После Аушвица

15
Дорога назад

– Интересно, что сейчас делают папа и Хайнц? – спросила я маму.
– Может быть, они едят тушенку и говорят о нас, – ответила она.
Мы любили представлять их где-то там – мы не знали где именно, – думая о нас и нашем будущем.
В январе 1945 года мы находились в подвешенном состоянии: наше заточение кончилось, но война еще не была выиграна. Высшие нацистские генералы понимали, что разрушительные бомбардировки союзников по продовольственным складам и инфраструктуре делали поражение и капитуляцию неизбежными, в то время как измученные войной немецкие граждане с трудом преодолевали постоянно ухудшавшиеся условия жизни. Капитуляция казалась единственным решением, но Гитлер отказался поддержать эту идею. Он поклялся никогда не сдаваться и, жертвуя жизнями сотен тысяч солдат и превращая Европу в руины, потребовал, чтобы боевые действия продолжались до весны 1945 года.
Мы с мамой все еще жили с ощущением опасности и неопределенности. После того как мы покинули гауптвахту в Биркенау, мы нашли пустую комнату в одном из бараков мужского лагеря в Аушвице и поселились там. Мы снова спали на нормальных кроватях, пусть и двухъярусных, и мы могли закрыть дверь и уединиться ненадолго. Мы ели горячий картофельно-капустный суп, который готовили солдаты, и даже знакомились с другими заключенными.
Тем не менее мы понятия не имели, что нас ждет в будущем. Мы с большим трепетом наблюдали за тем, что происходило за территорией лагеря, за приходом и уходом советских солдат. Наши жизни были буквально в их руках.
Через три недели одной ночью мы совсем не спали из-за непрекращавшихся залпов артиллерии и перестрелки. Где-то рядом шло крупное сражение.
– Думаешь, немцы снова наступают? – с тревогой в голосе спросила я маму.
– Не знаю, Эви, – ответила она, – но я уверена, что русские позаботятся о нас.
На следующее утро в дверях появился взволнованный украинский солдат, который сказал, что немцы отбиваются недалеко от лагеря и что было бы безопаснее переместить всех выживших узников дальше, за советскую границу. Ничто так не устрашало, как мысль о том, что нацисты могли снова захватить лагерь и, несомненно, убить нас, поэтому мы с радостью согласились уйти.
Холодным февральским утром мы взяли две перины и небольшой тканевый мешок, который мама сшила для наших вещей, и пошли по направлению к станции. Мимо проезжали советские армейские грузовики, перевозившие других заключенных Аушвица-Биркенау к железнодорожным путям. Одно из самых грандиозных мест преступлений в мире исчезало за нами в холодном польском тумане.
Теперь мы отправлялись в еще один путь – и я надеялась, что на этот раз он приведет нас домой, к нашей семье.
На станции Аушвиц мы увидели ожидавший нас поезд. Он состоял из длинной линии вагонов для скота, подобных тому вагону, в котором мы приехали. Но на этот раз вагоны не запирались, и поезд часто останавливался, чтобы мы могли поесть и сходить в туалет.
Мы с мамой устроились на полу, на перинах, и грелись около небольшой печки, горевшей посередине вагона.
Мы понятия не имели, куда прибудем в конечном итоге, но знали, что направляемся в Катовице, где будем ждать решения советских солдат по поводу того, что с нами делать дальше. Хотя мы были безмерно благодарны русским за то, что они спасли нас от нацистов, нашей жизнью по-прежнему управляли неизвестные силы, и казалось, что мы мало на что можем повлиять в нашей судьбе.
Сегодня можно доехать из Освенцима в Катовице за пару часов, но мы двигались на советском грузовом поезде крайне медленно. Польша была разрушена войной и потеряла пятую часть дорог страны и 10 000 миль железной дороги. Кроме того, наш поезд часто останавливался на путях, пропуская мчавшиеся на фронт советские военные составы.
Сельская местность, через которую мы проезжали, казалась бесплодной и пустой; более четырех лет немецкой оккупации уничтожили целые населенные пункты. Три миллиона поляков были убиты, а польских евреев практически не осталось.
Когда мы останавливались на небольших станциях, чтобы размять ноги, то видели обломки разбомбленных, сожженных деревень. Большая часть Европы выглядела именно так. Целые города превратились в груды обломков, их население жило в разрушенных домах, а часто даже в землянках. Снова и снова мы останавливались в разоренных деревнях и видели сгорбленные фигуры, которые поднимались из воронок от снарядов – это были старые женщины, продававшие яйца и картофель в обмен на все, что мы могли предложить. Это словно был край, где остались только старые женщины и дети.
Пока мы медленно тряслись в вагоне, проезжая вдоль польского ландшафта, я впала в почти сказочное состояние сна и поглощения еды, не чувствуя ничего, кроме того, как постепенно укрепляются мои физические силы. Иногда мы с мамой завязывали беседы с другими людьми вокруг печки, но чаще всего каждый терялся в собственных мыслях и воспоминаниях. Когда мы останавливались и спускались на железнодорожный путь, то часто и довольно оживленно общались с советскими солдатами. Те солдаты, которые сами были евреями, с восторгом пожимали нам руки, и мы чувствовали глубокое родство с ними. Другие, преследуемые войной, вытаскивали фотографии своих родных и спрашивали, не видели ли мы их где-нибудь. Независимо от религии или происхождения, все солдаты, казалось, были горячими сторонниками Сталина и из-за долгих страданий от нацистов горели желанием отомстить немцам.
Во время остановок мы также разговаривали с людьми из других групп, и молодые мужчины и женщины начали разбиваться по парам в пути. Часто я засыпала, невольно слушая, как люди занимаются сексом в темноте.
Через три недели после отъезда из Освенцима, 5 марта, мы прибыли в наш первый пункт назначения.
Отступавшие нацистские войска сокрушили тысячи лет культурного наследия в пыль, сровняв с землей такие города, как Варшава, но мы обнаружили, что, несмотря на атмосферу удручающего пренебрежения Катовице остался относительно нетронутым. Весна чувствовалась в воздухе; было еще холодно, но на деревьях уже появлялись почки. Нам выделили казармы на окраине города, с соломенными матрасами для сна, и я первый раз более чем за два года приняла ванну.
– Мама, это чудесно! – воскликнула я, опускаясь в теплую воду. – Я снова чувствую себя человеком!
К тому моменту я настолько окрепла, что даже не захотела есть жесткий кукурузный хлеб, который раздавали советские солдаты.
– Ешь! – приказывала мама, но я морщила нос.
– Нет, он мне не нравится!
Днем мы бродили по Катовице, наслаждаясь возможностью гулять по улицам города и заглядывать в витрины магазинов, хотя они были в основном пусты. Время шло, и мы с нетерпением ждали известий о том, что будет с нами дальше. Мы слышали о сильном сопротивлении немцев в Польше, и ходили слухи, что они, возможно, даже смогут отбить Катовице. Также поговаривали и о том, что советские солдаты могут увезти нас в неизвестном направлении.
31 марта мы начали продвигаться на восток. На первой остановке я спустилась с поезда, чтобы размять ноги, и увидела знакомого, но несчастного человека на рельсах, стоявшего в одиночестве. Это был Отто Франк. В поезде мы с мамой встретили общую знакомую, Рутье де Винтер, и она сказала нам, что Отто находился в том же поезде. Она также рассказала, что Эдит Франк умерла в Аушвице и что именно Рутье пришлось сообщить Отто убийственную новость.
– Это ужасно, – произнесла мама. – Несчастный человек… Я бы хотела поговорить с ним и выразить соболезнования.
И теперь такая возможность представилась. Я помогла маме спуститься с поезда, и мы медленно подошли к Отто. Я вновь представила их друг другу.
– Мистер Франк, вот моя мама.
Мама напомнила:
– Я приходила к вам однажды, чтобы спросить, не хочет ли Анна заниматься с Евой в частной школе. Я очень сочувствую вашему горю.
Отто кивнул в ответ, но выглядел слишком уставшим и грустным, чтобы продолжить беседу. Мы снова поднялись в вагон и отправились дальше.
Мы пересекали холмистую местность, усеянную маленькими деревянными домиками. В деревнях, где велись ожесточенные бои, люди обходились домами, сделанными из соломы, но в других местах мы видели даже свиней и цыплят, которые словно символизировали жизнь среди запустения.
Я надеялась на то, что все наши горести закончились, но, увы, они еще ждали нас впереди. На третий день нашего путешествия мы остановились за городом Лемберг (ныне Львов), и мама вышла из вагона справить нужду. Через несколько минут поезд снова начал движение, но мама все еще сидела на корточках рядом с путями.
– Мама, мама! – закричала я, протягивая ей руку, а она побежала по дорожке. Она еще не совсем окрепла и не могла схватить меня за руку, чтобы я втащила ее в вагон. Другие люди в поезде тоже протягивали руки, но у нее просто не получалось дотянуться.
– Остановите! – вопила я, а мы все отдалялись. – Подождите мою маму!
Солдаты не обращали никакого внимания на стоявшую на обочине маму, беспомощно наблюдавшую за тем, как мы исчезаем.
– Она найдет нас, все будет в порядке, – пытались утешить меня остальные.
– Как она может нас найти, когда даже мы не знаем, куда едем? – отвечала я в отчаянии. Снова мы с мамой разделились. Я могла надеяться только на то, что каким-то образом маме удастся найти меня. Мы ехали еще три дня, пока не добрались до украинского города Черновцы, где нас расквартировали в заброшенном здании, которое когда-то было школой. Меня переполняла тревога; я едва могла поверить в то, что снова потеряла мать. Она была совсем одна, и я никак не могла помочь ей. Мне оставалось только ждать и стараться не терять надежды.
Однажды ночью в комнате зажегся свет, и солдаты разбудили нас, проходя мимо с огромными ведрами картошки.
– Еще едут! Еще! – объясняли они. Прибывали новые солдаты для сражения на фронте, и их нужно было кормить. Я устала, но, конечно, поднялась и начала помогать.
Потом я увидела, что многие женщины из лагеря отказываются.
– Почему мы должны чистить картошку? – жаловались они. – Мы уже и так тяжело наработались. Мы жертвы.
В тот момент я решила, что никогда не буду жертвой, что бы со мной ни случилось. Я бы никогда не позволила себе занять такую позицию – это было почти признанием своей абсолютной беспомощности, что нацисты и хотели внушить нам. Я не была беспомощной. Я выжила. В ту ночь я начистила больше картошки, чем за всю последующую жизнь, и в процессе все оживлялись водкой, щедро раздаваемой солдатами, которые также развлекали нас неистовыми русскими плясками.
Потом я, обессилевшая, провалилась в хмельной сон, и снилась мне только картошка.
– Оставьте меня в покое! – застонала я, почувствовав, что спустя мгновение (так мне показалось) кто-то меня уже будил. Потом я почувствовала, что меня трясут.
– Нет. Дайте поспать! – я плотнее завернулась в свое одеяло и легла на другой бок. Трясти стали сильнее.
– Ну что? – сдалась я наконец и с чувством раздражения открыла глаза. Рядом была мама.
Отставши от поезда за пределами Лемберга, мама пошла пешком по территории, которая раньше принадлежала Австрии, и на ночлег остановилась в Коломые с возвращавшейся еврейской семьей. Группе советских солдат удалось с помощью сложного языка жестов объяснить ей, что, по их мнению, поезд из Освенцима направлялся в Черновцы, и она уже прошла часть пути. Наконец, она села на другой поезд с несколькими британскими военнопленными, которые согласились отправить ее первое за три года письмо дедушке Рудольфу и бабушке Хелен.
– Эви! – произнесла мама со слезами облегчения на глазах. Ее переполняла радость от встречи, но вместо того, чтобы обнять ее, я начала возмущаться.
– Где ты была?! – кричала я. – Как ты могла опоздать на поезд! Я так волновалась за тебя…
Я все продолжала вопить, бредя, как сумасшедшая, пока, наконец, мне не стало тяжело дышать.
Мама вела себя очень спокойно. Она только обняла меня и объяснила, что произошло.
– Даже когда я узнала, что ты в Черновцах, я была в ужасе. Я не понимала, где нахожусь, потому что не могла прочесть ни одного железнодорожного знака! К счастью, вывеска на станции Черновцы была написана на немецком, а не на украинском, иначе мы, возможно, никогда не нашли бы друг друга.
Потом я обняла маму и почувствовала, какая она все еще худая. Я обхватила ее всю своими руками.
– Эви, – сказала она, – я обещаю, что мы больше не расстанемся.
В Черновцах меня привела в восторг еще одна вещь – кинотеатр. Билетер неохотно впустил нас: мы все еще выглядели шокирующе, даже по меркам истерзанных войной людей, которые были вокруг. Зернистый желтый свет кинопроектора поглотил частицы пыли между темной аудиторией и экраном, и время будто остановилось. Перед нами говорил и танцевал император Франц-Иосиф, и был занят делами бывшей Империи, как будто мир не изменился с тех пор. Сады дворца Шенбрунн ослепляли своим великолепием, знакомым мне с детства.
Персонажи общались на богатом, незагрязненном немецком языке, что затронуло самые глубинные струны моей памяти: это был мой родной язык, и я начала говорить на нем задолго до того, как нацисты его испортили.
Затем зажегся свет, а мы все еще сидели на пышных бархатных сиденьях, от которых у меня стали чесаться ноги под неподходящей, поношенной одеждой. Я теребила свои торчавшие, как кукурузная метелка, волосы, зная, что это выдавало во мне узника концентрационного лагеря так же, как желтая звезда говорила людям о том, что я еврейка. Мама и другие женщины из Аушвица сидели рядом со мной, и когда во время финальных титров играла музыка Иоганна Штрауса, я задавала себе один вопрос: как мы вообще выбрались оттуда и оказались здесь?
Мы все еще пытались выяснить у всех, кого встречали, где находятся папа и Хайнц, и постоянно думали и говорили о них. Тем временем мы готовились к следующему этапу нашего путешествия. На этот раз мы проехали по опустошенным землям Восточной Украины до черноморского порта Одессы.
Украина сильно пострадала во время войны, за некоторые территории бои шли по несколько раз, и города сжигались как советской, так и немецкой армиями при отступлении. Эти земельные угодья были хлебной корзиной Советского Союза, а украинские хозяйства производили легендарное зерно, овощи и колбасы. Сейчас мы не видели ничего, кроме обломков, сгоревших танков и военной техники, дорог, превращенных в бесполезные колеи, воронки и траншеи. Советский Союз потерял двадцать семь миллионов человек во Второй мировой войне, и семь миллионов из них были из Украины – почти каждый пятый из населения.
Этот пустынный вид стал немного разнообразнее, когда мы подъехали к станции в Одессе и почувствовали тепло тропического солнца на наших спинах. В Одессе климат был теплый, а город приютился под густыми зелеными холмами, которые опускались в прозрачные воды Черного моря. Несмотря на то что основная инфраструктура пострадала от войны и не было водопровода, красочная цветущая листва и бодрость людей вернули нас к жизни. Я обнаружила, что Одесса – город не только природной, но и рукотворной красоты. Мы остановились в заброшенном летнем дворце, который принадлежал царям, и я восхищалась красивыми фресками на потолке и изысканными паркетными полами.
Еще больше меня удивили зубная паста и щетка, подаренные мне одним из австралийских солдат, которые временно поселились с нами на территории дворца, ожидая возвращения домой. Представьте себе: я не чистила зубы с тех пор, как мы приехали в Аушвиц, и вновь испытанные ощущения были превосходны.
Целых шесть недель я плавала в Черном море в самодельном купальнике, лежала на пляже, жадно впитывала солнечное тепло и любовалась с мамой Одессой из окна трамвая. 11 мая мне исполнилось шестнадцать лет, и у нас был небольшой праздник. Одна из девушек в нашей группе подарила мне прелестное самодельное колье из ракушек.
Посылки Красного Креста для военнопленных поступали регулярно – мы же, как евреи, ничего не получали от этой организации. Однако австралийские солдаты были дружелюбны и щедры и угощали нас шоколадом и вкусной едой. У мамы завязалась дружба с солдатом по имени Билл, и он захотел увезти ее на свою родину в глубинке. Она заверила его, что счастлива в браке и ожидает воссоединения со своим мужем, но он произнес слова, которые охладили солнечный день: «Помните, Фрици, вы можете быть вдовой».
Об этой возможности никто из нас не мог думать. 7 мая 1945 года мы получили долгожданное известие: немцы безоговорочно капитулировали.
Гитлер покончил жизнь самоубийством неделей ранее. Война завершилась, и во дворце разразилось безудержное ликование, танцы, песни, смех и пьяные признания в любви. В этот день мы все вместе праздновали: солдаты, военнопленные, беженцы. Затем, спустя несколько дней, мы проснулись и обнаружили, что снова остались одни: австралийцы уехали ночью. Дружеские отношения на войне могут быть глубокими, но обычно они кратковременны. Нас с мамой тоже волновало будущее. С окончанием войны мы могли наконец-то надеяться на возвращение в Амстердам, но даже этот заключительный этап нашего путешествия оказался сложным.
Когда мама пошла регистрироваться для возвращения в Нидерланды, один голландец еврейского происхождения сказал: «Но ведь вы не голландцы, а австрийцы. У нас достаточно своих евреев, и мы не можем забрать вас обратно в Голландию».
Мы обнаружили, что конец войны не означал конца предрассудкам – совсем нет.
Мама не соглашалась на возвращение в Австрию. Наконец, нас добавили в список пассажиров новозеландского десантного корабля под названием «HMS Monowai», который был пришвартован в Одессе и должен был доставить нас в Марсель.
20 мая мы сели на борт корабля перед строем офицеров Военно-морских сил, одетых в белую форму, и будто вошли в другой мир. Там были накрахмаленные простыни, льняные скатерти, фарфоровые чашки и разнообразная еда, которую мы могли есть. Вид аккуратно обставленной столовой вызвал у мамы поток слез. На второй день нашего пребывания на борту капитан объявил по громкоговорителю, чтобы люди не откладывали еду в своих каютах: ее было много, и каждый мог поесть, когда хотел. После всего пережитого ощущение того, что к нам относятся с уважением, ошеломляло.
Мы проплыли через пролив Босфор, мимо Стамбула и вошли в Средиземное море – измотанная группа выживших лагерных узников, которые все еще выглядели изможденными в изодранной одежде. Женщины заняли каюты на верхних палубах, но иногда мы видели мужчин, которые спали в гамаках ниже. Один или два раза я столкнулась с Отто Франком, но он выглядел замкнутым, и его мысли, очевидно, были где-то далеко.
Через неделю мы приехали во Францию, как раз к празднику и ликующим звукам фанфар. Когда мы сошли с корабля, я помахала аплодировавшим на набережной людям, но когда за нами последовала группа немецких заключенных, которых тоже отправляли домой, французы отвернулись и замолчали. К моему большому раздражению, мама осталась, чтобы помочь с процессом регистрации, а на приветственном банкете я еще раз жадно наелась. Когда, в конце концов, мама появилась, я уже немного опьянела и кричала на нее: «Где ты была, хлопотунья? Ты пропустила весь обед!»
На следующий день мы сели на поезд, который провез нас через Францию, и во многих городах, через которые мы проезжали, я видела чучела Гитлера на виселицах. Когда мы останавливались на вокзалах, простые люди совали в окно хлеб и вино – что, как мне казалось, было замечательно, пока я не поняла, что подаяния предназначались для возвращавшихся французских солдат, а не для нас.
В Европе царил хаос, люди перемещались в количествах, не виданных ранее миру. Двадцать миллионов человек находились в пути, пытаясь вернуться домой. В результате возникала путаница, а зачастую и полное нарушение правопорядка. Это представляется невероятной цифрой, если учитывать, что в нее входили миллионы подневольных работников, а также огромное количество людей, бежавших с разрушенных территорий Восточного фронта, этнические немцы, поспешно удалявшиеся от наступающей Советской армии в Польше, Чехии, и Венгрии, и около четырех миллионов немцев, которые стали беженцами в своей собственной стране. И это без учета сил союзников и огромного количества сдавшихся немецких солдат.
Нам удалось проехать до Южной Голландии, а затем мы ждали, пока союзники построят понтонные мосты через реки, чтобы мы могли проехать последние мили по дороге. Через окно автобуса я могла смотреть на поля тюльпанов, которые когда-то любила, а также на ветряные мельницы и фермы страны, которую я считала домом.
Наконец мы приехали на окраину Амстердама и остановились около гигантского здания Центрального вокзала, построенного в XIX веке. Я спустилась по ступенькам автобуса и впервые за многие годы ступила на свободную голландскую землю, дрожа от волнения, но также испытывая потерянность от значительности момента. Мы были дома, что бы это ни значило, но не было ни встречавших друзей, ни улыбавшихся лиц или духовых оркестров, как во Франции. А самое главное – не было ни папы, ни Хайнца.
Группа городских чиновников сидела за деревянными столами и записывала сведения о нас, но они не интересовались, откуда мы прибыли, куда нам нужно ехать сейчас или что будет с нашим будущим. С того момента, когда нацисты схватили нас, каждый момент нашей жизни контролировался, но теперь, похоже, некому было повернуть нас в нужном направлении.
Я была окончательно освобождена – и напугана.
«Именно сейчас начинается моя жизнь, – промелькнула у меня в голове мысль, – но я понятия не имею, что делать дальше».
– Куда нам надо идти? – спросила я маму.
Город выглядел серым и мрачным, даже в разгар лета, и люди спешно проходили мимо с опущенными головами.
Мама пожала плечами, нахмурившись.
– Давай попробуем к Розенбаумам, – сказала она, вспомнив про наших довоенных друзей.
Мы взяли нашу маленькую сумку и медленно пошли через весь город. Здания и каналы выглядели так же, но что-то существенное в атмосфере Амстердама изменилось. В последние годы войны жизнь голландцев была тяжелой, и большинство людей не интересовались проблемами немногочисленных возвращавшихся еврейских беженцев. Тогда об ужасах концентрационных лагерей и Холокоста знали еще далеко не все. Отношение некоторых людей можно резюмировать так: «Мы предоставили вам приют и заботились о вас в 1930-е годы. Но что вы делаете здесь сейчас? Что вы еще от нас хотите?»
В 1944 году нацисты объявили, что голландцы в возрасте от шестнадцати до сорока лет будут депортированы в Германию для принудительного труда. Это вызвало массовое возмущение и резкое увеличение числа простых людей, которые поддержали Сопротивление. В общей сложности треть всех голландцев, почти 500 000 человек, в конечном итоге трудились в Германии либо на принудительной, либо на добровольной работе.
Затем, зимой 1944 года, Амстердам попал во власть «голодной зимы». Южные Нидерланды были освобождены союзниками осенью 1944 года, но Амстердам и остальная часть страны оставались под немецким контролем.
В сентябре 1944 года голландское правительство в изгнании, базировавшееся в Лондоне, призвало к железнодорожной забастовке, чтобы остановить транспорт немецких войск и облегчить авиационную высадку союзников вблизи Арнема. Более 30 000 железнодорожников приняли участие в забастовке, но немцы продолжали управлять своими собственными военными эшелонами, и высадки союзников оканчивались неудачами. Из-за забастовки немцы решили наказать голландцев и прекратили поставки продовольствия. Запрет длился всего шесть недель, но даже когда он был снят, поставки не могли вернуться к норме, так как железнодорожная сеть оставалась поврежденной. Также прекратилась транспортировка угля с освобожденного юга страны, были отключены газ и электричество.
К зиме ситуация стала критической: люди рубили деревья на дрова и отправлялись в «голодные экспедиции» в деревни, где находили лишь цветочные луковицы. Более 20 000 человек умерли от голода.
Проходя по Амстердаму в то первое утро, мы ловили измученные, тяжелые взгляды мимо проходивших людей, поэтому, когда мы с мамой добрались до дома Розенбаумов, то постучали в парадную дверь в некотором замешательстве. Мы не знали, живут ли они еще там и будут ли рады нас видеть.
К счастью, нам можно было не волноваться. Мартин Розенбаум открыл дверь и с сияющей улыбкой воскликнул:
– Фрици Герингер!
Была еще одна причина, по которой Мартин выглядел столь счастливым в тот день. Несмотря на все страдания, принесенные войной, у Розенбаумов появилась одна замечательная новость. После многих лет неудачных попыток зачать жена Мартина Рози только что родила своего первого ребенка – маленького мальчика по имени Джон, которому было всего три дня. До войны Розенбаумы были заядлыми курильщиками, так что, возможно, годы жесткой аскезы пошли им на пользу. Рози все еще была в больнице, и мы с радостью согласились остаться на некоторое время, чтобы помочь с ребенком после выписки.
Мама узнала, что в отличие от многих возвращавшихся евреев мы можем переехать в нашу старую квартиру на Мерведеплейн. Благодаря папиной предусмотрительности это помещение все еще было зарегистрировано на имя женщины-христианки, которая формально являлась хозяйкой и квартиры, и мебели. Хотя сначала мы были слишком напуганы всем происшедшим, чтобы вернуться туда вдвоем, и были очень благодарны Розенбаумам за их любезное предложение пожить у них. (Кстати, я обожала их чудесного мальчика, который потом вырос и стал прекрасным человеком и надежным другом.)
Мама сразу же увидела, что даже Розенбаумам не хватает еды и топлива, и она захотела узнать, сохранились ли наши старые спрятанные запасы. После того как мы поселились у наших друзей, мы отправились на поиски Рейтсма – семьи, которая укрывала нас, когда нагрянули нацисты. Как и Розенбаумы, они все еще жили в Амстердаме и были рады видеть нас. Госпоже Рейтсма было предложено сделать эскизы почтовых марок в память об освобождении от нацистов, а их сын Флорис поступил в Амстердамский университет. Они рассказали, что от наших продовольственных запасов ничего не осталось: они съели их сами, чтобы пережить военное время. Не то чтобы еда была очень вкусная. «Даже шоколад пропах нафталином, – говорила миссис Рейтсма, – но мы не обращали внимания».
«Я просто счастлива, что кто-то смог воспользоваться этими продуктами», – ответила мама.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий