После Аушвица

22
Непрерывная цепь

Следующий брак в нашей семье состоялся через год: мама вышла замуж за Отто. Они расписались по-тихому, и мама рассказала нам об этом только после того, как все свершилось. Я сразу поняла почему: они поженились 10 ноября 1953 года, за день до дня рождения моего отца, и мама понимала, как это меня расстроит.
Какое-то время Отто с мамой жили в Мерведеплейн, но обоих преследовали воспоминания, поэтому они решили переехать в Швейцарию, чтобы начать свою семейную жизнь с чистого листа и быть поближе к оставшейся семье Отто. Несмотря на его полную готовность к тому, чтобы дневник Анны был опубликован и получил заслуженное признание, война и потеря семьи оказали ужасное воздействие на его эмоциональное и психическое состояние. Он часто плакал, страдал от ужасных припадков и глубокой депрессии. Правда заключалась в том, что как бы сильно Отто не любил Амстердам, он не мог больше там жить.
Я слишком хорошо понимала чувства Отто: война и ее последствия серьезно сказались и на моей психике.
После медового месяца мы с Цви переехали в две арендованные комнаты в доме неподалеку от улицы Энсон, но никто из нас не проникся симпатией к новому жилью. Нашей хозяйкой была вдова с двумя незамужними дочерьми, которые владели известным еврейским гастрономическим магазином под названием «Гринс». Дома всегда было грязно и мрачно. Мы ютились в маленькой спальне и гостиной, где стояла плита, но нам приходилось мыть тарелки, кастрюли и сковородки в общей ванной, в которой всегда был жирный слой грязи на раковине от других постояльцев.
Я закончила работать на студии «Вобурн», когда вышла замуж, потому что истек срок контракта, но постоянное нахождение дома без дела угнетало меня, и Цви согласился с тем, что мне нужно подать заявку на новую работу и пойти на курсы, чтобы заполнить дневное время.
Я отправила несколько десятков заявлений на работу, а тем временем поступила в местный политехнический колледж, чтобы обучиться ткацкому делу и изготовлению перчаток. Мой первый день обернулся катастрофой. К концу занятий мне очень захотелось в туалет, но я стеснялась спросить у кого-нибудь, где он находится. Трудно понять, насколько может вредить застенчивость, если от нее не страдаешь, но из-за травмирующего лагерного опыта и потери отца с братом я практически разучилась говорить с людьми. Я просто не могла вынести мысли о том, что мне нужно спросить кого-нибудь про дамскую уборную, поэтому я вся сжалась и побежала к автобусной остановке. Бежать было не долго, но мне показалось, что прошла вечность, пока автобус не приехал и не начал медленно двигаться. Наконец-то он доехал до моей остановки, я спрыгнула и понеслась по улице Энсон, чувствуя агонию при каждом шаге. Я добрался до нашего дома как раз вовремя, но, к моему ужасу, приехали угольщики с доставкой, а тогда уголь хранился в ванной.
– Прости, голубушка, – сказал угольщик, преграждая мне путь рукой. – Мы здесь заняты, тебе придется подождать.
Ждать? Я не могла больше ждать ни секунды. Я села на невысокую садовую ограду и, как ни старалась, не смогла больше терпеть. Я обмочила одежду, и когда угольщики ушли, побежала наверх в мокрой юбке, чтобы привести себя в порядок.
В тот вечер я рассказала Цви о случившемся, и, при всем его сочувствии, я видела, что он был несколько удивлен своей женой, которая вела себя настолько застенчиво на публике, но наедине с ним, как правило, довольно откровенно. Вернувшись из лагеря, я поклялась, что никогда больше не стану жертвой, но почти десять лет спустя вот какой я оказалась, по крайней мере, на публике – загнанной в свою скорлупу, общительной когда-то девушкой.
Вскоре после этого инцидента мне предложили двухнедельный испытательный срок в фотостудии «Виктория». Он прошел удачно, и мне предложили работу на постоянной основе, но я поняла, что мне там не нравится и я не захотела оставаться. Казалось бы, решение было очевидным – я могла бы сказать: «Нет, спасибо, эта работа не для меня». Я могла сказать им, что мои личные обстоятельства изменились. Я могла соврать и отказаться. Но я не смогла сделать ни того ни другого; мне не хватало решимости признаться в том, что я не хочу работать в этой компании. После долгих мучений я попросила Цви позвонить в офис и сказать, что его отправляют на работу в Манчестер и мы уезжаем из Лондона. Это было неправдой и слишком сложным обманом для такой незначительной проблемы.
В ткацком деле и в изготовлении перчаток я тоже не достигла больших высот. Мне удалось сделать одну-единственную перчатку и соткать один фиолетово-розовый шарф, который я отправила своей теще в Израиль. В своей непреклонной манере она написала: «Больше всего в этом шарфе мне не нравится его цвет…»
«Я больше никогда ничего не сделаю для твоей матери», – возмущенно сказала я Цви, хотя, честно говоря, она, кажется, была права.
К тому времени Цви успешно работал в компании биржевых маклеров «Штраус Тернбулл», и мы искали себе подходящий дом. Как только появилась возможность, мы купили небольшую квартиру на первом этаже в доме на улице Олив и даже занялись обустройством нашего первого сада, посадив яблоню, которую мы взяли с собой при переезде в наш следующий дом, где она до сих пор прекрасно плодоносит.
Со стороны жизнь выглядела идеально: мы были молоды и прокладывали себе дорогу в этом мире, но на самом деле я все еще боролась с эмоциональными и физическими последствиями Аушвица.
Через довольно короткий промежуток времени с момента нашего заселения в квартиру на улице Олив у меня вдруг обнаружилась температура. Она была не особо высокой, но сколько бы я ни отдыхала, не спадала. Я практически постоянно чувствовала себя плохо. В конце концов врач отправил меня на дополнительные обследования, и они показали рубцы в легких и туберкулез костей. Это была ужасная новость, так как в то время от туберкулеза лечились месяцами и даже годами.
Меня отправили в знаменитую Королевскую национальную ортопедическую больницу в Станморе, и я провела там три недели. За это время мне сделали рентген и другие обследования, и однажды утром у моей кровати появился врач и сказал: «У вас нет туберкулеза, миссис Шлосс, вы можете выписываться». Я с радостью покинула эту холодную и сумрачную больницу, казавшуюся очень примитивной по сравнению с другими европейскими медучреждениями, которые я видела, но врач также сказал мне, что рубцы в легких говорят о серьезном заболевании, перенесенном ранее – вероятно, когда я находилась в лагере.
На этом мои проблемы со здоровьем не закончились. Вскоре после возвращения из лагеря я осознала, что Аушвиц несет ответственность за еще более глубокие последствия.
Однажды дождливым лондонским днем я решила пойти на лекцию по геологии в Музей естествознания. Когда я вышла из музея, меня пробрала дрожь от сырой ненастной погоды, и я решила выпить чашечку чая в кафе напротив. Я села, заказала чай и заметила, что на меня смотрит пожилой мужчина за соседним столиком. Он наклонился и прокашлялся, и я подумала, что он собирается что-то сказать. Но вместо того чтобы завести со мной беседу, он попросил разрешения рассмотреть мою ладонь. Я понимала, насколько это глупо, но мне было любопытно, и я немного опешила. Я перевернула руку, и он начал водить пальцем по моей ладони.
– О-о, да, – сказал он, пока мы оба всматривались в линии на моей руке. – Эта линия показывает, что у вас будет очень долгая жизнь.
Это определенно было хорошей новостью.
Затем он остановился.
– Подождите, я не могу разобрать…
Он нахмурился и всмотрелся пристальнее.
– А эта линия должна показывать, будут у вас дети или нет, но это нелегко проследить – я не берусь сказать, будет ли у вас семья или нет.
До этого момента я никогда не задумывалась о том, что у меня может не быть детей. Я в ужасе отдернула руку. Вдруг вспомнились слова папы о непрерывной семейной цепи, и я внезапно поняла, что если бы мы с Цви не могли иметь детей, это было бы невыносимо.
Я бросилась домой в слезах и хлопнула входной дверью. Цви сидел в гостиной.
– Забудь о том, что нам надо получше обустроиться, – выпалила я. – Мы должны сделать ребенка прямо сейчас.
– Хорошо, – смущенно ответил муж, – но я думал, что ты хочешь подождать, пока у нас не появится жилье попросторнее?
– Нет, мы должны начать попытки немедленно!
Но шло время, и стало казаться, что предсказание хироманта может сбыться. Мы пытались в течение года, но беременность не наступала.
В конце концов мы записались на прием в больницу Элизабет Гарретт Андерсон на улице Юстон, и когда сидели в приемной, возможность того, что у нас никогда не будет детей, лежала между нами тяжелым грузом. Доктор подтвердил мои худшие опасения. Аушвиц оказал негативное влияние на функционирование моего организма и на мой гормональный фон. Я начала курс лечения и ждала, ждала – но все равно ребенка так и не было.
Я погрузилась в уныние, и поэтому осенью 1955 года Цви предложил съездить вместе с моей мамой и Отто в отпуск, в Норвегию, чтобы отвлечься. В те дни Норвегия не была международным туристическим направлением, и мы чудесно отдохнули: наслаждались красотой фьордов и водопадов, безуспешно пытались объясняться на английском языке, ели оленину и катались на местных автобусах. Даже со всеми моими проблемами я не могла не расслабиться и не наслаждаться, и когда вернулась в Лондон, то обнаружила, что у меня пропали месячные. Наконец-то я забеременела.
Несмотря на тот ужасный жизненный опыт, который был у меня за спиной, я все еще была на редкость невежественна в вопросах беременности и родов.
Первые несколько месяцев меня ужасно тошнило и при малейшем запахе пищи рвало. Однажды вечером я готовила тушеное мясо для Цви, но как только я сняла крышку с кастрюли и запах ударил мне в нос, меня вырвало прямо на пол рядом со столом.
Цви начал кричать:
– Что ты делаешь?! Ты чуть не испортила мой ужин!
Меня так взбесили эти слова, что я подняла тяжелую крышку от кастрюли и с треском обрушила ее на голову мужу, почти нокаутировав его. Несмотря на то что в обществе я мучилась от застенчивости, с Цви я никогда не была такой – я тоже умела проявить характер.
Через долгих девять месяцев меня увезли в лондонский родильный дом, и я почти не знала, как же на самом деле мой ребенок появится на свет.
Мама и Цви ехали со мной в машине скорой помощи, но, в стиле того времени, их развернули назад в дверях больницы. В те дни роды все еще были чем-то, через что женщина проходила в одиночку, и я с ужасом оглянулась на мать с мужем.
– Приходите завтра, – быстро сказала им медсестра, уводя меня за локоть стальной хваткой.
Мама очень расстроилась и схватила Цви за руку.
– Она похожа на овцу, которую ведут на бойню.
Меня поспешно отвели в комнату и сказали лечь и ждать. Я сделала, что велели, и стала гадать, что произойдет дальше. Вскоре меня охватила страшная боль, и я издала пронзительный крик.
Дверь в мою комнату открылась, и медсестра сказала: «Успокойся, тебе еще несколько часов ждать», – и снова быстро закрыла дверь.
Пока ночь медленно тянулась, я снова визжала и сжимала свой живот, с убеждением, что это самое ужасное, через что может пройти человек, и я была идиоткой, так сильно желая этого. Но как только мой ребенок появился на свет, я передумала. Сначала моя дочь выглядела не лучшим образом, и у нее оказалась желтуха, но как только я прижала ее маленькое тельце к себе, я поняла, что именно этого момента так ждала.
– Мне кажется, я готова родить второго ребенка прямо сейчас, – заявила я медсестре, которая, должно быть, подумала, что я брежу.
Мы решили назвать дочь Кэролайн Энн, и за несколько следующих месяцев она превратилась в прекрасного малыша, с блестящими живыми глазками и темными волосами. Цви сказал, что Кэролайн в корне изменила меня. Это было правдой: я не чувствовала ничего, кроме радости от появления на свет этого нового маленького человечка. Есть что-то в новорожденном ребенке, символизирующее весь мировой оптимизм – не важно, насколько мрачным было прошлое.
Началась новая глава в моей жизни, и вскоре меня поглотили задачи, стоящие перед молодой матерью. Мы почти сразу сообразили, что в нашей квартире нам будет тесновато втроем, и нашли прекрасный большой дом в лондонском пригороде Эджвар. Дом нуждался в довольно серьезном ремонте, так как был реквизирован армией во время войны, но Отто помог нам взять кредит для первоначального взноса, и мы переехали и начали приводить жилище в порядок.
Все мои опасения по поводу замужества оказались беспочвенными. Цви стал не только надежным и любящим мужем, но и хорошим отцом; он обожал свою новорожденную дочь, часами играл с ней и менял ей подгузники. Он даже готовил каждое утро завтрак для нашего постояльца, пока я могла спокойно покормить Кэролайн грудью. Слава богу, я приняла его предложение руки и сердца, и теперь не представляю, как бы я жила без него.
В то время Эджвар был больше похож на заросшую деревьями английскую деревню, нежели на лондонский пригород, и хотя мне нравилось его умиротворяющее спокойствие, я все же чувствовала себя там одиноко. Днем у нас дома царили тишина и безлюдье, а на улицах обычно было бесшумно и пустынно. Цви предложил мне снова начать работать фотографом, но неуверенность в себе не позволяла мне привлекать клиентов.
Когда Отто с мамой приехали погостить, я рассказала ей о своей идее, и она взяла все в свои руки. В то время женщины оставляли своих детей на улице в детских колясках на лужайке перед домом, чтобы те дышали свежим воздухом, и моя мать ходила по квартирам каждый раз, когда замечала детскую коляску, спрашивая молодых матерей, не хотят ли они сфотографировать своего ребенка. Вскоре у меня появились первые заказы, и я начала многообещающий бизнес, фотографируя младенцев и детей дошкольного возраста, проявляя фотографии в чулане, который я превратила в темную комнату. Я действительно была хорошим фотографом, с большим профессиональным опытом, но мне все равно не хватало уверенности в собственных силах.
Катастрофа произошла в тот момент, когда я занялась свадебной фотографией. Я очень обрадовалась заказу на съемку свадьбы местного учителя и отработала весь день, прилагая все усилия, чтобы сделать отличные фотографии. В 1950-х годах свадьба была самым важным событием в жизни молодой пары, и поэтому невозможно описать мой ужас, когда я, наконец, пришла в свой чулан проявлять пленку и обнаружила, что не сделала ни одного кадра. Пленка оказалась совершенно пустой.
Мысли вихрем кружились у меня в голове, я буквально дрожала от нервного напряжения и не спала всю ночь, но не могла придумать никакого решения. Через три недели новобрачная позвонила мне, чтобы узнать, когда я привезу их фотографии.
«Даже не знаю, как вам сказать… – я запнулась, потом глубоко вздохнула и произнесла: – Мне жаль, но произошла ужасная неполадка, и ни одна из фотографий не вышла…»
Я крепко держала телефон в руке, ожидая взрыва эмоций, но в ответ была смертельная тишина. Прошло несколько секунд, и я подумала, не ослышалась ли она. В конце концов, напряженным голосом она вежливо произнесла: «О боже, как жаль… Но если ничего нельзя сделать, то так тому и быть».
Позже, все еще находясь в состоянии шока, я села рядом с Цви и сказала: «Можешь себе представить, что это случилось бы на еврейской свадьбе?» Мы оба подняли брови, вообразив тот взрыв эмоций, который, несомненно, произошел бы, а затем шквал криков и воплей. Английский менталитет казался нам необычным, если не приятным, и они, конечно, умели держать свои чувства при себе.
Мне нравились англичане их причудливым своеобразием, хорошими манерами и терпением и той довольно сдержанной, но глубоко укоренившейся неприязнью к власти и к любому принуждению. (В этом они представляли полную противоположность немцам.) Но все же английская сдержанность была для меня загадкой.
До тех пор, пока я оставалась болезненно стеснительной, было очевидно, что ни одна английская женщина не подбежит ко мне и сама не предложит дружбу. К тому времени я уже родила свою вторую дочь Джеки и проводила много часов в одиночестве, отведя детей в парк или к местному озеру. Во время этих прогулок я регулярно видела одну даму и надеялась, что она заговорит со мной. Я долго собиралась с силами и, как ни готовилась заранее, всегда теряла самообладание в самый последний момент, так и не заговорив с ней.
Однажды я пригласила няню, чтобы поехать в город, и когда вышла из дома, то увидела, что моя соседка тоже уходит куда-то. Я проследила за ней до автобусной остановки, придумывая, как начну разговор, но как только я увидела грохочущий вдалеке автобус, меня охватил страх. Я встала в очередь позади нее. Автобус подъехал, дверь открылась, и моя потенциальная подруга зашла внутрь. Мне нужно было заговорить с ней в ту самую минуту или же никогда, но мне не хватило смелости, чтобы зайти в автобус. Вместо этого я спряталась за дерево и дождалась, пока автобус не уехал. Ситуация была безнадежной.
К счастью, у меня появился один хороший друг. Вскоре после рождения Кэролайн я познакомилась с женщиной по имени Анита, у которой тоже был ребенок, и наша дружба длится по сей день. Мы провели много часов вместе, сидя на берегу озера в Эджваре, катая коляски и рассказывая друг другу о своей жизни и детях. Мы были близки, но я, конечно, не ожидала, что Анита будет сопровождать меня и на новом этапе моей жизни – в Швейцарии. Тем не менее она все-таки оказалась рядом.
Цви предложили новую работу в Израильском банке в Цюрихе. Для него это было хорошим повышением, но я не хотела переезжать и снова начинать жизнь в другой стране. Он обещал, что мы сдадим наш дом в аренду и вернемся через пару лет, и, в конце концов, я согласилась. Мне было грустно расставаться с Эджваром и возвращаться на континент (даже несмотря на то что открывалась соблазнительная возможность кататься на лыжах по выходным).
Еще меня утешало то, что я снова буду рядом с мамой и Отто, хотя я знала, что они полностью поглощены работой над «Дневником» Анны Франк.
Назад: 21 Свадьба
Дальше: 23 Отто и Фрици
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий