После Аушвица

14
Освобождение

Последние дни войны мы с мамой провели, свернувшись на ее больничной койке, едва подозревая о снегопаде на улице и о приходе Рождества. Мы потеряли всякое чувство времени и пребывали в голодных мечтаниях о будущем, бесконечно говоря о еде, которой наслаждались на свободе. Я жаждала жареного цыпленка, а мама с упоением говорила о блинах с вареньем и сливками.
С тех пор как я в последний раз видела ее на «отборе», мама уже несколько смотрела в глаза смерти. Сначала ее отобрали для отправки в газовую камеру и отвезли в барак приговоренных, где женщин запирали в ожидании их последнего дня на земле.
Мама рассказывала, какие ужасные сцены происходили в этих бараках: женщины молились и плакали, некоторые теряли рассудок и в припадках безумия царапали запертые двери. Однако, верная своему слову, Минни обратилась лично к Джозефу Менгеле, который дал понять, что постарается что-нибудь предпринять. Минни не знала, спасет ли он мою мать или нет, но когда дверь барака приговоренных открылась и женщин увели, мама обнаружила, что ее нет в списке – она будет жить.
Затем, когда мама думала, что находится в безопасности, ее отобрали снова, чтобы выполнить норму по количеству жертв. Кто-то из охранников вернул ее в список, чтобы восполнить недостачу. Когда она подошла к административному столу, где охранники отмечали номера заключенных, то сказала, что на самом деле не должна быть в списке. Охранники проверили и были в ярости, обнаружив, что она права. Наконец, в последнюю секунду, маме снова удалось спастись.
Она наблюдала за тем, как уводили других кричащих женщин из ее группы к газовым камерам – а затем пламя крематориев взлетало в небо, унося человеческие останки. В какой-то момент мама смирилась со смертью. Она молилась лишь о том, чтобы Хайнц и я выжили, создали семьи и родили своих детей.
В то же время я проходила по своему мучительному пути, с трудом избегая гибели. Теперь мы возлагали все наши надежды на то, чтобы прожить остаток войны под бдительным присмотром Минни.
Когда я снова обрела маму, она уже превратилась в груду тряпок, лежавших на одной из больничных коек под тонким одеялом. Она все еще была молодой женщиной, без малого сорока лет, но выглядела древней старушкой и была близка к голодной смерти. Наше насильственное разлучение привело к кардинальным изменениям в наших отношениях: мне стало ясно, что отныне я должна заботиться о своей матери.
К зиме 1944 года в Аушвице-Биркенау все поменялось. Военные силы решительно повернулись против немцев. В то время как британские, американские и канадские войска продвигались через Францию и Бельгию, советские двигались по Восточному фронту, приближаясь к Освенциму. Рейхсфюрер Генрих Гиммлер, который наблюдал за истреблением евреев эсэсовцами, увидел надпись на стене и понял, что с виновными не будут церемониться, когда выяснится масштаб их преступлений. В октябре он распорядился прекратить ликвидацию евреев, а в ноябре решил, что газовые камеры и крематории в Освенциме должны быть взорваны. Намерение состояло в том, чтобы скрыть все следы случившегося.
Однажды ночью прогремел мощный взрыв, и огромный огненный шар сгорел в темноте: некоторые крематории были уничтожены. Дисциплина и порядок также нарушались, хотя это часто влекло за собой новые угрозы, и мы не чувствовали себя в безопасности. В то время как Гиммлер отдавал приказ о закрытии газовых камер, сотни членов зондеркоманд (заключенных, которые работали в газовых камерах) подняли Октябрьское восстание против СС. Они врукопашную сражались с нацистами, убили нескольких охранников и сбежали в близлежащие деревни. Участники зондеркоманд поняли, что являются ключевыми свидетелями происходивших зверств и что, скорее всего, их выведут из лагеря и убьют.
Это восстание было в конечном счете обречено, и всех их поймали и казнили, но оно привело к тому, что по крайней мере одна газовая камера, заполненная людьми, была освобождена, прежде чем этих людей убили.
Я не знала о восстании, но заметила, что мы стали практически предоставлены самим себе, поскольку охранников, казалось, занимали другие вещи. Ненавистные переклички прекратились вообще.
Однако мы все еще имели дело со случайными капризами эсэсовцев, и страх быть убитыми в открытом столкновении заменил наш ужас перед организованным газовым отравлением. Мы хорошо понимали, что тоже являлись живыми свидетелями, и что эсэсовцы ужасались при мысли о том, что с ними сделают советские солдаты. Они, вероятно, испытывали соблазн убить нас всех, нежели оставить людей, которые могли рассказать всю правду.
К началу января их опасения стали вполне реальными. Эсэсовцы начали сносить электрические ограждения, сторожевые башни и бараки. Также они уничтожили некоторые документы и все тщательно хранившиеся бумаги, касавшиеся «окончательного решения», а трупы, похороненные за газовыми камерами, выкопали и сожгли в карьерах.
Советская армия вела активное наступление. 12 января она разгромила немецкую оборону в Баранове и направилась в сторону Кракова. 16 января советские самолеты разбомбили продовольственный склад в Биркенау.
Наступление советских войск и авианалеты посеяли панику среди немцев. Однажды утром несколько охранников СС появились в дверях больницы и закричали: «Всем, кто может, выйти на улицу!» Мама была настолько слаба, что уже несколько недель едва могла сползать с койки, но по настоянию Минни мы собрали наши одеяла и доволочили ноги до дверей.
Лагерь снаружи выглядел жутко, но захватывающе. Небо было синим, и землю укутывало тяжелое одеяло снега. Несколько часов мы стояли на морозе, стуча зубами. Ничего не произошло, кроме перестрелки вдалеке, со стороны наступавших войск СССР. Когда загудела сирена воздушного налета, охранники снова появились и стали кричать на нас, чтобы мы вернулись в помещение. В сумерках они вернулись и заставили нас снова выйти на холод, но еще одно срабатывание сирены, казалось, взволновало их, и нам разрешили вернуться в койки.
Этот день ужасным образом сказался на состоянии некоторых женщин в больнице. Минусовые температуры смертельно ослабили их, и многие умерли ночью. Утром я увидела, как Минни, грустная и осунувшаяся, выносит их тела. Она подошла к маме, положила руку на голову и сказала: «Держись».
Эта новая процедура выхода на мороз продолжалась несколько дней, но я заметила, что многие женщины оставались в своих койках. В конце концов, я предложила маме: «Давай останемся здесь и будем надеяться, что никто не заметит».
Это было судьбоносное решение. Мы проспали ночь, и утром 19 января 1945 года я проснулась и почувствовала странную тишину. Я открыла глаза и оглядела барак, но он был почти пуст, и никаких обычных утренних процедур не проводилось. Я вылезла из койки и пошла на улицу, чтобы все выяснить. Никого не было видно. Несколько месяцев назад в Биркенау жили десятки тысяч заключенных, но теперь не было ни охранников СС, ни собак, ни солдат на сторожевых башнях, ни врачей в больнице – и Минни тоже исчезла.
В одночасье немцы отключили телефонный коммутатор, оставили догоравшие груды документов и вывели тысячи женщин из Биркенау (и тысячи мужчин из Аушвица I) за пределы лагеря длинными колоннами, обратно по направлению к сердцу Третьего рейха.
В отличие от других трудовых лагерей, которые попросту забросили, в Освенциме, по приказу Гитлера, не должно было остаться ни одного человека, пригодного для работы. По всей видимости, осталась только небольшая группа заключенных с очень слабым здоровьем, в том числе мы.
Мы были истощены до предела, но сразу же начали готовиться к выживанию, чтобы дождаться прихода советских войск. Нас охватило поистине освобождающее чувство – сознание того, что немцы ушли (я так ждала этого!), но мы знали, что впереди нас ждут серьезные препятствия. Я боялась, что в конечном счете никто не найдет нас и что мы умрем от голода в ожидании. Хуже того, меня ужасала мысль, что немцы вернутся и снова захватят лагерь, обрекая нас на смерть, когда мы уже так близки к свободе.
Прежде чем обдумать все эти сценарии, я должна была собрать всю силу воли для выполнения обычных повседневных задач, необходимых для того, чтобы сохранить нам жизнь.
Некоторые из этих задач были ужасными. В то первое утро без немцев Ольга, польская узница, попросила меня помочь ей унести тела людей, умерших ночью. Услышав это, я отшатнулась от нее: мне никогда в жизни не приходилось касаться мертвого тела, и хотя смерть была везде вокруг нас в Биркенау, мне удалось защитить себя от окружающей реальности. Но я была одной из немногих оставшихся женщин, у которых еще имелись физические силы, и именно поэтому Ольга просила меня помочь.
Вынос окостеневших тел женщин, которых я так хорошо знала, – самое худшее, что мне когда-либо приходилось делать.
Когда я держала их, то чувствовала, что они совершенно усохли. Я смотрела в их открытые вытаращенные глаза и зияющие рты и осознавала, что они продержались так долго – и с такой надеждой – почти до конца. В те несколько дней я увидела больше смертей, чем за все остальное время в Биркенау.
Другие обязанности были менее кошмарными, но все же изматывающими. В наше первое свободное утро мы нашли кладовую с едой и набрали буханок черного хлеба, которые лежали на полках. На следующий день я пролезла через дырку в электрическом заборе и нашла барак с теплой одеждой, стегаными пуховыми одеялами и с таким количеством еды, какое я себе и представить не могла в самых смелых мечтах: там были сыр и варенье, мука и картошка. Мы сели на пол и просто ели и ели, набивая рот всем подряд.
Я взяла два пуховых одеяла и нашла сапоги для верховой езды – моя первая приличная пара обуви за последнее время. Мне казалось, что они выглядят замечательно, и только позже я поняла, что они даже из разных пар. Я нашла одежду и для мамы: темно-синее шерстяное платье, которое оказалось слишком коротким для нее, серые шерстяные чулки и ботильоны на шнуровке. С бритой головой она выглядела ужасно.
Каждый из нас завернулся в одеяло. Мы, должно быть, выглядели как двое странных лысых пухлых существ, бродивших по бесплодному ландшафту в поисках еды.
Добыть воду было тоже непросто. 19 января, через несколько часов после ухода немцев из лагеря, советские самолеты разбомбили промышленный комплекс И.Г. Фарбен, где работали узники Аушвица и Моновица на производстве химических веществ, в том числе газа Циклон Б. Бомбардировки отсекли подачу воды и электричества в лагерь и его окрестности, оставив нас без света и питья. Сначала мы таяли снег, но потом я пошла с наиболее сильными женщинами взламывать лед на замерзшем пруду у входа в лагерь – тогда мне пришлось плестись обратно в барак с тяжелыми ведрами.
Мы пережили первые несколько дней, но оставалось еще много проблем. Живя в бараке, мы чувствовали себя уязвимыми: нары были все такими же жесткими и холодными, а также угрожала реальная возможность того, что немцы вернутся.
Неожиданно 25 января отряд войск Службы безопасности СС действительно вернулся в лагерь Аушвиц I с целью убить всех оставшихся заключенных. Точно так же они вытащили всех больных и слабых из своих коек и заставили их выстроиться на снегу для расстрела, но тут еще раз налетели советские самолеты. «Возвращайтесь в бараки!» – крикнул один из офицеров, и солдаты исчезли так же внезапно, как и прибыли.
На следующий день, рано утром, эсэсовцы вернулись в Биркенау на бронированных машинах. Они подожгли крематорий №5, а затем поехали взрывать близлежащие мосты. В небе вели бой немецкие и советские самолеты.
Когда на следующее утро рассвело, мы уже серьезно обсуждали, что делать и куда идти. Разговор продолжался несколько часов. Внезапно дверь в барак распахнулась, и женщина закричала: «Там у ворот – медведь!»
Это казалось маловероятным, но в Биркенау не было ничего невероятного. Мы с волнением направились к выходу, и перед нами предстало своеобразное зрелище: действительно, там был «медведь». Большой человек в медвежьей шкуре изумленно глядел на нас с таким же испуганным выражением лица. Возможно, мне надо было быть осторожнее, но безудержная радость охватила меня в тот момент. Я подбежала к нему, бросилась на руки, и он меня обнял. Это было 27 января 1945 года – советские войска пришли освобождать нас.
После окончания войны было много ревизионистских точек зрения о роли и действиях союзнических сил. Некоторые из них подвергают сомнению идею о том, что одна сторона была «злой», а другая «доброй», и, возможно, это правильно. Документы показали, что британцы и американцы хорошо знали об истреблении евреев в Аушвице уже в 1943 году – и отклонили ходатайство о бомбежке газовых камер летом 1944 года.
Сотрудник британского Министерства иностранных дел написал, что бомбардировка Освенцима может привести к «потоку беженцев», которые направятся в Палестину, в то время все еще находившуюся под британским протекторатом, и потребуют независимости родины. Возможно, бомбардировка Освенцима не имела бы большого значения, ведь большинство его узников к тому времени были уже мертвы. Может быть, еще больше людей было бы убито при нападении – кто знает. Несомненно то, что победа в войне и сохранение сильной антииммиграционной политики являлись более приоритетными задачами для союзников, чем помощь евреям.
Много написано и о роли русских солдат, и о том, что они насиловали немецких женщин. Мне хотелось бы найти в своем сердце хоть каплю сочувствия к этим женщинам, но я не могу этого сделать, учитывая то, что претерпела моя семья от рук нацистского режима, который поддерживался этими женщинами. Вы должны понять, что я не могу быть объективной в этом вопросе: мои собственные страдания и потери слишком глубоки и болезненны. Рассудок же говорит мне о том, что права человека равны для всех, и что зверства, совершаемые против кого бы то ни было, недопустимы.
Мой опыт общения с советскими солдатами состоял в том, что они были моими освободителями и друзьями. Те первые солдаты были из 60-й армии 1-го Украинского фронта, под командованием генерала Павла Курочкина. В течение ближайших нескольких дней сначала малые, а затем все более многочисленные группы солдат обосновывались в лагере. Они готовили для нас сытную еду, говорили с нами и давали погреться у костра.
Мама все еще считала, что нам безопаснее уйти из бараков, и мы временно поселились на заброшенной гауптвахте с Ольгой и Иветтой, француженкой. Дом охранника был маленьким и уютным, и мы спали на нормальных кроватях впервые с момента нашего прибытия в Аушвиц.
Там мы напряженно ждали окончания войны или какого-то знака, что немцы ушли навсегда. Линия фронта проходила все еще очень близко, и советские войска уходили и приходили снова, в зависимости от хода боевых действий. 231 солдат погиб в боях при освобождении лагеря и в сражениях с отступавшими немцами.
Мы ощущали напряженность, неопределенность и угрозу. Однажды, когда мама набирала воду, к ней пристали солдаты СС, которые с визгом остановились возле нее на своем грузовике. Я с ужасом наблюдала из окна сторожевого дома, как ей приказали идти за ними по дороге с другими женщинами из лагеря. Иветта и Ольга пытались утешить меня, когда я обезумела от горя: как я могла потерять маму именно сейчас?
Только поздно вечером она вернулась. Мама рассказала о том, что видела: немцы начали расстреливать других женщин, и она поняла, что единственный способ выжить – это лечь в снег и притвориться мертвой. Она соответствующим образом шаталась на ногах, кашляла и вдруг сделала вид, что потеряла сознание, а встала только через несколько часов. Возвращалась мама обратно по дороге, усеянной кровавыми трупами.
Это были тяжелые и отчаянные дни. Тот факт, что мы были так близки к свободе, делал смерть еще более жестокой. Трудно смириться с тем, что многие женщины погибли не от рук нацистов, а от хорошей горячей пищи, предоставленной нашими освободителями. После столь длительного голодания тела узников просто не могли справиться с внезапным изменением рациона.
Я начала предпринимать экстраординарные действия для выживания. Однажды мы вышли за едой и наткнулись на мертвого коня советских солдат, которого только что застрелили.
– Ну же, – прошептала Ольга, подводя меня к туше, лежавшей на снегу и испускавшей пар. Она взяла нож и начала разрезать коню живот.
– Посмотри сюда! – воскликнула она. Я нехотя подняла глаза. Внутри у лошади был полусформировавшийся жеребенок. Тошнота подступила к горлу, и я отвернулась, но Ольга сказала:
– Отлично подойдет для рагу!
Поедание нерожденного жеребенка казалось мне ужасающим действом, и я вздрогнула, представив себе это на секунду. Но я тоже голодала, и желание съесть мяса было сильным и первобытным. Я не притронулась к жеребенку, но в ту ночь я тоже сидела у костра, и мы ели конину.
День ото дня мы набирались сил и начинали думать о будущем. С мамой мы постоянно говорили о папе и Хайнце и безумно хотели отправиться в мужской лагерь Аушвиц I, чтобы найти их. Ольга покинула нас и вернулась обратно в свой дом в Польше, но Иветта все еще жила на гауптвахте и тоже хотела добраться до мужского лагеря. Помимо поиска папы и Хайнца мы хотели добраться туда еще и потому, что там находилось много советских солдат и, соответственно, было более безопасно.
Я решила, что безопаснее и проще первый раз попробовать добраться туда без мамы. Мы с Иветтой отправились в Аушвиц I, долго и изнурительно шли по снегу. В конце концов мы увидели трехэтажное кирпичное здание и линии советских грузовиков на обочине дороги. Как только мы добрались до входа, Иветта остановилась, чтобы поговорить с солдатами, а я продолжила путь.
Я прошла под металлической вывеской с лживой надписью «Труд освобождает», сделанной заключенными по указанию нацистов. Помню, я подумала о том, что такая маленькая и незначительная вывеска представляла собой самую беспощадную идеологию в мире. Я никогда не была в лагере Аушвиц I, и его улицы с мрачными зданиями сильно отличались от гораздо более широких просторов Биркенау. Тем не менее я имела твердое намерение найти отца с братом и вошла в первый мужской барак. Находившиеся там люди обрадовались моему появлению и стали задавать вопросы о своих пропавших женах и дочерях. Увы, у меня не было полезной информации, и мало чего хорошего могла я рассказать. Я побрела дальше, входила в каждый барак и расспрашивала всех людей. В конце концов я нашла кого-то, кто знал папу и Хайнца. Этот человек сказал мне, что несколько дней назад немецкие войска увели их из лагеря вместе с другими заключенными. Мое сердце сжалось: я так надеялась и верила, что мы найдем их. Тем не менее они были живы, каким-то образом им удалось избежать отравления газом. Мы, все четверо, выжили, несмотря ни на что, и эта мысль давала мне надежду. Я верила, что они сильны и что могут все преодолеть.
В бараке я узнала одного человека. Он был худым и изможденным, с впалыми глазами, и лежал, завернувшись в одеяло. Он поднялся с койки, когда я подошла.
Я обратилась к нему:
– Кажется, я вас знаю. Я Ева, маленькая девочка, которая играла с Анной в Мерведеплейн.
Это был Отто Франк. Он вспомнил меня и кивнул.
– Вы не знаете, где Анна и Марго? – спросил он с тем же отчаянием в голосе, с каким я спрашивала о папе и Хайнце. Мне пришлось объяснить, что я никогда никого из Амстердама не встречала в лагере.
Приближался вечер, и пора было возвращаться обратно к нам на гауптвахту, но когда я встретила Иветту, она отказалась идти со мной. Теперь, когда она добралась до главного лагеря и снова встретилась с мужчинами, она ни за что не хотела возвращаться в Биркенау. Я умоляла ее пойти со мной – дорога была длинной, и звуки боя все еще слышались поблизости, – но она отказалась.
Пытаясь призвать смелость на помощь, я отправилась в путь. Ноги несли меня по темной дороге, и я представляла себе свистевшие у меня над головой пули. Когда я, наконец, добралась, и встревоженная мама открыла дверь, я рухнула на пол в изнеможении и облегчении. Мы обе сошлись во мнении, что лучше переехать в Аушвиц I, и на следующий день мы собирали наши вещи, пока я снова рассказывала о встрече с Отто Франком.
На самом деле, когда мы совершали наши первые шаги в новую жизнь, я не понимала, что впредь встречусь лишь с немногими людьми, которых узнала здесь, и что даже те, кого я увижу снова, будут измученными и измененными до неузнаваемости тем, через что все мы прошли.
Вскоре мы с мамой покинули Освенцим, но большинству моих друзей не повезло.
Сюзанна Ледерман, девушка, которой я так восхищалась, была перевезена из Вестерборка в Аушвиц 16 ноября 1943 года и отравлена газом 19 ноября. Герман де Леви, мальчик, который подарил мне цветы и хотел быть моим первым кавалером, был перевезен в Терезиенштадт 4 сентября 1944 года и умер 15 декабря. Моя лучшая подруга Дженни Корд была перевезена в Аушвиц вместе со своим братом Руди и их родителями 7 сентября 1943 года. 10 сентября Дженни отравили газом, а ее брата отправили на работу в угольные шахты, где он скончался 31 декабря.
Анна и Марго Франк были депортированы вместе со своими родителями Эдит и Отто в воскресенье 3 сентября 1944 года – на самом последнем поезде, направлявшемся из Вестерборка в Освенцим. В октябре 1944 года Анну и Марго отправили в другой лагерь – Берген-Бельзен, в Германию. Эдит осталась в Биркенау и умерла за десять дней до освобождения, в январе 1945 года. В кошмарных условиях в Берген-Бельзене обе девочки сильно заболели, и в марте 1945 года – незадолго до освобождения – они тоже умерли.
Более миллиона евреев были убиты в Аушвице-Биркенау, и до момента освобождения дожили всего 6000 человек. Несмотря на то что немцы поспешно отправили в Берлин как можно больше награбленных вещей, а затем сожгли склады в «Канаде», российские войска обнаружили на этом месте более миллиона предметов одежды, а также 43 255 пар обуви и более 15 000 фунтов женских волос. Когда позже образцы волос, в том числе повторно использованные немецкими компаниями, были проверены, в них обнаружилась синильная кислота – один из ингредиентов газа Циклон-Б.
Мы с мамой выжили благодаря удаче, силе воли и защите Минни. Мы пережили то, что я считаю самой жестокой идеологией этнической чистки и убийств в истории. Нацисты преследовали нашу семью по всей Европе, движимые сумасшедшей одержимостью и решимостью не останавливаться, пока оставался живым хотя бы один еврей. Я спаслась, но мне пришлось заново научиться жить и найти свое место в мире – в том, который часто не хотел знать об увиденных мною ужасах.
Однако в январе 1945 года мало что из этого приходило мне в голову. Я была переполнена радостью от того, что жива, испытывала облегчение от конца голода и удовольствие от возможности носить теплую одежду. Мои мысли в то время сосредоточились на возвращении домой в Амстердам – и на воссоединении с папой и Хайнцем.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий