После Аушвица

24
Новые начинания

Нет лучшего момента в жизни, чем пятидесятилетний возраст, чтобы задуматься о прожитой жизни. Даже если эта знаменательная дата не влечет за собой значительных изменений, нельзя не оглянуться назад, на себя в прошлом, и не оценить, каким ты стал к настоящему времени. 11 мая 1979 года мне исполнилось пятьдесят, и когда вся семья собралась за праздничным столом, мама встала и прочла речь.
В полном нежности и очень трогательном рассказе она коснулась моего детства, пропустив наш военный опыт (воспоминания о нем не оживили бы праздник), и абзаца два, которые я уже цитировала, посвятила моей жизни в послевоенном Амстердаме. Затем она размышляла о том, что я вышла замуж за Цви, вырастила трех дочерей, жила в Швейцарии и Англии и теперь руководила собственным антикварным магазином.
Одна из моих величайших радостей, рождение внуков, была еще впереди, но, как правильно резюмировала мама, я уже прожила полную жизнь. Я обрела то, к чему стремились женщины моего поколения: мой брак оказался очень счастливым и выдержал испытание временем (в отличие от многих других, которые распадались на моих глазах), мои дочери выросли здоровыми и умными, у нас был приличный доход и прекрасный дом, и я нашла свое место в мире и выбрала профессию: сначала фотографа, затем специалиста по антиквариату.
Тем не менее следы Холокоста, травмы Аушвица, потеря папы с Хайнцем подспудно переплетались со всей моей жизнью. Они довлели надо мной в обществе, низводя меня до состояния лишь собственной тени; они гнались за мной в ужасных ночных кошмарах. Они даже стояли между нами с мамой – мы прошли через все это вместе, но никогда не могли говорить об этом или утешать друг друга. Это стало частью моего существа, и я начала задаваться вопросом: могу ли я измениться?
Проживание в Швейцарии в течение шести лет заставило меня понять, как сильно я не люблю авторитаризм и правила любого рода. Мы переехали туда в 1958 году, чтобы Цви мог работать в израильском банке «Леуми», и нашли хороший дом в маленькой деревне Пфаффхаузен за Цюрихом. Дети могли бегать под открытым небом, кататься на санках каждый день и на лыжах по выходным и в целом наслаждаться тем, что можно назвать идиллическим периодом взросления.
Но несмотря на красивые пейзажи, я обнаружила, что моя жизнь была далека от идиллии. Строгая бюрократия, которая управляла всеми аспектами общественной жизни, и ограниченность ума самих людей, терзали меня. Хотя мы были немецкоговорящей семьей, тяготели все-таки к американцам-эмигрантам, жившим в нашей деревне, а швейцарских друзей у нас оказалось мало.
Правила и строгая регламентация жизни вызывали во мне мятеж. Я парковалась по своему усмотрению в старом квартале Цюриха и злила тем самым полицейского, игнорируя его приказы переставить машину. Что он мог мне сделать? Я уже была в концентрационном лагере. Когда Джеки оставили лежать в больнице на неоправданно долгий срок из-за того, что она отказалась есть единственную еду, которую там давали – кукурузную кашу, я съела ее сама и забрала дочь домой. (В знаменитой детской больнице в Цюрихе допускалось только одно посещение два раза в неделю. Там было более чисто, чем в больницах Англии, но гораздо менее гуманно.)
К всеобщему ужасу, я задержала отправление поезда, вырвав сигнальный флажок из руки проводника, и не возвращала его, пока Цви с чемоданами в руках не вскарабкался по ступенькам на платформу и мы готовы были ехать.
Хотя я никогда ничего не крала намеренно, я спокойно реагировала, если мои маленькие дети брали и съедали кусок сыра с полки, когда мы ходили по магазину. Лишение нас нацистами каждой копейки и всего нашего имущества и борьба за возвращение убытков десятилетия спустя привели к тому, что я стала несколько по-иному относиться к «святости» частной собственности.
Я бы не стала рекомендовать всем остальным людям смотреть на вещи так же – особенно если вы хотите избежать неприятностей! Но я была такой, и даже сегодня субъективные искусственные правила очень мало значат для меня. Ведь согласно подобным же «правилам» нас заставляли пришивать желтые звезды к своим пальто и отправляли в грузовиках для скота на верную смерть. Где были «правила», говорившие о сострадании, человечности и налагавшие запрет на убийство, когда мы так нуждались в них?
Так я думала и чувствовала, но к моменту наступления моего пятидесятилетия лет эти размышления были похоронены глубоко во мне, не высказаны.
Когда мы вернулись в наш дом в Эджваре, я поняла, что в нем было много напоминаний о прошлом, но они, так или иначе, никогда не обсуждались. Картины папы и Хайнца висели на стенах комнаты, в которой мама с Отто часто останавливались и где Отто даже рассказывал об Анне маленьким группам детей. У нас троих на руках остались наши лагерные номера. Но я никогда не рассказывала о Холокосте, и ни одна из моих дочерей никогда не спрашивала меня об этом.
Однажды меня глубоко потряс случай, когда я отвезла одну из дочек к врачу, и он увидел лагерный номер на моей руке и выпалил:
– Могу я задать вам вопрос личного характера? Вы нормальная?
– Что вы имеете в виду?.. – ответила я вопросом на вопрос, внезапно пораженная чувством беспокойства и желанием прикрыть руку.
– Я имею в виду, как вы можете быть нормальным человеком после всего, через что прошли?
Я вышла из операционной в оцепенении. Может, я была ненормальной. Как я могла определить, что представляли собой нормальные люди? Я не сошла с ума, как некоторые пережившие Холокост, но я чувствовала потерянность, будто бы какой-то провод внутри меня оторвался и никак не мог подсоединиться обратно. Единственный способ объяснить это – сказать, что я была не собой.
Цви также пережил свои травмы, с которыми ему пришлось смириться. Он был таким умным и трудолюбивым человеком, учился и прошел путь от бедного беженца до успешного банкира, но так и не утратил чувства беспокойства и неуверенности в себе, идущие из детства. Одним из проявлений этого была его ненависть к крошкам. В Эджваре эта мания настолько сильно проявлялась, что наш пылесос всегда был включен, и Цви почти каждый раз прерывал обед и заставлял девочек поднимать свои тарелки с обеденного стола, чтобы он мог пропылесосить оставшиеся крошки.
Моим детям было нелегко расти в доме с такой невысказанной печалью и тревогой, и я думаю, что это по-разному повлияло на них. Моя средняя дочь Джеки говорит, что мое прошлое являлось своего рода табуированной темой, но она мало думала об этом; знала лишь, что мои отец и брат были убиты на войне (что было распространено во многих семьях нашего поколения).
Она считала нашу семью теплой, любящей и счастливой, но другая моя дочь сказала, что я в некотором смысле не была с ними рядом. Мне было очень больно это слышать, потому что я всегда старалась делать все с ними вместе: отводила их в школу, учила водить (возможно, этого не надо было делать: Джеки однажды бросила машину посреди перекрестка и побежала домой в слезах), поддерживала Кэролайн в ее стремлении основать фан-клуб «Джексон пять» и путешествовала по всей Европе, чтобы, если они вдруг сломают ногу, катаясь на лыжах, я была бы рядом с ними.
Мои дети были самыми важными людьми в моей жизни, я их очень любила и старалась сделать их жизнь максимально счастливой – хотя была достаточно строгой и хотела подготовить их к жизни, которая не всегда может легко складываться. Я знала, что люди, пережившие Холокост, часто баловали своих детей безграничной любовью и вниманием и иногда проявляли чрезмерную осторожность. В Израиле мы знали одну женщину, которая даже залезала на дерево вслед за сыном, чтобы покормить его бананом.
Цви проводил много времени на работе в банке, и я действительно была связующим элементом семьи, но, возможно, это правда, что на уровне эмоций часть меня отсутствовала. Оглядываясь назад, я вижу, что отсутствовала сама для себя. К счастью, в те годы мне помогало присутствие мамы, Отто и бабушки Хелен (она умерла в 1963 году). У нас также работали несколько помощниц по хозяйству, наиболее успешной из которых была молодая швейцарская девушка по имени Элизабет Равазио, приехавшая в наш дом в возрасте восемнадцати лет и прожившая с нами много лет. Сегодня она наша соседка, близкий друг и коллега. Я убедилась в том, что Элизабет талантлива почти во всем, чем бы ни занималась: будь то воспитание детей, художественное оформление или продажа антикварных вещей в моем магазине.
Мой интерес к антиквариату стал еще одним событием, в котором Отто сыграл большую роль. У его сестры Лени был прекрасный антикварный магазин в Базеле, и она попросила меня помочь найти вещи для продажи. Она сводила меня в хранилища с серебром в Лондоне и, по мере роста моего интереса, научила меня вести собственный бизнес.
Магазин «Антиквариат Эджвара» открыл свои двери в 1972 году, и мы с Элизабет создали огромную команду. У меня всегда хорошо получалось ремонтировать вещи, и я дополнительно взяла курс занятий по реставрации дерева и фарфора. Наше дело продвигалось все более успешно и организованно, и я стала единственным дилером антиквариата в Эджваре. Мы продавали в основном другим дилерам, и в то время как Элизабет работала с клиентами, я отправлялась в путь и отыскивала в графствах вокруг Лондона разные старинные интересные предметы, которые были выкинуты за ненадобностью. Я гордилась тем, что могла отремонтировать деревянный письменный стол, добыть двадцать часов времен наших дедушек или разобрать грязный дом в поисках спрятанного драгоценного камня. Однажды я раскопала набор ценных викторианских фарфоровых кукол, завернутых в старые полотенца и спрятанных в углу. Время от времени появлялся какой-нибудь дилер и скупал все вещи в магазине, и нам приходилось все начинать с нуля.
Я была хорошим фотографом, но антиквариат превратился в мою страсть, и я стала неплохо разбираться и соображать в этом деле. Магазин процветал много лет, и, поскольку бизнес менялся, мы стали участвовать и в ярмарках антиквариата. Моей самой выгодной покупкой стала голландская плитка «Джейкоб Израель», которую я нашла в лавке подержанных вещей на улице Харроу. Я заплатила за нее девять фунтов, и на следующий день мне позвонил профессор из Оксфорда, который тоже положил на нее глаз. Он предлагал мне сто, двести – даже две тысячи фунтов за нее, но она мне понравилась, и я решила оставить ее себе.
Я построила идеальную карьеру. Мне всегда нравилось играть в азартные игры, и я думаю, что унаследовала папино чутье для ведения своего дела. Конечно, у меня всегда находились идеи, и я проявляла такую же активность, как в свое время мама и бабушка Хелен, когда они начинали свой бизнес в Амстердаме и Дарвене после войны. Они тоже когда-то были тихими молодыми женщинами, находившимися всецело во власти других людей в семье, но как только им пришлось выйти в люди и показать, чего они стоят, они больше не оглядывались назад. Я уверена, что ни у кого из них не было ни времени, ни желания задаться вопросом о феминизме, но, боже мой, они действительно стали двумя сильными, предприимчивыми дамами!
К началу 1980-х годов я превратилась в успешную женщину, руководившую собственным бизнесом и очень гордившуюся своими симпатичными и состоявшимися дочерьми, каждая из которых проявила свои таланты. Однако внутри я все еще была тем же травмированным подростком, освобожденным из Аушвица в 1945 году. К тому времени Цви стал менеджером банка «Леуми» в Лондоне, и мы часто развлекались, устраивая шумные вечеринки и фуршеты. Меня мучил вопрос: если бы кто-нибудь из этих людей вдруг понял, какой напуганной и неуверенной чувствовала я себя внутри, улыбаясь и весело болтая при этом? В глубине души я пыталась найти ответ: смогу ли я когда-нибудь противостоять своим страхам и примириться с прошлым? Когда я переступила порог пятидесяти лет, я понятия не имела о том, что начинается новый этап в моей жизни и что меня ждут масштабные перемены.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий