никакого отношения…
– Откуда вы так хорошо друг друга знаете? – Сам Вадим ни разу не видел никого из детей своих коллег, ему просто не приходило в голову на них посмотреть.
– Да так, – засмеялась Наташа, – мы давно знакомы.

 

После больницы родители забрали ее к себе. Забрали гораздо раньше предполагаемой выписки, потому что в палате Наташе было совсем невмоготу и она очень хотела домой. Виктор слабо посопротивлялся и согласился, понимая, что за Наташей нужен уход и мама обеспечит этот уход лучше. Он приходил каждый день, приносил цветы и фрукты, держал Наташу за руку и рассказывал, как ему без нее плохо, а еще про нестабильную экономическую ситуацию, которая наверняка ничего хорошего не сулит. Наташа должна была жалеть бедного неприкаянного мужа, но не жалела. После того случая в больнице, когда отец рявкнул на него, Наташа не пожалела Витю ни разу. Как отрезало… Вернее, жалела, но совсем за другое, и не вслух, а про себя. Жалела за то, что он пугливый и слабый, что нисколько не стесняется этой своей слабости, что он боится внешнего мира, жестокого, но все-таки очень интересного. Жалела за то, что ему до сих пор нужна утешительница, почти няня, и удивлялась, что не замечала этого раньше. У нее затекала рука, которую держал муж, и ей хотелось, чтобы он поскорее ушел.
Наверное, если бы год назад он сказал ей про ту же экономическую нестабильность:
– Не бойся, прорвемся, – или что-то другое, но тоже мужское и надежное, ей было бы гораздо труднее пережить… Катю.
А Сережа ей каждый день звонил. Обстоятельно выяснял, как она себя чувствует, рассказывал про школу, сокрушался, что ему еще так долго расти и он не может ее навещать, и обещал, что когда вырастет, будет приходить к ней каждый день. А потом заработает много денег, и они поедут в Египет, потому что Наташа в Египте не была, а он был, и ему там очень понравилось.
Почему-то после звонков Сережи Наташе очень хотелось плакать.

 

Вадим смотрел на своих неожиданных гостей. Мальчишка был напуган, но держался храбро. Хороший парень, подумал он.
– Наташ, – предложил Сережа, – а может, на них в полицию сообщить?
– Давай дождемся папу, – вздохнула она, – как он скажет, так и сделаем.
В этот момент Наташа с ребенком показались Вадиму похожими друг на друга. Они вполне могли бы сойти за маму с сыном, если бы мать не была такой молодой.
– Ждать нам долго. Хочешь, компьютер тебе включу, поиграешь? – предложил Вадим ребенку. – Или книгу какую-нибудь поищем?
– Или уроки сделай, – неудачно предложила Наташа, – уроки-то все равно учить придется.
– Да ну, я лучше с тобой побуду. – Мальчишка прижался к ней и обнял ее за шею, и они снова показались Вадиму похожими, как мать и сын.
Неожиданно ему стало обидно, что он выпадает из их дружной связи. Он не может подойти, сграбастать их в охапку и прижаться к нежным головкам.

 

– Дашенька, я так соскучился, – обнимая ее в маленьком закутке, отделенном от общей комнаты встроенными шкафами и служившем ей кабинетом, прошептал Анатолий Константинович.
Она попыталась вырваться, но он не дал.
– Толя, перестань, – устало сказала Дарья, сжавшись под его руками.
– Почему? Что случилось, Даша? – Он отпустил ее, обошел стол, за которым она сидела, и уселся напротив.
Он смотрел тревожно и требовательно, и Дарья вздохнула:
– Для тебя же все это ничего не значит. Зачем я тебе?
– Зачем? – Он задумался. – Затем, что мне хорошо с тобой. А без тебя плохо.
– Перестань, Толя. – Она положила голову на сомкнутые руки и слегка наклонилась к нему. – Я не хочу быть одной из многих, с которыми тебе хорошо.
– Почему ты решила, что ты одна из многих? – не понял он.
– Ну, – усмехнулась Дарья, – ты же не станешь отрицать, что у тебя и помимо меня были женщины.
– Конечно, не стану. Я холост, свободен, и у меня были женщины.
Это отличный ход, напомнить ей, что у нее есть муж, а она считает возможным спать с двумя мужчинами.
Он накрыл руками ее сомкнутые пальцы и потянул к себе:
– У меня были женщины, но от этого мне не становятся менее дороги наши отношения. Сейчас – ты моя женщина. Я соскучился…
– Толя, – она вырвала руки и покачала головой, – я не девочка по вызову.
– Я что, отношусь к тебе как к девочке по вызову? – Теперь он разозлился всерьез. – Которой денег платить не надо?
– Ты меня не любишь. – Она опустила голову.
– Не люблю? – Он поднялся и прошелся по крошечному помещению. – Я не знаю, люблю тебя или не люблю. Может быть, я и не умею любить так, как ты этого хочешь… Я такой, какой есть. Но мне плохо без тебя. Я хочу быть с тобой каждую минуту, понимаешь? Это любовь или не любовь? Не знаю. Я радуюсь, когда тебя вижу, и скучаю, когда тебя нет.
– Ты это всем говоришь? – Она подняла голову и смотрела прямо на него.
– Нет, – резко ответил он, – не всем.
Он опять уселся на стул и через стол наклонился к ней:
– Я же не спрашиваю, что ты говоришь своему мужу. Ты думаешь, мне приятно думать, как ты с ним…
Он отвернулся и стал смотреть в окно. Скоро все решится, и он станет победителем. Осталось потерпеть несколько дней.
Он опять повернулся к измученной Дарье и накрыл ее руки своими. На этот раз она не вырывалась.
Он поцеловал пальцы, обошел стол, обнял ее и стал целовать волосы, пахнущие горькими духами. Он не лгал, когда говорил, что ему с ней хорошо.
Удивительно, что можно изменять мужу и при этом требовать верности от кого-то другого.
Про перевод денег она так и не спросила.
Теперь можно подумать и о Калгановой.

 

Петр Михайлович ждал вылета. Стоял, тупо глядя на табло, и с трудом заставлял себя сосредоточиться на тускло высвеченных цифрах. Потом пугался, что в бессмысленном оцепенении пропустит нужную информацию и не сможет защитить Сережу, и тогда начинал судорожно рассматривать каждую цифру и смотреть на часы.
Он каждые двадцать минут звонил сыну, разговаривал с Наташей и с этим ее… другом и чувствовал, что на них можно положиться. Он мучительно беспокоился о Сереже, и все-таки мысль о том, что у него самого больше нет дома, оставалась на первом плане.
Он совсем этого не ждал. Он никогда не поверил бы, что такое может случиться.
С ним уже было такое давно, совсем в другой жизни. Тогда он тоже не предполагал, что любимая может жестоко посмеяться над ним, развлекаясь с другим. Он до сих пор помнил ту свою слепую ненависть, с которой не смог справиться и расплачиваться за которую пришлось совсем другому человеку.
Сейчас ненависти не было, только недоумение и пустота. И страшный вопрос, как жить дальше. Как жить без жены, с которой он всегда представлял себя единым целым, ради нее, собственно, он жил и работал. Зачем зарабатывать деньги, если их нельзя потратить на ее часто бессмысленные, как ему казалось, покупки, или отложить на потом, на их совместное будущее. Что ему делать?
Проходили очередные двадцать минут, и Петр доставал телефон.
Он знал, что женится на Александрине, как только ее увидел, и потом долго не понимал, почему поначалу противился этому знанию.
Димкина жена Лена давно подбирала ему спутницу жизни, и Петра это откровенно забавляло.
– Александрина моя школьная подруга. Она, знаешь… с претензиями, – предупредила тогда Лена. – Но девка хорошая. Добрая. И умная.
Александрина оказалась богиней. Он весь вечер старательно отводил глаза, потому что рассматривать ее в упор считал просто неприличным, но не смотреть на нее было трудно. У нее не только в лице, но и в фигуре, в пластике движений было что-то античное. Божественное. С ней не могла сравниться ни одна женщина, живущая на земле, и ему казалось странным, что другие этого не замечают. И сама она, казалось, тоже считала себя самой обычной земной женщиной. Ну не самой обычной, все-таки в зеркало она смотрелась и о собственной красоте наверняка догадывалась, но земной. Петр уже тогда подумал: это хорошо, что она не знает о себе всю правду, потому что жениться на богинях для смертных всегда опасно.
Он до мелочей помнил тот вечер. Помнил, как она благодарно удивилась, когда он, видя, что подвыпившие гости ей изрядно надоели, тихо предложил:
– Я вас провожу.
Помнил, как они шли потом по безлюдным ночным улицам, и как она удивилась, что когда-то здесь пролегал древний Владимирский тракт, и как смотрела на него с восхищением, когда он рассказывал ей об этом.
Он даже помнил, как уныло ему стало, когда за ней захлопнулась дверь квартиры.
Эта унылая скука – не видеть ее – так напугала его, что он решил больше никогда с ней не встречаться. Зачем ему все это? Он неверующий, и никакие богини ему не нужны.
Следующим утром он позвонил бывшей сокурснице Ксюше Ремизовой, которая долго и безуспешно строила ему глазки. И несколько месяцев легко и беззаботно проводил время с Ксюшей, пока вновь не встретил Александрину.

 

– А это кто? – Сережа показал на висевшую на стене в бывшем кабинете деда большую фотографию строгой молодой женщины. – Это ваша предка?
– Бабушка, – засмеялся Вадим.
– Красивая, – похвалил вежливый Сережа.
– Красивая, – признала Наташа.
Женщина с портрета смотрела чуть-чуть мимо них. Правильное лицо, разделенные прямым пробором волосы, губы не улыбаются, но взгляд мягкий и ласковый. В детстве Вадиму почти не верилось, что красавица на портрете – его бабушка. Он помнил ее полной, одышливой, все время грустной, но старающейся казаться веселой. Бабушку он помнил несчастной из-за матери. И дед был несчастным. И простить матери несчастье самых близких и любимых людей Вадим не мог.
Наташа видела, как у него отчего-то затвердел подбородок, а губы сжались в тонкую полоску, и ей опять захотелось, как вчера в машине, обнять его и погладить по волосам. «Нельзя им увлекаться, – одернула себя Наташа. – Он очень хороший человек, но я для него – никто. Женщина, попавшая в беду, да еще с ребенком».
– Сереж, ты есть хочешь? – спросила она.
– Я-а? – задумался тот. – Хочу. – Он посмотрел на Вадима и на всякий случай добавил: – Но не очень.
Тут выяснилось, что кормить ребенка нечем: ничего молочного Вадим не любил и никогда не покупал, ни пельменей, ни котлет, ни даже яиц не оказалось, а твердую переперченную колбасу, которой он, как правило, завтракал, Наташа отвергла сразу.
– Можно макароны с сыром сделать, – с сомнением проговорила Наташа, глядя на засохший кусок сыра.
– Нет, – решил Вадим, – не нужно травиться. Я сейчас схожу в магазин и все куплю.
Это им не понравилось. Им не хотелось без него оставаться, он как будто был гарантом того, что ничего страшного с ними больше не случится.
– Я очень быстро, – успокоил он, – минут пятнадцать, магазин близко. Ничего не бойтесь. Запритесь на щеколду и никому не открывайте, кроме меня. Никому, поняла, Наташа?
Она кивнула. Она все поняла и никому не откроет, но ей снова стало страшно, как утром. И снова показалось, что опасность рядом и эта опасность угрожает Сереже.
Вадиму очень хотелось прижать ее к себе.
– Я быстро, – улыбнулся он, – мигом.
Он надел куртку, дождался, когда щелкнет железная щеколда, помахал рукой в глазок закрытой двери и побежал вниз по лестнице. На пятом этаже ему показалось, что Танечкина дверь приоткрыта. Бедная девка, хоть бы занялась чем-нибудь, как всегда в последнее время, подумал он и тут же забыл о соседке.
Подъезд был пуст, только в дверях он столкнулся с немолодой соседкой, которая переехала в подъезд года два назад. У нее была очень маленькая забавная собачка. Соседка – он все время забывал, как ее зовут, носила собачку на руках, только изредка опуская на землю, после чего несчастная псина немедленно начинала трястись от страха. Вадиму отчего-то было жалко и собачку, и соседку.
– Простите, – он отступил назад и улыбнулся: – Привет.
– Здравствуйте, Вадик, – улыбнулась в ответ женщина, – погода мерзкая, не поймешь, то ли дождь, то ли что…
Дверь подъезда медленно закрывалась за дамой с собачкой, и Вадим не сразу понял, что видит уже знакомую фигуру в коричневой куртке. Не может быть… Он прижал ногой дверь, не давая ей закрыться совсем. Парень в коричневой куртке исчез из поля зрения, и Вадим замер, чувствуя, как молотом стучит сердце. Не может быть, они не могли так быстро его вычислить. Хотя… прошло больше двух часов. Вполне могли вычислить. Дело нехитрое. Видно, молодой человек прогуливался вдоль дома, и в узкую щель Вадим увидел знакомое лицо. Он так и не спросил у Наташи, кто из придурков Озерцов, а кто без имени.
Попытаться среди бела дня похитить мальчишку у двух взрослых людей парни не посмеют, какими придурками бы ни были, а вот отомстить по-тупому вполне могли попытаться. Хотя бы дверь поджечь, заперев ускользнувшую добычу на седьмом этаже… Или еще какую-нибудь пакость устроить.
Он мгновенно взлетел вверх по лестнице и, как только ему открыли дверь, приказал:
– Одевайтесь. Быстро. Уходим.
Сдернул с крючка, вбитого в дверной косяк, связку ключей, потрепал по волосам испуганного Сережу, глянул в дверной глазок, потом, слегка приоткрыв дверь, внимательно прислушался – в подъезде было тихо, и лифт не работал. Выпустил из квартиры своих гостей и запер дверь.
– Поднимайтесь наверх. У нас передислокация. Только не очень шумите на всякий случай. Проходи, Наташа. Иди, Сережа, не бойся.
Дом был восьмиэтажный, и они быстро оказались у запертого чердака.
– Осторожно, здесь темно, – предупредил Вадим, отпирая дверь. – Смотрите под ноги.
Ключ от чердака Вадиму дал старый жэковский слесарь дядя Аркадий. Это был даже не ключ, а скорее собственноручно изготовленная старым мастером универсальная отмычка, которой можно было отпереть чердачные двери всех шести подъездов дома.
Когда-то маленький Вадик очень любил смотреть праздничные салюты из чердачного окна, тогда он еще не запирался, и мальчик, замирая от восторга, не пропускал ни одного красочного зрелища. На чердаке он и познакомился с дядей Аркадием, который почему-то именно там сооружал себе нехитрый праздничный стол на расстеленной газете, смотрел на раскрашенную разноцветными огнями Москву и беседовал с прибегавшим к салюту мальчишкой. Маленький Вадик приносил дяде Аркадию пироги, которые всегда пекла к праздникам бабушка, а взрослый Вершинин – водку и такую же нехитрую закуску, как у самого дяди Аркадия, разве что подороже. Привычка любоваться взрывающимся огнями небом из чердачного окна у обоих была необъяснимой, но постоянной, и это превратилось для них в настоящую традицию.

 

На чердаке было уже совсем темно, и Вадим, подсвечивая дорогу телефоном, осторожно повел беглецов к первому подъезду. Дом был старый, довоенной постройки, в форме буквы «Г», и первый подъезд, в отличие от всех остальных, выходил на совсем другую улицу.
Почему-то Вадиму, имевшему в детстве множество друзей-приятелей, никогда не приходило в голову привести их сюда, как будто чердак восьмиэтажного многоквартирного дома был его личным тайным убежищем.
Единственной, кого он все-таки сюда однажды привел, как ни странно, была Танечка. Как-то Вадим проговорился ей о своем давнем пристрастии, и соседка, от которой он еще не прятался, чуть не силой заставила его показать ей открытую только для работников ЖЭКа площадь. К счастью, пыльный чердак Танечке решительно не понравился, она даже не рискнула переступить порог полутемного помещения и больше к разговорам о нем не возвращалась.
Старый мастер не подвел – ключ-отмычка мягко отпер дверь.
– Мы сейчас спустимся, вы подождете меня в подъезде, я поймаю машину и за вами зайду.
– Может… это… вместе? – испуганно попросил Сережа.
– Нет! Не надо нас оставлять, – к удивлению Вадима, так же испуганно не согласилась Наташа. Впрочем, тут же поправилась: – Если можно.
– Можно, – улыбнулся он. Несмотря на тревожность ситуации, ему было приятно, что они так на него надеются.
Машину, старые «Жигули» с улыбчивым немолодым кавказцем за рулем, он поймал мгновенно.
Маленькая улица была пуста. Ничего подозрительного, никакой опасности.
– Тополиная улица, – попросил Вадим водителя.

 

Александрина зажгла маленький ночник в спальне. Почему-то свет ее раздражал, но ходить по квартире без освещения было уже нельзя, на улице совсем стемнело. Она понимала, что нужно прекратить это бессмысленное хождение, выпить чаю, а еще лучше – чего-нибудь покрепче.
Она перебрала бутылки в небольшом баре, налила мартини в первую попавшуюся рюмку и почти залпом выпила.
Она знала, что так будет. Все два месяца, с тех пор, как чужой мужчина переступил порог их с Петром квартиры, она понимала, что расплата наступит. И впервые за весь этот бесконечный день она подумала: может быть, то, что случилось, к лучшему. Она только сейчас поняла, как измучилась за долгие два месяца. Измучилась от неизвестности, от страха, от ожидания беды.
Теперь, по крайней мере, нечего больше бояться.
Она снова наполнила рюмку и подошла к окну. Жаль, что кончились сигареты. Можно было выйти в ближайший магазин, но Александрина знала, что не сделает этого. Петр велел не выходить из дома, и она не выйдет. Она всегда его слушалась. Собственно, он единственный, кого она слушалась в своей сознательной жизни.
Даже когда он предлагал совершенно невозможные вещи, как совсем давно с заявлением.
Второй раз Александрина увидела Петра, когда пошла с Леной в театр «Современник» и Димка с Петром встретили их после спектакля.
Александрина и Петр, простившись с Фроловыми, вышли с Чистопрудного бульвара и пешком пошли к ее дому по Старой Басманной улице, которая, как сказал ей тогда Петр, в советские времена называлась улицей Карла Маркса. Еще Петр рассказывал, как когда-то совсем давно этой самой дорогой любила ездить в Измайлово веселая императрица Елизавета Петровна, и Александрине было очень интересно его слушать и совсем не страшно идти с ним по темным московским улицам.
А потом совершенно неожиданно он спросил:
– У тебя неприятности?
И она так же неожиданно ответила:
– Да. – Она никому не рассказывала о своих проблемах на работе, даже родителям. Тут ей стало любопытно, и она спросила: – А как ты догадался?
Он пожал плечами и улыбнулся, а Александрине стало так радостно, что даже непреодолимые сложности показались сущей ерундой.
Потом она рассказала, что трудится в Доме моды, очень хочет разрабатывать женские модели, но ей не позволяют, ограничивая ее творчество исключительно моделями детскими, и она не видит выхода из сложившейся ситуации, потому что работу найти сейчас очень непросто.
– Ты хороший модельер? – спросил он.
– Хороший, – сразу ответила Александрина и уточнила: – Отличный.
Она была уверена, что способна создать серьезную конкуренцию работающим в Доме моды модельерам, и именно поэтому ей и отводится скромная роль художника по детской одежде.
– Завтра же подай заявление об уходе, – распорядился он. – Тебя тут же переведут, куда ты захочешь. Вот увидишь.
– Что?! – Александрина даже остановилась, замерев от изумления. – Да меня уволят, и все!
– Не уволят, – заверил он, – они же не идиоты хорошими специалистами разбрасываться. Так и в трубу вылететь можно.
– Нет, Петь. Это ерунда какая-то. Я так не могу. А если я не найду другого места? – Александрина зашагала дальше, даже не заметив, что впервые назвала его Петей. До этого он был Петром.
– Во-первых, не уволят. Во-вторых, найдешь. А в-третьих, если не найдешь, откроешь свое дело.
– Как у тебя все просто! – засмеялась она. – Нет у меня денег на свое дело, вот ведь беда какая.
– Я тебе одолжу.
– Нет, – твердо сказала Александрина, – я никогда не беру в долг.
– Тогда выйдешь за меня замуж и возьмешь на законных основаниях.
– Что?! – Она опять остановилась, не веря собственным ушам. – Ты с ума сошел?
Тогда он наклонился к ней и тихо сказал:
– Я все равно на тебе женюсь. Я это давно знаю, еще с того раза.
– Нет, ты точно ненормальный, – решила Александрина.
На следующий день она подала заявление об уходе, а через несколько дней начала разрабатывать летнюю женскую коллекцию и еще через три месяца вышла замуж за Петра.
На счастье и на горе.

 

– Это квартира моей тети. – Вадим, путаясь в ключах, не сразу отпер дверь на третьем этаже. – Раздевайтесь и проходите. Сейчас я только ей позвоню, чтобы не волновалась, когда свет в окнах увидит.
Наташа с мальчиком потоптались на пороге и стали стягивать куртки.
– Зоя, я у тебя посижу. С друзьями. Ладно? – Вадим, кивнув им на вешалку, достал из кармана сотовый и заговорил в трубку.
– Ладно, – почти не удивившись, согласилась тетка. – Вадик… у тебя все в порядке?
Он будто видел, как она улыбается. И всерьез обеспокоена, все ли в порядке у него с головой.
– Все нормально. – С головой у него все в порядке. Хуже с другим. Он подверг лишней опасности женщину и ребенка. – Зоя, ты не бойся, мы… аккуратно.
– Я не боюсь, – заверила она. Похоже, ей все-таки хотелось спросить, не спятил ли он. – Кстати, я сегодня после работы в гости поеду, к Елизавете Станиславовне. Помнишь, я тебе о ней рассказывала? Она живет за городом, и я у нее переночую. Так что не буду вам мешать.
– Спасибо, Зоечка, выручила.
– Не стоит благодарности, – усмехнулась тетка. – Всегда рада помочь.
В детстве она его часто раздражала. Таскала в консерваторию, чего он терпеть не мог. Он и сейчас с содроганием вспоминал длинные концерты, на которых изнывал от скуки. А однажды Зоя чуть не заставила бабушку записать его в музыкальную школу. Бог милостив, в школу его не приняли по причине полной и абсолютной бездарности, но переволновался он ужасно.
Летом на даче, когда Зоя ходила с маленьким Вадиком на большой пруд – одному ему до пятого класса на пруд ходить запрещалось, – она не разрешала Вадику далеко заплывать, причем «далеко» это было только в ее представлении. А плавал он отлично, с первого класса ходил в бассейн. Тетка стояла на берегу и на потеху публике кричала, чтобы он немедленно возвращался, позоря его перед деревенскими ребятами.
В детстве он ее обожал. И сейчас тоже.

 

Квартира оказалась маленькой, однокомнатной, очень уютной. Множество небольших акварельных пейзажей, неброские букеты из сухих трав, книги везде, где только можно, и, что особенно потрясло Наташу, невероятной красоты кукла-цыганка. Полуметровая, с точеным лицом, гривой черных волос, бубном, браслетами и даже колечком на тонком малюсеньком пальчике. Глаз не оторвать.
– Это у нее хобби такое, – пояснил Вадим, видя, как гости рассматривают теткино творение.
– Хобби? – удивился Сережа. – А я думал, хобби – это монеты собирать. Или марки.
– Не обязательно. Хобби – это делать то, что тебе нравится. Нравится создавать кукол, значит, это и есть твое хобби.
– Здорово! – похвалил Сережа. – За такую куклу можно кучу бабок получить!
– Сережа! – возмутилась Наташа. – Следи за речью! Что еще за бабки такие!
– Денег, – поправился тот. – Нет, правда, мама один раз тете Тамаре – это ее подруга – на юбилей тоже куклу купила, гораздо хуже этой, так она таких денег стоила, что папа сразу даже не поверил.
– Запоминай! – засмеялся Вадим. – Если делаешь что-то ради собственного удовольствия и денег за это не получаешь – это хобби. А как только начинаешь получать деньги – любимое дело превращается в работу. Так что либо удовольствие, либо работа.
– А если делаешь что-то ради собственного удовольствия и получаешь за это деньги? – после некоторого размышления спросил Сережа.
– Тогда считай, что тебе здорово повезло. – Вадим потрепал мальчишку по голове. – Пойдемте на кухню. Пропитание искать.
В холодильнике стояли какие-то крохотные кастрюльки, но в них Вадим даже заглядывать не стал – ясно, что трех голодных людей таким количеством еды не накормишь, а вот в морозилке, на их счастье, лежала большая упаковка пельменей.
– Сережа, ты пельмени любишь?
– Люблю, – залез ему под руку мальчик, рассматривая содержимое морозилки. – Очень даже люблю. А ты, Наташ?
– Тоже люблю. – Она только сейчас поняла, что хочет есть почти до обморока. Она практически не ела с тех пор, как Лариса рассказала ей страшную правду.
– А пельмени варить – это хобби или работа?
– Пельме-ени? – озадаченно замер Вадим с кастрюлей в руке.
– Это трагическая необходимость, – подсказала Наташа.
– Почему… трагическая? – Сережа смешно вытаращил глаза.
– Потому что есть хочется каждый день, а готовить – не всегда.
– Вадим Палыч, а вам сейчас хочется варить пельмени?
– Хочется, – честно ответил Вадим, – во-первых, потому, что сам есть хочу, а во-вторых, чтобы вас накормить. Причем вкусно.
Странно, что еще совсем недавно он терпеть не мог делить с кем-то трапезу, даже в столовую никогда не ходил, предпочитая закусывать бутербродами, не отходя от рабочего места. Сейчас ему совсем не хотелось жевать, как обычно, уткнувшись в книжку. Ему хотелось вести неспешные обеденные разговоры, и чтобы стол был красиво сервирован, и чтобы еда была вкусной, и чтобы Наташа и смешной Сережа смотрели на него с благодарностью.

 

Самолет летел ровно. Если бы не негромкий шум моторов, вполне можно было поверить, что он и не движется вовсе. Петр Михайлович закрыл глаза, как только пристегнул ремень, и сейчас почему-то боялся открыть их, как будто при этом ему должно стать еще хуже, а хуже было уже некуда.
Зачем он прочитал проклятое письмо? Как ему жить без Александрины?
Сделать вид, что ничего не знает? На какое-то время эта мысль показалась ему спасительной. Жить по-прежнему, обнимать точеные плечи, целовать волосы, подшучивать над ней, как он привык… И вычеркнуть из памяти самое страшное. Он сможет, он сильный.
Нет, не сможет. Потому что главное, на чем строилась его жизнь, – уверенность в том, что он ей нужен. Теперь он знал, что это не так, и никакие слова, никакой совместный быт, совместные радости и тревоги не вернут этой уверенности.
Жизнь разбилась, и у каждого из них свои осколки.
Ему всегда казалось, что он знает о ней все. Казалось с той самой минуты, когда ей стало скучно на вечеринке у Фроловых. И когда она глупо переживала из-за работы, идя с ним от «Современника» по Старой Басманной, которая когда-то называлась улицей Карла Маркса.
Он не знал самого главного – что она его разлюбила. И не знал, когда.
Глаза все-таки пришлось открыть. Затекли ноги в неудобном положении, и Петр поерзал в тесном кресле, удивляясь, что может обращать внимание на такие мелочи.
В его жене странным образом уживались две личности. Одна знала, что она прекраснейшая из женщин, помнила, что она умна, талантлива и блестяще образована, и тогда Александрина делалась спокойной и уверенно-радостной. Другая видела себя старой, неумелой и неумной, панически боялась морщин и седых волос, а заодно падения курса рубля, Сережиного переходного возраста и повальной эпидемии гриппа.
Первой Александриной он гордился, почти всерьез пугаясь от того, что она когда-нибудь по-настоящему осознает, что она богиня, и он, Петр, перестанет «быть ей парой». Вторую Александрину он жалел, умилялся «бабьей глупости», утверждал, что у нее комплекс неполноценности, и она на это всерьез обижалась.
Он никогда не думал, что Александрина ему изменит. Он скорее поверил бы в конец света или катастрофическое глобальное потепление, но ни в то, ни в другое поверить не мог, потому что получил хорошее техническое образование и еще не дожил до маразма.
Лететь оставалось сорок минут, и он снова закрыл глаза.

 

Борис Озерцов не смог бы объяснить, зачем торчит в этом дворе. Он с самого начала говорил и себе и Максу, что вся эта затея – попытка срубить бабки. Только попытка. При малейшей опасности они немедленно бросают это дело и живут себе дальше, как жили. В конце концов, у них вся жизнь впереди, и если направить мозги в нужном направлении, а направление у обоих было сходное – деньги, наверняка что-нибудь да придумается.
Эта идея с Сережкой родилась у Бориса случайно. Мать шила у Александрины в ателье костюм, ей всегда приходилось шить одежду, потому что размер у нее, мягко говоря, нестандартный, не то шестьдесят второй, не то шестьдесят четвертый, а вот рост, наоборот, ниже среднего. Шить у Александрины было дорого, зато смотрелась мать в этой одежде так, будто сбрасывала килограммов двадцать разом и вырастала на полголовы. Она шила у Александрины давно, еще с тех пор, когда та сама кроила одежду. Мать считала себя Александрининой подружкой, хотя Борис подозревал, что такая подружка той на фиг не нужна, и всегда переживал за мать, когда та начинала названивать модельерше по какому-нибудь поводу. Правда, в фирму мужа Александрина Бориса устроила по первой же просьбе матери. Лучше бы не устраивала, все равно ничего путного не вышло, только время зря потерял. Лучше бы что-нибудь другое себе подыскал, стоящее. Под стоящим Борис неизменно представлял себе строгий темный костюм, стильную темную машину, голубоглазую секретаршу, мягкий ворс ковровых дорожек и очень много денег. Конечно, он понимал, что все это само на голову не свалится и усилий придется приложить много, но цель у него была именно такая – солидная должность и большие деньги.
Мать рассказывала про очередную примерку, как случайно услышала про Александринино нежданное наследство, мол, деньги всегда идут к деньгам, и прочую ерунду, и Борис, казалось, совсем ее не слушал. Только на следующий день зачем-то поехал к ателье, околачивался там несколько часов, а потом между делом еще в шутку рассказал о своих смутных планах давнему дружку Максу Топилину.
Как смешная идея разжиться бабками превратилась в конкретный план, Борис так и не понял.
– Поехали, Борь. Хватит маячить. – Макс уселся на пассажирское сиденье и протянул руки к печке. – Может, оно и к лучшему, что все так вышло…
В машине было тепло, но у Бориса вдруг почти онемели руки. Макс Петра Михалыча не знал, а Озерцов знал, и теперь у него была только одна цель в жизни – выпутаться из этого дерьма.
– Ты иди, – предложил Борис, – а я еще посижу.
Сейчас главным было одно – знать наверняка, видела или не видела его Наташка. Если видела и расскажет Петру, никаких целей у Бориса больше не будет, потому что не будет его самого. Сапрыкин его уничтожит.
– Иди, Макс, – великодушно повторил Озерцов. – Тебя никто узнать не мог, ты здесь вообще ни при чем.
– Да ладно, – не бросил его верный друг. – Давай уж вместе.
Скорее всего, Топилину тоже было страшно оставаться одному.
Видела или не видела его Наташка?
Что делать?

 

Анатолий Константинович покосился на лежавшую рядом женщину.
– Поздно уже, – улыбнулась Дарья. – Давай вставать.
– Я тебя отвезу, – он притянул ее к себе, – не торопись.
Ему действительно не хотелось, чтобы она ушла. Он знал, что они в последний раз, как давние супруги, тихо и умиротворенно лежат на его узкой для двоих кровати. Он и раньше ценил такие моменты спокойного единения, когда не хочется ни говорить, ни шевелиться и можно, ни о чем не думая, наблюдать, как загораются огни окон в доме напротив. Сейчас он искренне жалел Дарью, и, если бы не острая необходимость в ее помощи, он никогда не воспользовался бы ее наивностью и глупостью, совсем неуместными для главного бухгалтера.
Он провел губами по ее щеке. Пожалуй, сейчас он ее даже любил. Впрочем, он любил всех своих женщин, любил именно в такие моменты, когда испытывал к ним благодарную нежность, когда казалось, что вся предыдущая жизнь была нужна только для этой тихой минуты.
Ему не хотелось думать о том, что будет завтра. Завтра раскрутится цепь событий, завтра предстоят тревожные минуты, он начнет приводить в исполнение собственный приговор, давно им вынесенный и долгожданный.
Когда-то он считал, что оказаться правой рукой у Петра Сапрыкина – большая удача. Петр обладал поразительной интуицией на незанятые тематические ниши и умел необъяснимым образом заводить и сохранять нужные знакомства. Последнее поражало Анатолия больше всего, поскольку Сапрыкин всегда был немногословен, неулыбчив и начисто лишен внешнего обаяния. Иногда у Анатолия сжималось сердце, когда директор начинал совсем неподобающим образом, чуть ли не грубо, разговаривать с людьми, которых можно только благоговейно слушать в силу занимаемого ими положения. Но что самое удивительное, разговоры всегда заканчивались успешно. Всегда. Конечно, Петр правила игры знал, всем, кому нужно, отстегивал вполне соответствующие чину суммы, но ведь и другие готовы были отстегнуть, однако держаться на плаву получалось далеко не у всех.
Сапрыкин долгое время казался Анатолию танком, в любых условиях проторяющим колдобистый путь. А сам должен был спокойно идти за танком. Эта роль перестала его устраивать, когда он увидел жену Сапрыкина. Александрина как будто была ценником, висевшим на Петре, как на костюме в магазине, и эта цена была очень высокой. Такой высокой, что простить ее своему директору Анатолий не мог.
Тогда и родилась у него идея отнять у Петра все: и фирму, и жену, и деньги. Сначала идея эта казалась ему фантастической, абсолютно нереальной и несбыточной, но шло время, и идея перерастала во вполне конкретный план.
Анатолий Константинович достал из-под одеяла Дашину руку, поцеловал пальчики, потом ладонь, улыбнулся и стал выбираться из постели.
Жалко Дарью. Скорее бы все кончилось.
Петр вернется не раньше чем через неделю, а к тому времени все уже будет кончено, никакой фирмы у Сапрыкина больше не будет, и денег тоже, и месть его никого не испугает.
Опасность представляла только одна Наталья Калганова. Если она расскажет Петру о его, Анатолия, встрече с налоговиком, пожалуй, можно и под следствие загреметь. Выдрин передернул плечами, отгоняя неприятную мысль. Все будет хорошо. Он все успеет.
– Чаю хочешь, Дашенька?

 

Танечка в задумчивости смотрела из окна во двор, даже свет не зажгла, хотя уже совсем стемнело. Она не поленилась, поднялась к самому чердаку, когда услышала из приоткрытой двери, как Вадим велит девице и ребенку подниматься наверх. Дверь на чердак была заперта, и это озадачило ее еще больше. Показать ребенку чердак было бы вполне естественно, дети вроде бы такое любят, но запереть за собой дверь? Зачем?
Нужно выпить чаю. Она спустилась домой, зажгла газ под чайником и опять подошла к окну. Ничего интересного в темном мокром дворе не было, только какие-то парни стояли около старой «Нивы», изредка прохаживаясь по дорожке под окнами, видно, устали сидеть в машине. А ведь они давно здесь торчат, вспомнила Танечка. Господи! Уж не их ли испугался Вадим, так что вниз спустился, а из подъезда не вышел? Танечка чуть не пропустила самое интересное, смотрела в окно, дожидалась, когда Вадька наконец появится, пока не догадалась опять послушать, что происходит в подъезде.
Чайник закипел, она налила себе чаю в изумительную французскую чашку, достала из холодильника «картошку», подумала немного, глядя на аппетитное пирожное, и решила не отказывать себе в небольшом удовольствии. В последнее время вес она набирала стремительно, но полнота, нет, не полнота – пока только отсутствие худобы, ей шла. Да и не случится ничего от одного-то пирожного.
Увиденное и услышанное нужно было осмыслить, и Танечка, не торопясь, начала анализировать информацию.
Прошло больше часа, а Вадим с девицей и ребенком так и не возвратились, Танечка даже устала, без конца бегая от двери к окну.
Они что, ушли через чердак? Или прячутся там? До сих пор она думала, что такое бывает только в детективных фильмах. И ведь ничего необычного около дома не наблюдалось, разве что парни на «Ниве». С какой стати они станут угрожать Вадиму? Да ни с какой, она про Вадима знает все, связаться с какой-нибудь шпаной он никак не мог.
Значит, девица? Тоже странно, на вид вроде бы интеллигентная, на шлюху не похожа, на какую-нибудь карманницу тоже… Впрочем, карманниц Танечка никогда не видела, да и шлюх тоже.
Вообще-то, мужики в «Ниве» на бандитов не походили, парни как парни, окурки под ноги не бросают, на асфальт не сплевывают…
Танечка решительно отошла от окна, мимоходом посмотрела в зеркало – макияж в порядке, натянула сапожки и куртку и пошла пешком по лестнице – для дополнительной гимнастики.
Она как раз проходила мимо Вадькиной «Хонды», когда один из парней, тот, что повыше – она их так про себя и называла: «повыше» и «пониже», – зачем-то разглядывал соседскую машину. Ничего пугающего в молодом человеке не было, и Танечка замедлила шаг.
– Не знаете, где хозяина найти? – заметив ее, улыбнулся парень.
Он оказался симпатичным, даже красивым, и Танечка остановилась.
– А зачем он вам?
– Мы его поцарапали на днях, долг хотели вернуть, – кивнул на машину парень, и Танечка отчетливо поняла – врет.
Она как будто задумалась, даже губы покусала.
– Он ушел с час назад.
Как-то незаметно рядом оказался и второй, «пониже», и Танечке сделалось вдруг неуютно.
– Странно, – опять улыбнулся первый, – мы его давно ждем, а не видели.
Она пожала плечами – не видели и не видели, мне какое дело? И вдруг, совершенно неожиданно для себя, Танечка сказала, словно раздумывая:
– У него вообще-то тетка недалеко живет. В том доме, видите? В зеленом, там еще универсам на первом этаже.
– А квартиру не знаете? – Теперь тот, что «пониже», передвинулся совсем близко. Танечке даже пришлось отступить.
– Конечно, не знаю. Зачем мне? – Она вдруг пожалела, что разговорилась с этими дураками и что вообще спустилась вниз, резко повернулась и пошла назад к подъезду.
Парни ее не удерживали, и, войдя в подъезд, она совсем успокоилась.
У Вадима ничего общего с этими, на «Ниве», быть не может, это Танечка понимала. Парни довольно примитивны, а Вадим… с гонором. Значит, ищут они девицу – как ее? – Наташу. Танечка слышала, как Вадим назвал девку, поднимаясь на чердак. А с какой стати нормального человека разыскивать? Наверняка в чем-то она замешана, в какой-нибудь криминальной гадости. Танечка даже передернула плечами. С девкой, которая с криминалом путается, Вадим дела иметь не станет. Никогда. Не такой он человек, в людях Танечка разбиралась отлично и знала за собой эту замечательную особенность. Так что Наташа эта ей не соперница.
Ну а Вадима за то, что он ее, Танечку, почти что отверг, она еще накажет. Мало ему не покажется!
Правда, сначала Вадима надо вернуть.

 

– О-о, печенье. Хочешь? – Вершинин обрадованно достал из кухонного буфета нераспечатанную красивую пачку итальянского печенья, поразглядывал обертку и прочитал: – С черной смородиной.
– Нет, спасибо. Чаю еще, если можно, – покачала головой Наташа. Она почему-то все никак не могла напиться.
– Можно. Отчего же нельзя? Сережа, хочешь печенья? – крикнул Вадим сидящему в комнате за компьютером мальчику.
– Нет, спасибо, – отказался тот, прибежав в кухню, и остановился в дверях, улыбаясь.
Хороший мальчишка, опять подумал Вадим.
– Ну, как знаешь, а я, пожалуй, буду.
Он в очередной раз зажег газ под чайником и уселся за стол напротив Наташи.
– Твоя тетя на нас не обидится? Мы ее совсем объели. – Наташа улыбалась, чувствуя неловкость. Вадиму очень хотелось протянуть руку и дотронуться до ее волос, но он не решился.
– Не обидится.
Она опустила глаза и покрутила в руках пустую чашку.
– Не обидится, потому что мы с ней друг друга очень любим, – объяснил он, улыбаясь. Ему все время хотелось улыбаться, раньше он за собой такого не замечал. И о любви никогда ни с кем не говорил, даже о любви к собственной тетке.
У деда и бабушки такие разговоры были не приняты, а кроме них и Зои Вадим никого не любил. Женщины были, но говорить о любви ему в голову не приходило. Нужно сказать Наташе, что она моя судьба. Он бы и сказал, если бы за стеной восьмилетний мальчик, сидя за компьютером, не стрелял по инопланетянам.
Вадим выключил чайник и заварил новый чай. Подождал немного и разлил по чашкам себе и Наташе.
Почему-то все, что он делал, ей очень нравилось. Нравилось, как неловко он высыпал печенье на первую попавшуюся тарелку, а потом, подумав, пересыпал в небольшую хрустальную вазочку. Нравилось, что чай он пьет очень крепкий и сладкий, и даже то, что кофе он не любит, никогда не пьет и варить не умеет, о чем он их с Сережей сразу предупредил. Сережа кофе тоже терпеть не мог, даже с молоком, Наташе было все равно, что пить, и они стали пить чай.
– Тебе нравится в фирме работать?
– В фирме? – отчего-то удивилась она. – Нравится. Правда, раньше лучше было. Раньше фирма была маленькая, все друг друга хорошо знали. Выручали по необходимости. А сейчас больше ста человек, не поймешь, кто чем занимается. И все почти блатные, то есть по знакомству устроились.
Раньше Петр Михайлович все проекты контролировал сам, точно знал, кто на что способен, бездельников увольнял, склок не допускал, специалистами дорожил. Теперь же проекты были в руках начальников отделов, появились любимчики и неугодные, «свои» и «чужие», склоки стали обычным делом, и Наташе уже давно казалось странным, что Сапрыкин не замечает, как изменилось в худшую сторону его детище.
– У нас директор очень хороший. Сережин папа. Если бы не он, я бы, наверное, уже уволилась.
Ей очень хотелось спросить, кем работает Вадим. Она же ничего о нем не знает. Ничего, кроме того, что с ним ей спокойно и не страшно, как когда-то давно было спокойно и не страшно с Витей.
– Я начальник отдела в НИИ РЭПТ. Может, слышала?
– Нет, – покачала головой она.
– Большой такой институт. Старый. Приборы делаем. Для космоса, для военных. И так, всякую ерунду.
– Здорово. На космос сейчас большие деньги выделяются. И на перевооружение. Да?
– Не знаю, – усмехнулся он. – Может, и выделяются. Только до нас все равно ничего не дойдет, до разработчиков, в смысле. А если дойдет, то так… крохи.
– Почему? – искренне удивилась она, даже чашку с чаем отставила.
– Потому что свои карманы важнее всякого перевооружения. Вот почему.
– Да ну тебя! – возмутилась она. – Не все же воруют!
– Конечно, не все, – засмеялся он, ему нравилось ее поддразнивать. – Воруют не все, но те, кто ворует, воруют по-крупному. Все, что можно взять, возьмут. И чуть-чуть оставят разработчикам.
– Вадим! Перестань! – Она по-настоящему разозлилась. – Этого не может быть! Ты что, с голоду пухнешь? Вон у тебя машина какая!
С голоду он, конечно, не пух. И машина у него хорошая. Но не понимать, что специалист его класса должен получать существенно больше, он не мог. Странно, что ему никогда не приходило в голову, зачем, собственно, он работает. Потому что хватает денег на еду и на машину? Или потому что нравится возиться с железом? Нравится чувство внутренней гордости за отлично сделанную высококлассную работу? Или просто потому, что он видит в этом свой долг перед отечеством, как бы высокопарно это ни звучало?
– Наташ, а когда папа приедет? – Сережа неожиданно появился в дверях кухни.
– Через час, плюс-минус с небольшим, – Вадим посмотрел на висевшие на стене часы. – Тебе надоело играть? Давай книжку какую-нибудь поищем.
– Там… они, – тихо проговорил мальчик и почему-то показал рукой в сторону комнаты.
Сережины глаза на худеньком личике показались Наташе огромными.
– Не бойся. – Она мгновенно вскочила и прижала его к себе. – Не бойся, много чести их бояться. Покажи.
– Вон, – аккуратно отодвинув занавеску, Сережа кивнул в окно.
– Ну-ка, – Вадим слегка подвинул мальчика. – Вот сволочи! Прямо вынуждают спуститься и морду набить!
Зеленая «Нива» стояла прямо под окном, и с третьего этажа было отлично видно привалившуюся к машине фигуру.
Это было невероятно. Откуда они могли узнать, где живет Зоя? Откуда они знают, что у него вообще есть тетка?
– Не надо морду бить, – улыбнулась Наташа, – приедет Петр Михалыч, мало им не покажется.
– Ну не надо так не надо, – согласился Вадим. – Не смотри в окно, Сережа, и ничего не бойся. Ну их к черту! Папа скоро приедет, тогда и решим, что делать.

 

Александринино горе началось, когда должен был родиться Сережа. Тогда они еще не знали, что это будет мальчик. Она не стала делать ультразвукового исследования, Петр был категорически против: незачем ставить эксперименты на собственном ребенке и просвечивать его какой-то гадостью. Они ждали ребенка, мальчика или девочку, радовались ему и боялись предстоящих родов. И все было бы прекрасно, как прекрасно было все в их жизни четыре года до этого, если бы не одно-единственное: Александрина очень подурнела. Она стеснялась безобразной фигуры, отечных ног, распухшего носа и бесформенных губ. Она так привыкла к собственной необычной античной красоте, что, казалось, и не замечала этой красоты, и не придавала ей никакого значения, и даже никогда не думала о себе как об очень красивой женщине. Не думала до тех пор, пока не увидела в зеркале свое новое лицо, которое показалось ей просто безобразным. Петр женился на красавице, а она стала уродиной. Он не может ее любить. Он ее бросит.
Он ее бросит, а без него она жить не сможет. Ей не нужна жизнь, если в ней не будет Петра.
Муж долго не понимал, что произошло, почему она плачет, почему не хочет встречаться с подругами, пугался, уговаривал ее сходить к новомодному психотерапевту, водил гулять и старался всячески развлечь, а когда понял – Александрина до сих пор не знала, как он догадался, – то хохотал так, что ей тоже сразу стало смешно до слез и все страхи показались запредельно глупыми, даже ненормальными.
– Ты у меня дурочка совсем? Я на дурочке женился, да?
– Да, – соглашалась Александрина, – на дурочке.
И ей становилось стыдно, что она могла сомневаться в самом надежном на свете человеке, и казалось, что страхи ее ушли навсегда. Казалось до той минуты, пока он был рядом.
А потом он уходил на работу, на переговоры, в мэрию, в магазин, и она представляла себе, что везде, в любом месте, он встречает красивых, умных и интересных молодых женщин, с которыми она, старая и некрасивая, плаксивая и мрачная, даже сравниться не может. Страхи возвращались вновь, она старалась их прогонять, старалась быть веселой, но притворяться перед ним она так и не научилась, и ее счастливая жизнь превратилась в жизнь страшную.
Она была умной и прекрасно понимала, что причина в ней самой. Миллионы женщин, и некрасивых, и старых, счастливы со своими мужьями, верят им и ничего не боятся. И мужья эти ничем не лучше и не надежнее Петра.
Она понимала, что причина в ней самой, она только не знала, что ей делать, потому что прогнать страхи не получалось. Вернее, получалось, но не всегда.

 

– Почему не позвонила? – пробубнил муж, выходя в прихожую и глядя, как она снимает пальто. Хоть бы помог раздеться! Дарья много лет пыталась научить его проявлять хотя бы элементарную галантность, но так и не научила. – Я бы тебя встретил. Видишь, одетый сижу?
– Я машину поймала, – раздраженно объяснила Дарья, проходя на кухню. – До самого подъезда доехала.
Она подняла крышку укутанной в полотенце кастрюльки: картошка уже остыла, несмотря на полотенце.
– Давай ужинать, я уже изголодался весь, – муж уселся за стол.
– Ну так и поужинал бы. Я все равно есть не хочу, устала очень. – Дарья подумала и начала доставать из холодильника закуски: колбасу, ветчину, банку с маринованными огурцами. Муж любил все острое и соленое. Любил простую еду: картошку, жареное мясо, а кулинарные изыски не признавал вовсе.
– Что у вас за запарка такая? Вроде не конец года, не конец квартала?
Можно подумать, что его интересует ее работа! Он ее и за работу не считал вовсе. Подумаешь, бухгалтер! Особенно ее раздражало, что он искренне не понимал, что делает она сама, если за нее все считает компьютер. Раньше, когда считали на калькуляторах, понятно, это был хоть какой-то труд, а теперь? Запустил программу и сиди, смотри в потолок.
Сам он был начальником цеха на небольшом приборостроительном заводе. Завод с незапамятных времен дышал на ладан, и Дарья не понимала, зачем муж бьется из последних сил, хватаясь за любые заказы. Зарплата даже у начальника цеха была такая, о какой и говорить смешно. Смешно и стыдно. А ведь он давно уже мог найти себе нормальную работу в какой-нибудь коммерческой фирме или, на худой конец, на государственной службе. Она понимала, что он отличный инженер, одних изобретений целая стопа, в письменном столе не помещаются. А вот почему другой работы не ищет, не понимала. Когда она пыталась его вразумить, он начинал нести какую-то чушь о том, что пока денег им хватает, ни в чем они себе не отказывают, а бросить ребят на произвол судьбы он не хочет, и если он оттуда уйдет, завод совсем загнется, и что они обязательно пробьются, нужно только немного потерпеть. Это «немного» все продолжалось и продолжалось, ей не было никакого дела до проклятого завода, до ребят-работяг, и было очень обидно, что он не старается ее обеспечить, что она получает гораздо больше мужа, и вывод делала один-единственный: он ее не любит. Она тратит свою жизнь на неудачника, которому нет дела до семьи и до нее.
Неожиданно она вспомнила, как ее совсем недавно обнимали нежные ласковые руки, и по телу прошел холодок, и она словно опять почувствовала на себе эти руки и попыталась спрятать счастливую улыбку.
– Да так, – соврала Дарья первое, что пришло в голову, – налоговая может нагрянуть. А Олег где?
Может нагрянуть налоговая… Дарья замерла, уставившись на тарелку с неровно нарезанной ветчиной. Господи, что она делает? Она же… банкротит фирму.
Муж что-то говорил о сыне Олеге, о том, что тот отправился гулять с одноклассницей Леной Семеновой, которую Дарья считала плохо воспитанной, неумной и наглой, и еще минуту назад она начала бы возмущаться, что сын проводит время черт знает с кем, вместо того чтобы сидеть дома и заниматься. Сын оканчивал школу. Сейчас Дарья не возмутилась, она даже как будто не слышала мужа. Знает Петр или не знает, что она перевела деньги во вторую фирму? Вторая фирма была организована специально, чтобы, переводя деньги со счета на счет, уходить от части налогов почти на законных основаниях. Правда, в последние годы этим приемом почти не пользовались, но и эту фирму не ликвидировали. Дарья была неглупой женщиной, и ответ пришел сразу: Сапрыкин ничего не знает, Выдрин использовал ее, чтобы разорить Петра и стать полновластным хозяином вполне успешного бизнеса. Только и всего.
Господи, как она могла впутаться во все это? Как она могла, не задумываясь, совершить должностное преступление? Зачем она связалась с Выдриным, прекрасно понимая, что он подлец? Болтун и ничтожество. Она же всегда его терпеть не могла. Почему вдруг обезумела и перестала видеть очевидные вещи? Потому что ей хотелось настоящей красивой любви, ей хотелось, чтобы любимый мужчина подавал ей пальто и смотрел на нее влюбленными глазами. А муж пальто подавать забывал и влюбленными глазами на нее не смотрел. Он совсем не такой, каким она хотела бы видеть своего избранника. Дарья старалась не смотреть на сидящего напротив мужчину.
Она давно и всерьез подумывала о разводе. Она давно мысленно разделила их жизни, и если бы ей встретился кто-то другой, заботливый и интеллигентный, она не оглядываясь ушла бы от мужа, нисколько в этом не раскаиваясь. «Другой» все не появлялся, а появился Выдрин, так похожий на ее мечту, что она старалась не верить тому, о чем прекрасно знала: он лжец, бабник, пустомеля и мерзавец.
Она получила то, что заслужила.
– Гера, я совершила преступление, – тихо сказала Дарья.
И только когда произнесла это, она сразу, как в фантастическом рассказе, словно перенеслась на много лет назад и почувствовала, что сидящий напротив уставший, плохо выбритый человек – ее надежная опора. Ее единственная опора в жизни.
А когда натруженные руки сжали ее пальцы, тихо и обреченно заплакала.

 

Сейчас Борис Озерцов завидовал Максу. Он высадил друга у его подъезда, бросил «Ниву», где удалось приткнуться, уже по пути домой засомневался, включил ли сигнализацию, и тут же забыл и про сигнализацию, и про машину, которую до сегодняшнего дня любил и холил.
Макс Петра не знал, не представлял, какая от того исходит грозная сила – Борис эту силу сразу почувствовал, еще когда первый раз увидел директора фирмы. Макс об этой силе не догадывался и сейчас мог спокойно ужинать и, может быть, даже благодарить господа, что ничего очень страшного они совершить не успели.
Надо перестать паниковать, уговаривал себя Борис. Как запаниковал, так и ошибок наделал. Какого лешего его понесло к Наташке? Что бы он ей сказал, окажись она дома? Что в гости зашел? Ни с того ни с сего приперся в рабочее время?
Почему они сразу не смылись, когда ясно стало, что дело не выгорело?
Почему ему казалось, что, если они следят за Калгановой, значит, еще не все потеряно? Они следили за ней и думали, что контролируют ситуацию. Они оттягивали момент осознания, что их будущее и их цели больше не зависят от них. Они зависят от одного человека – от Петра Михайловича Сапрыкина. Как он решит, так и будет.
Нужно успокоиться. Успокоиться и подумать, что теперь делать.
Самое главное – объяснить, что ничего… страшного для Сережи они не хотели. Они действительно не хотели. Посидел бы Макс с пацаном на даче, пока деньги не получат, и все. Это завтра же нужно сказать, только не Петру – к нему соваться страшно, а Наташке. Точно, так и нужно сделать.
Теперь машина. Тачка у Александрины дорогая, но это всего лишь тачка. В конце концов бросится его мать в ноги к модельерше, неужели та не пожалеет давнюю подружку? А не пожалеет, так адвоката можно нанять хорошего, уж на это мать денег найдет. Нет, тачка – это не страшно. Да и не докажет никто, что это их рук дело. К тому же Бориса около тачки не было, Макс один зажигалку бросил.
А вот Сережа…
Правда, и тут доказать ничего невозможно. Только Петр не полиция, доказательства собирать не станет.
Знать бы, видела или не видела его, Бориса, Наташка…
Если не видела, значит, зря он сейчас мучается, так что сердце того и гляди из груди выскочит.
А если видела?.. Борис остановился и закурил очередную сигарету.
Видела или не видела?
А план все-таки был хорош. Невероятно, что все сорвалось. Самым сложным казалось телефон у Наташки заполучить, но тут все прошло проще, чем он думал: поднялся по пожарной лестнице, в комнате никого не было, взял телефон и спустился. Даже не встретил никого из знакомых.
Борис бросил окурок.
Видела или не видела?

 

Анатолий Константинович аккуратно повесил на плечики плащ на теплой подкладке. Он довез Дарью почти до самого подъезда, нежно поцеловал на прощанье, потом очень быстро, почти без пробок на дорогах, вернулся и сейчас о Дарье почти не помнил.
Коньяку? Или водки? Нет, пожалуй, коньяку. Кофе с коньяком, решил он. Залил кофе холодной водой и поставил турку на огонь. Никаких кофеварок Анатолий не признавал и кофе варил отменный. Сходил в комнату за коньяком, вовремя, не дав вскипеть, поднял турку над газом, подождал немного, пока осядет кофе, вылил его в большую кружку и щедро разбавил коньяком. Вообще-то пить его на ночь – не здорово, но сегодня вечер особый.
Он обнял кружку руками, наслаждаясь восхитительным запахом, и внезапно замер, почувствовав противный липкий холодок. Показалось даже, что сердце забилось с перебоями. А ведь Петр не простит, если узнает… Может, плюнуть на все, отменить задуманное и жить, как раньше?
Анатолий отхлебнул кофе. Подумал и налил еще коньяку, до самого верха кружки. Поздно отменять. Деньги, куда надо, переведены, кому надо, заплачены, назад пути нет. Теперь только вперед. Когда-то он прочитал, что в жизни, как и в бою, побеждает не самый сильный, и даже не самый умный, а самый смелый. Вот он, Анатолий Константинович Выдрин, и будет самым смелым. Он прислушался к себе – сердце билось ровно. Все будет хорошо.
Он с удовольствием отхлебнул горячего напитка и сходил в прихожую за сотовым. Анатолий улыбнулся, вспомнив, как расплачивался с гаденышем Озерцовым деньгами Петра. Вполне мог бы и свои заплатить, не велика сумма тысяча зеленых, но так выходило забавнее.
Он безошибочно набрал нужный номер, как всегда похвалив себя за великолепную память, и, едва услышав голос дурака Борьки, заговорил.
Через несколько секунд, ошарашенно глядя на трубку, ответившую отборным матом, он опять почувствовал неприятный холодок, и опять ему показалось, что сердце пропускает удары. Даже слово дурацкое вспомнилось – знамение.
Анатолий Константинович в задумчивости прикусил губу, потом решительно тряхнул головой, отгоняя дурные мысли и не позволяя себе запаниковать. Не хочет Озерцов ему помочь – ну и не надо, в конце концов это не так уж и важно. Важно другое, чтобы завтра все прошло по плану.
Он поднялся с кухонного стула и прошелся по квартире.
Не ко времени Озерцов показал характер. Впрочем, это неважно. С этим он потом разберется. Сопляк и не представляет, как легко он с ним расправится. В таких случаях бить нужно жестоко, насмерть, и он, Анатолий, так и сделает.
Сейчас главное – завтрашний день.
В голове опять прозвучало – «знамение», но он не позволил себе обратить на это внимание.

 

– Как ты догадалась, что они?.. – Петр Михайлович не смог выговорить, что собирались сделать с его сыном два ублюдка.
– Догадалась, – мрачно ответила Наташа, пожав плечами. Она не столько догадалась, сколько почувствовала, что Сереже угрожает опасность. Только объяснить это было невозможно даже себе самой.
– Ладно, – Петр Михайлович погладил прижавшегося к нему сына. – Разберемся. Спасибо тебе, Наташа. И вам, Вадим. Считайте, что я ваш должник. На всю жизнь.
В кармане задергался и зазвонил телефон, Петр испугался и совсем некстати обрадовался – был уверен, что это Александрина. Она не позвонила ни разу с тех пор, как он назвал ее Сашей, словно чужую, она даже не поинтересовалась, почему Сережу забрала Наташа Калганова, и Петр понимал, что жене страшно на осколках их разбившейся жизни, так страшно, что ни о чем другом она думать просто не может, и жалел ее. Жалел, хотя должен был ненавидеть. И себя жалел. И Сережу.
Оказалось, что это Дарья, и он поморщился, не вслушиваясь в слова истерично частившей женщины:
– Завтра, Даша. Я занят.
Он нажал отбой, но телефон тут же затрезвонил снова, и Дарью пришлось выслушать.
– Ладно. Разберемся, – так же, как несколько минут назад, произнес он, – приходите завтра пораньше.
Бухгалтер опять что-то зачастила, и Петр устало сказал:
– Ладно, Даша. Я все понял. Ложитесь спать, завтра вы мне нужны со свежей головой.
Он снова нажал отбой, и Наташа неожиданно подумала, что Дарье Викторовне нужна помощь.
Почему-то Петр Михайлович в любой ситуации казался главным, во всем разбирающимся и способным решить любую проблему.
– Вы уверены, что здесь были… они? – Директор почти все время обращался к Вадиму, но Наташе это не казалось обидным, даже наоборот, отчего-то было приятно.
– Уверены, – кивнул Вадим, – я сам не понимаю, как они могли нас выследить.
Когда Петр Михайлович вошел в квартиру, они осторожно выглянули в окно – зеленой «Нивы» уже не было.
– Разберемся, – опять повторил Петр Михайлович, – пойдем, Сережа. Бери рюкзак.
– Я не понимаю двух моментов, – признался Вадим, закрывая дверь за отцом и сыном. – Как какие-то недоумки смогли отследить нас до этой квартиры и кто и зачем в тебя стрелял?
– А ты все еще уверен, что в меня стреляли?
Он пожал плечами. Он был в этом не уверен, но и забывать не хотел.
– Давай я посуду вымою, – предложила Наташа, – и пойдем. Поздно уже.
Грязной посуды было немного. Наташа погладила на прощанье тонюсенький пальчик восхитительной куклы-цыганки и уже на улице сказала Вадиму:
– А Петр Михайлович какой-то странный сегодня. Не такой, как всегда.
– Будешь странным, если твоего сына чуть не похитили.
– Да, – согласилась она, – наверное…
И все-таки что-то еще мучило директора, что-то другое, не имеющее отношение ни к Сереже, ни к фирме. Он как будто нес тяжелую ношу и совсем обессилел под этой ношей. Точно, он показался ей совершенно обессиленным, смертельно уставшим и державшимся из последних сил.
А может быть, все это только ее выдумки, и завтра директор снова станет привычным, чуть насмешливым, внешне равнодушным, но добрым и справедливым.
– Наташ, меня тоже поражает, что ты вот так сразу связала одно с другим… Я бы мог и не додуматься помчаться к мальчишке, – честно признался Вадим. – Ты у меня очень умная и храбрая, да?
Он сказал «ты у меня», и ей стало так радостно, так весело, что даже пережитый утром страх показался каким-то детским, ненастоящим.
– Я почувствовала, что с Сережей… беда. Ты только не смейся, – призналась Наташа и испугалась, что покажется ему ненормальной.
– А что тут смешного? – удивился он. – Выходит, ты экстрасенс? Кашпировский?
Все-таки он над ней смеялся, и Наташа разозлилась.
– Я не Кашпировский. Я – это я. И я почувствовала, что с Сережей беда. А в понедельник мне приснилось, что умерла тетка Зинаида, и я уверена, что так оно и есть.
Все, теперь он точно решит, что она ненормальная, и больше никогда не скажет «ты у меня». Ну и пусть.
А ведь она действительно уверена, что Зинаида умерла…
Наталья так смешно дулась, что он не выдержал бы, схватил ее в охапку и начал бы целовать на холодном ноябрьском ветру, но тут им в ноги ткнулась веселая колли, подбежавшая хозяйка стала оттаскивать любопытную собаку, и Вадим так и не поцеловал зеленые глаза.
– Что за тетка?
– Да я о ней не знаю почти ничего. В Стасове живет, это городок такой в Рязанской области. Я даже адреса ее не знаю. Родители приедут, позвонят соседке.
– А где родители?
– В Италии отдыхают. Ой, они же завтра должны приехать, а я и забыла совсем!
– Ну-у, – протянул он, – произошло столько событий, что это тебя извиняет.
Он опять над ней смеялся, и Наташа опять хотела рассердиться, но отчего-то не смогла.
– Да, – подтвердила она и засмеялась, – насыщенная неделя, ничего не скажешь.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий