Откуда берутся деньги, Карл? Природа богатства и причины бедности

Дьявол — в деталях

В те же годы «по другую сторону пруда» — так американцы и англичане называют Атлантический океан — жил и работал другой великий человек, ученый Джон Кейнс. Его теория навскидку крайне схожа с политикой Рузвельта. Настолько, что одни считают Рузвельта кейнсианцем, а другие — что Кейнс всего лишь обобщил в теории практику «Нового курса». Казалось бы, Кейнс должен был быть в восторге от того, что самая крупная мировая держава, Америка, на практике реализует его теорию государства и денег. Однако он не был в восторге…
В 1933 году Кейнс публикует в The New York Times открытое письмо Рузвельту. Выражая свое восхищение смелостью и размахом «Нового курса», Кейнс принимается поучать FDR. Хотя пишет, казалось бы, всего лишь о незначительных нюансах.
В России люди, принимающие судьбоносные для страны решения, гордятся тем, что мыслят масштабно. «Это уже техника, это не принципиально» — вот их подход. А Кейнс пишет первому лицу крупнейшей державы именно о технике, вполне недвусмысленно давая понять, как легко ненароком превратить иглу, штопающую дырки на ткани капитализма, в кувалду, которая способна все «до основания разрушить».
«Вы взяли на себя труд, господин президент, стать доверенным лицом всех тех, кто ищет, как устранить пороки нашего состояния, не взрывая общих рамок социальной системы. Ваш провал заставит людей разувериться в возможности перемен, ортодоксия (марксистская, конечно) и революционный подход возобладают. Если же вы добьетесь успеха, новые дерзкие методы будут внедряться повсюду и, возможно, наступит новая экономическая эра. Это достаточное основание, чтобы я позволил себе размышления о ваших реформах» — так начинает Кейнс свое письмо президенту Америки. И тут же заявляет, что симпатизирующие Рузвельту мыслящие люди Англии, да и всей Европы, озадачены. Они носом — «а нос более благородный орган, чем мозги» — чуют: что-то не так. Может, у господина президента плохие советчики?
Достаточно наглое вступление для обращения к президенту. Но Кейнса это не смущает, он подчеркивает, что у Рузвельта не одна задача, как может показаться, а две. Первая — оздоровление экономики. Вторая — ее глубокое реформирование.
Для оздоровления необходимы быстрые ощутимые результаты. Для реформы — закладка основ на будущее. Но если реформы не приносят быстрого оздоровления, они вызывают разочарование.
Отсутствие результатов, пишет Кейнс, скомпрометирует саму цель реформ, «подорвет доверие бизнеса, ослабит его мотивацию действовать раньше, чем вы сумеете дать ему новые мотивы». К тому же «одновременное оздоровление и реформы перегружают бюрократическую машину (sic!), вам приходится думать одновременно о слишком многом …»
Отвлечемся на минуту от Америки. Кейнс дает нам ключ к оценке российских реформ 1990-х годов. С тех пор россияне уже почувствовали вкус к частной собственности и рынку. Привыкли к тому, что могут сами продавать и покупать на рынке квартиры, обустраивая жизнь своих семей доступным для них образом. У них уже плохо укладывается в голове, как это государство замыслило снос пятиэтажек. Закон о реновации не менее антиконституционен, чем американский закон о восстановлении промышленности, нарушавший базовые права человека, к которым относится и право частной собственности, прописанное в российской Конституции. Вокруг процесса реновации разгорелась свара, люди защищают свое право собственности и тут же клянут реформы, которые им эту собственность дали.
Реформы девяностых, увы, обнулили сбережения российских граждан. Старики тащили в скупки все нажитое, чтобы прокормиться. За это Ельцина и младореформаторов проклинают уже почти 30 лет. Нужны были хоть небольшие достижения, насыщение рынка продуктами по вменяемым ценам, программа поэтапной, пусть частичной, компенсации утраченных сбережений. Недодумали, недокрутили, да и с деньгами обращались тогда наши кормчие весьма небрежно… Правительству «попросту говоря, приходилось думать одновременно о слишком многом». Нюансами пренебрегали.
Люди бедствовали и роптали все громче и, занятые своими невзгодами, проглядели, что страна-то развивалась. В экономике была конкуренция, пусть и с пятнами детских болезней, которые запомнились только как стрельба и бандитизм. Производство поднималось на дрожжах той самой приватизации, которую теперь клеймят. И в нулевых по инерции, заложенной в 1990-х, в экономике шли структурные реформы. Но вечно думать о «слишком многом» хлопотно. Новые кормчие потихоньку свертывали реформы. А потом и вовсе решили: раз народ так истосковался по порядку, объявим-ка мы, что свободный рынок — это вседозволенность. Доходчиво и популярно. И стали обкладывать рынок запретительными законами. Что ни заседание Думы, то опять что-то запрещают…
Как тут не вспомнить Айн Рэнд, которая считала, что только сам рынок и капитал способны вырулить, пусть через боль, на правильный путь и создать основу для развития страны. Ни Рэнд, ни Кейнса наши кормчие нынешнего века принимать в расчет не собирались. То ли порядок ходов в шахматной партии спутали, то ли приоритеты расставлялись кое-как…
Вот и Кейнс после девяти месяцев реформ Рузвельта усомнился, не спутан ли порядок в приоритетах политики президента. Отдачи от Администрации общественных работ не видно. Слишком спешили, не определив, какие именно виды работ не только дадут немедленную занятость, но и создадут платформу для роста эффективности и производительности. Железных дорог построили немало, а вот пересмотреть тарифы, чтобы эти дороги окупались, не потрудились.
Понятно, что цель антикризисной политики — увеличение производства и занятости. Для этого нужен спрос, и вот тут государство должно стать защитником денег, считал Кейнс. Надо побуждать людей больше тратить, поэтому в периоды спада государство должно вбрасывать в экономику дешевые деньги. Для этого можно и нужно увеличивать государственный долг и даже включать печатный станок. Только упаси вас господь, господин президент, одной рукой раздавать из казны кредиты и субсидии, а другой повышать налоги: вы окончательно задушите производство — в таком духе продолжает он свое послание.
«Замедление оздоровления этой осенью — предсказуемый результат провала администрации организовать значимый вброс денег за счет займов. В следующие шесть месяцев абсолютно все будет зависеть от того, создадите ли вы платформу для громадных расходов на ближайшее будущее. Вы слишком мало тратите, — пишет в своем письме Кейнс. — Это неудивительно: вы не решили, на что тратить, вы импровизируете».
В отличие от Рузвельта Кейнс не был идеалистом. Не считал, что забота об общем благе оправдывает ошибки. Он призывал Рузвельта быть последовательным и лучше расставлять приоритеты, чтобы вместо побед не получить провалы.
Их личная встреча произошла двумя месяцами позже, в феврале 1934 года, и разочаровала обоих. Кейнс убедился, насколько Рузвельт слабо разбирается в экономике, а FDR счел, что он разговаривал не с экономистом, как он сам, а с математиком, оперирующим заумными понятиями.
Спор между великим реформатором и великим ученым, прикрытый уважением и полный скрытой неприязни, имеет много параллелей с теми коллизиями, которыми сопровождалось развитие России в последние 27 лет. Действительно, дьявол в деталях, в нюансах. Время простых решений прошло еще во времена Рузвельта и Кейнса. Впрочем, едва ли оно когда-либо было…
Показать оглавление

Комментариев: 1

Оставить комментарий

  1. Любовь
    Оч.интересная книга. пока речь идет о предреволеционной России - вот прям со всем согласна. Дедушку Ленина вместе с революцией колошматят? Да за ради бога. Есть ведь за что. Но с 1920 года в СССР жили мои мама и папа, а с 1953 - я. И вроде правильно костерит автор Совдепию. И то было, и это. Что ж так обратно-то хочется? Вроде бы страна развалилась, так мне уже 40 было.Это не ностальгия по молодости. И еще - автор утверждает, что до 1970 годов из деревни невозможно было вырваться. Я к этому времени и по российским деревням поездила - в гости, и по узбекским кишлакам - хлопок, знаете ли. И на работу и на учебу в город уезжали. А если колхоз давал рекомендацию для поступления, то и поступить было гораздо легче. И потом, моя мама из деревни, папа из города.Встретились как-то. И никаких детективных историй о мамином переезде в город они не рассказывали. Конечно, можно найти доводы за и против практически любого утверждения.Но уж так-то передергивать зачем?