После Аушвица

9
Убежище

Трудно вообразить жизнь в убежище, ограниченную до маленького тихого пространства.
Люди часто спрашивают меня, как я смогла выдержать жизнь в запертой маленькой комнате?
Вспоминая, какой я была громогласной, любящей проводить время на свежем воздухе, я сама задаюсь этим вопросом. Я была деятелем, а не мыслителем, как Хайнц, но убежище не могло предоставить пространство, чтобы делать «колесо» на руках, и там нельзя было заниматься шумными домашними делами, например, повесить полки, что могло бы как-то отвлечь.
Я выдержала, потому что мне пришлось выдержать. Выбора не было – или выдержать, или умереть. Также я выдержала потому, что когда ты в укрытии, ты говоришь себе, что это не навсегда. Перспектива остаться здесь навсегда действительно казалась невыносимой, так что приходилось ждать завтрашнего дня, а потом следующей недели или даже следующего месяца. Ждешь еще один день и думаешь, что свобода вот-вот придет.
– Будь мужественной, Эви, – сказал папа, держа меня за плечи. – Все это временно. Скоро война закончится, ведь американцы теперь тоже сражаются против немцев.
Рано утром в воскресенье мы стояли в гостиной в Мерведеплейн, и у нас с мамой была небольшая упакованная сумка, приготовленная к дороге.
– Я все знаю, – сказала я, – но, папа, я не понимаю, почему мы не можем пойти вместе!
– Не расстраивайся, – ответил отец. Он пытался преуменьшить значение того, что происходило, насколько это возможно, и успокоить нас всех. Он решил, что нам будет безопаснее и легче разделиться по двое, но я очень расстроилась, когда узнала, что мне придется уйти в убежище с мамой, а папа уйдет в другое место укрытия с Хайнцем.
– Только подумайте, – сказал он, – мы с Хайнцем будем жить на другом конце города и постараемся встречаться с вами как можно чаще.
– Точно, – сказал Хайнц. – А я постараюсь писать и рассказывать вам обо всем, чем мы занимаемся. Бьюсь об заклад, я смогу гораздо больше писать и рисовать без шумной младшей сестры, которая постоянно болтает.
Он усмехнулся, и я тоже попыталась ответить ему улыбкой. Затем мы все обнялись, мама взяла меня за руку и вывела из квартиры и быстро сбежала по ступенькам вниз, пока я не заплакала.
Все сохраняли мужество, но каждый из нас осознавал, что расставание означает многое. Мы погружались в полную неизвестность, надеясь, что снова будем вместе, но зная, что может случиться всякое.
В то время площадь была еще пуста, и когда мы переходили ее, в моей памяти проносились те игры с мячом, в которые мы играли, стеклянные шарики, которые я катала, а также споры, представления и праздники, которые происходили в этом месте. По дороге нам встретился местный знакомый молочник, произносивший обычно несколько приветливых слов и вежливо улыбавшийся. В то утро он отвернулся и притворился, что не заметил нас.
Когда жители Мерведеплейн проснулись, никто не знал о том, что мы исчезли. Я кинула взгляд на окна квартиры Анны Франк и подумала, что им тоже придется уйти. Тысячи других евреев внезапно исчезли в неизвестном направлении.
Мы с мамой несли по маленькой сумке, как будто собрались на обычную прогулку. В отличие от Отто Франка, мой отец не планировал, что нам придется скрываться, и у него не было контактов с Сопротивлением, но когда от нацистов пришли призывные документы для Хайнца, он отчаянно стал наводить справки и в итоге нашел знакомую христианку, Фриду, которая сказала, что ее сестра возьмет нас к себе и сделает фальшивые удостоверения личности.
Согласно нашим новым документам, маму звали Мефру Беп Акерман, а я была ее дочерью Джопи. Официально я стала маленькой девочкой-христианкой из Нидерландов, но чувствовала себя как бы обнаженной, идя по улицам без желтой Звезды Давида, пришитой когда-то к моему пальто.
Я ненавидела носить эту желтую звезду, однако самоуверенно прижимала к груди журнал, чтобы прикрыть зияющее пространство. Мы молча шли через район Риверенбуурт на восток Амстердама.
Наш первый новый «дом» представлял собой небольшую квартиру, принадлежавшую семье Деккер, у которой было два маленьких сына. Семья жила довольно бедно, и я крайне удивилась, обнаружив, что два кролика, живших на балконе, откармливались для рождественского обеденного стола. Вечером кроликов пускали в квартиру, чтобы мальчики с ними играли, а мы даже рвали на улице немного травы для них. Мы с мамой поселились в одной из комнат и должны были изображать из себя родственников, приехавших из деревни.
Я никак не могла расслабиться и нервно верещала маме на ухо: «Мне так странно находиться здесь, я не могу поверить, что мы можем дойти до дома за полчаса. Интересно, где сейчас папочка и Хайнц?»
Вид у мамы был грустный, но она ничего не отвечала, а просто сочувственно хлопала меня по ноге. Мы с ней не были похожи на типичных евреек, поэтому часто выходили на улицу днем, хотя это было очень опасно, так как могли потребовать наши фальшивые документы на проверку.
Наша анонимность не продлилась долго: однажды мы вернулись домой и увидели, что миссис Деккер стоит на пороге с безумным видом. Один из ее сыновей пошел в школу и сболтнул: «А к нам приехали тетя и двоюродная сестра, только я не знаю, кто они, и сомневаюсь, что они на самом деле наши родственники».
Во время нашего отсутствия в квартиру с обыском нагрянуло гестапо.
«Мне жаль, но вам нельзя здесь больше оставаться, – сказала нам миссис Деккер. – Мы знаем одну женщину в другом районе, которая сможет принять вас. Можете поехать туда».
Неожиданно мы снова сорвались с места и на этот раз направились в южный район Старого города. Мои нервы были на пределе от осознания того, как близко подкралась опасность, и теперь казалось, что нам нужно бесконечно долго идти по городу. В конце концов мы остановились и постучали во входную дверь дома, в котором мы никогда не бывали раньше. Ухоженная голландская дама радостно встретила нас, как давно потерянных родственников: «Входите же! Как я рада снова вас видеть!»
Мисс Кломп быстро провела нас через порог дома и захлопнула дверь. Наше ложное приветствие, скорее всего, никого не обмануло, но мы должны были сымитировать, как будто давно друг друга знаем.
В Амстердаме, как и в других местах, сопротивление нацистам или сотрудничество с ними осуществлялось по-разному. В первые годы войны Сопротивление организовывалось небольшими группами людей, которые, возможно, даже не знали о существовании других объединений. Со временем прятать евреев становилось все опаснее, и Сопротивление становилось более организованным, но в первые дни появились такие люди, как семья Деккеров и мисс Кломп, которые просто ненавидели нацистов и были полны решимости противостоять им, скрывая евреев.
Были люди, которые помогали еврейским семьям прятаться по доброте душевной или потому, что их церковные пасторы говорили им, что того требует их совесть, но были и люди, которые прятали евреев только за деньги. Также были люди, которые закрывали глаза на то, что вы еврей, и люди, которые могли потребовать от вас несколько голландских гульденов, угрожая доносом.
Когда во время массовых депортаций 1942 года работники детских садов вывозили еврейских детей-сирот из здания Голландского театра, они ждали, когда пройдет трамвай номер девять, а затем бежали, зажав детей под мышками, и запрыгивали внутрь на следующей остановке. Это был единственный способ ускользнуть из-под взора нацистских солдат, которые стояли на страже на другой стороне дороги, наблюдая за входной дверью, чтобы ни один еврей не сбежал.
Одна медсестра вспоминала, что когда она запрыгнула в трамвай с еврейским ребенком, все пассажиры начали смеяться, потому что, естественно, они видели их, но ничего не сказали. «Это было типично для Амстердама», – утверждала она.
По правде говоря, «типичным для Амстердама» такое поведение не было. Вы никогда не знали наверняка, кто стоял на вашей стороне, кто мог вас обмануть – а кто был одним из устрашающих «охотников за евреями». Эта неприметная группа рядовых граждан бродила по улицам, зарабатывая на жизнь тем, что сдавала евреев нацистам и почти наверняка обрекала их на гибель. В нацистском Амстердаме почти каждый человек был незнакомцем, и мы никогда не знали истинных мотивов людей, которые наблюдали за нами сквозь кружевные занавески или жили в соседнем доме.
– Вы должны быть очень осторожны, – предупредила нас мисс Кломп за чашкой чая. – И не пользуйтесь ни ванной, ни кухней, пока меня нет дома.
Когда мисс Кломп попросила маму помогать готовить еду, я бросила взгляд в мамину сторону. Это было ее самым нелюбимым занятием, и я ожидала увидеть проблеск нежелания на ее лице. Вместо этого я увидела благодарную готовность помочь: главное, что мы наконец нашли безопасное место для жизни.
Мы допили чай и поднялись на три лестничных пролета вверх, на чердак, где мисс Кломп отделила небольшую спальню для меня и гостиную с цветастым диваном для мамы.
Пока я оценивала окружающую обстановку, мама спросила: «Насколько здесь безопасно?»
Немцы часто совершают обыски, призналась мисс Кломп с пугающей правдивостью, «как крысоловы, пытаются истребить “скрывающихся евреев-вредителей”», но, подчеркнула она, Сопротивление также имело твердое намерение защищать невинных людей. Возможно, она хотела, чтобы мы почувствовали себя увереннее, но когда я услышала обо всем этом, у меня заболел живот от страха.
Мисс Кломп официально не была членом Сопротивления (она просто хотела помочь и выступала против оккупации и новых правил), но в тот вечер она познакомила нас с неким господином Бруксма, коллегой-преподавателем из ее родной провинции Фрисландия. Он был умным, надежным и находчивым, и мы чувствовали себя в полной безопасности, отдавая наши жизни в его распоряжение, поскольку он, как мог, старался защитить нас.
Его первая задача, сказал он нам, заключается в сооружении тайника, куда мы могли бы спрятаться в случае нападения нацистов на дом. Лучшим способом представлялось отгородить пространство туалета на одном конце длинной ванной комнаты и установить скрытый люк, покрытый плиткой.
Вместе с надежным строителем господин Бруксма начал собирать материалы и ночью тайно проносить их по частям в дом. Они не успели закончить работу до конца третьей недели нашего пребывания. Это было поздно вечером, и мы все устали, но нужно было все-таки выложить плитку до конца.
– Ты совсем измучился, может, хватит на сегодня? – спросила его мисс Кломп.
Подумав, он ответил: «Нет, давай закончим работу. Тогда все будет готово».
В итоге, когда все было сделано, мы пожали руку нашего помощника с чувством глубокой благодарности. Мама опробовала тайник, легко исчезая за стеной, только что выложенной плиткой. Мы упали в кровать настолько уставшими, что уже не могли волноваться, и я провалилась в сон на несколько минут. Совсем ненадолго.
«Есть здесь евреи?»
Громкие, грубые голоса донеслись снизу. Я крепко спала в этот момент, но звуки подъехавших машин на улице и стук в парадную дверь вернули меня в сознание. Вдруг мама схватила меня, и я окончательно проснулась.
«Ева, быстро набрось покрывало на кровать».
Я заправила постель, и мы побежали в ванную, но наша срочная нужда спрятаться осложнилась еще одним фактором: у мисс Кломп имелся свой секрет – женатый любовник, который был еврейским врачом. Он тоже оказался в ванной – как раз собирался залезть в тайник перед нами. Пока нацисты колотили во входную дверь, этот джентльмен пытался вытолкнуть нас и закрыть кафельную дверь, чтобы спрятаться одному. Мама умоляла его и говорила, что если нас поймают на этом самом месте, он, несомненно, будет обнаружен. Неохотно этот господин позволил нам забраться в тайник, и мы закрыли дверь как раз в тот момент, когда солдаты начали подниматься по лестнице.
Мое сердце билось так громко, что мне казалось, что солдаты слышат этот стук, когда они распахнули дверь в ванную: они топали, задыхаясь и выкрикивая друг другу какие-то указания – всего лишь в нескольких дюймах от того места, где, согнувшись, на крышке туалета сидели мама, я и любовник мисс Кломп. Затем топот стал не таким громким: нацисты продолжили обыск в остальной части дома, и, наконец, мы услышали, как они стали спускаться вниз по лестнице. Входная дверь захлопнулась, и я почувствовала, что мама облегченно плачет в темноте. Мы знали, что только два часа и готовность мистера Бруксма доделать тайник спасли нас.
Наше пребывание в укрытии сопровождалось двумя эмоциями: полнейшего ужаса и умопомрачительной скуки.
Только находясь в заключении или будучи нетрудоспособным, можно понять, что день – очень долгий отрезок времени, и он может длиться бесконечно. Мы с мамой обычно рано просыпались, одевались и завтракали. Мы слышали, как мисс Кломп уходила на работу и закрывала входную дверь, а затем дом погружался в тишину. Чтобы утро проходило быстрее, мама пыталась помочь мне делать уроки, но мой упрямый характер не изменился, и иногда она настолько расстраивалась, что давала мне звонкий подзатыльник. Я знала, что где-то в Амстердаме Хайнц пытается скрасить свое заточение жадным чтением, игрой в шахматы и проявлением своих художественных талантов.
Мистер Бруксма принес немного книг для меня, но я не могла сосредоточиться на них. Вместо этого я заполняла время разговорами с мамой о чем-то, что произошло: например, об обыске или о наших планах на будущее.
Трудно было день и ночь находиться взаперти с матерью, и ей было одинаково трудно проводить все время с капризной, раздражительной тринадцатилетней девушкой.
Количество еды было строго нормировано, и мы пользовались фальшивыми продовольственными карточками, поэтому вечером могли довольствоваться небольшим ужином, после которого я всегда оставалась голодной. Иногда мы немного общались с мисс Кломп, но обычно она занималась проверкой школьных пособий или развлекала своего возлюбленного. Это может показаться странным, но на тот момент мы не очень хорошо знали свою хозяйку. Мы были очень благодарны ей за помощь, и нам действительно повезло, так как позже я узнала, что у многих евреев были плохие отношения с людьми, которые их скрывали.
Детей, отправленных на сельские фермы, иногда эксплуатировали, а женщин и девочек даже подвергали сексуальному насилию или заставляли спать с хозяином дома, чтобы остаться в укрытии. Мы ничего подобного не испытывали, но жить в чужом доме при таких обстоятельствах и знать, что ты находишься в их власти, все равно было тяжким бременем.
Каждый вечер мы собирались послушать радио, которое мистер Бруксма тайно пронес и спрятал в шкафу. В девять часов вечера мы ловили трансляцию Би-би-си на голландском языке из Лондона и узнавали о ходе войны. Именно из этих передач и от самого господина Бруксмы мы узнали, что почти все евреи в Амстердаме были пойманы и отправлены на Восток.
Нас радовали любые новости, свидетельствовавшие о том, что военные силы оборачиваются против нацистов, и я помню, как с восторгом схватила маму за руку, когда мы узнали, что Роммель был избит в Африке. Но были и ужасающие новости. Именно из этого радиоприемника мы впервые услышали о нацистском лагере смерти Аушвиц в Польше.
Помню, как мурашки пробежали у меня по телу, и мне стало плохо, когда я услышала, что нацисты отравляют евреев газом в этом лагере. Мы все сидели не в силах поверить, не поднимая глаз друг на друга – неужели это может быть правдой?
Мы вернулись в свои постели, и в темноте я дергала ногами, беспокойно крутясь под одеялом. Мне нужно было хоть как-то освободиться от всего накопившегося страха и напряжения.
Может быть, вы смогли бы себе представить такую монотонную жизнь, которая длится несколько дней или недель, но мы скрывались так почти два года. Единственными яркими моментами были редкие визиты к папе и Хайнцу.
Выходя из дома, мы подвергали себя огромному риску: нам нужно было пройти через город к станции, а затем сесть на поезд, следующий в небольшой городок за Амстердамом под названием Сустдейк, где папа и Хайнц скрывались в доме, принадлежавшем женщине по имени Герада Кэтти-Вальда. Мне приходилось призывать на помощь всю свою смелость, чтобы казаться спокойной и беззаботной, когда солдаты проходили мимо нас по тротуару или стояли рядом с нами в вагоне поезда, но напряженность путешествия быстро спадала, когда мы собирались все вместе.
Как я и подозревала, Хайнц больше меня подходил для одиночного заключения. Он все больше и больше рисовал, и я с трудом могла поверить, что тщательно продуманные и впечатляющие картины, которые он мне показал, созданы его руками. На одной из них юноша, похожий на Хайнца, сидел за столом, склонив в отчаянии голову. На другой сквозь закрытое окно было видно, как парусник пересекает океан.
– Как ты научился так рисовать? – изумилась я. – Откуда ты вообще знаешь, как смешивать краски?
Хайнц просто усмехнулся и пожал плечами.
Даже папа занимался интеллектуальными занятиями, заполняя тонкие тетради, страницу за страницей, бизнес-идеями, которые он мог осуществить после войны, а также очерками и стихами.
Иногда наши визиты длились целый день, а иногда нам удавалось растянуть их и на ночь. Я знала, что вместе мы можем пройти через что угодно, и память о каждой встрече помогала мне после возвращения к мисс Кломп, а потом приходило чувство ожидания следующей поездки. Мне так понравилось ездить в Сустдейк, что я даже сфотографировалась под руку с миссис Кэтти-Вальда. Она казалась очень дружелюбной и приятной женщиной, и я радовалась, что Хайнц и папа нашли такого надежного защитника. Но, к сожалению, она оказалась совсем не тем человеком, кем представлялась нам.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий