По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 50
Дальше: ГЛАВА 52

ГЛАВА 51

Мы опоздали.
Я почему-то так и подумала, когда авто остановилось у знакомого уже домика. Небольшой, избавленный, что от колонн, что от портиков, что от иного вида излишеств, он был облеплен темными стеблями винограда. Будто попался в объятья гигантского чудовища, впрочем, держало оно дом бережно, даже с этакой толикой нежности.
Я оценила и аккуратные дорожки красного камня. И кусты, в чьих сложных формах явно угадывался извращенный человеческий вкус… вот кому и вправду может понравится куст в виде шахматного коня?
Белесая дверь. Молоток, на который никто не откликнулся. Вереница банок сбоку… сюда если и заглядывали, то давненько.
Лечебница тоже была закрыта.
— Ломай, — велел Диттер.
— Сам ломай, — Вильгельм поднял шарфик. — Я болею… мне плохо…
— Мне, можно подумать, хорошо… — Диттер толкнул дверь, но та устояла. А ручка, за которую он подергал, осталась в руках.
— Отойди, — я чувствовала в себе желание изменить мир, добавить в него ноту хаоса и разрушения, а потому дверь пнула от души. Хрустнул каблук, а следом и отменное дерево, не устоявшее перед моим порывом. Второй пинок. Второй пролом.
Туфли я выкинула и, примерившись, ударила плечом… выдрать пару досок и вовсе оказалось занятием плевым. И не дожидаясь разрешения, я переступила порог.
Воняло. Сладенько так, характерненько… помнится, в анатомичке как-то пахло похоже весьма… меня бабушка приводила в познавательных, так сказать, целях: одно дело изучать анатомию по атласам и совсем другое — видеть руками.
Так она и говорила.
Видеть.
Руками.
В первый раз, помнится, мне стало плохо еще до начала вскрытия, которое любезный Виннерхорф собирался провести для нас. Во второй — в процессе… и бабушку это несколько разозлило. Дома мы имели крайне неприятный разговор. Конечно, какая из меня ведьма, если я не способна к такой малости, как…
Я потом ходила в морг. Платила. Спускалась. Сидела среди мертвецов. Разглядывала, следила за работой целителей и штатных некромантов, которые к моему присутствию отнеслись с пониманием. У всех были дети… и далеко не все отправляли детей учиться ремеслу к другим людям. Но…
Позже я сама решилась. Научилась.
Не сразу, конечно… это не так просто — вскрыть человека, даже мертвого. Кожа кажется резиновой, а мышцы тугими, и приходится прикладывать усилие. Чуть переборщишь, и материал испорчен. Зачем мне это нужно было? Чтобы видеть.
Проклятья, они на всех по-разному действуют… бывает, что те самые прочные мышцы становились мягкими, что желе… или вовсе расползались… сила остается и после смерти. К примеру, собирается в жировых тканях, поэтому именно их и отдают на экспертизу первым делом. Или вот нервные… мозг не вскрывают сразу, слишком он мягок для этого.
Главное на первом этапе — аккуратно извлечь.
И поместить в емкость с формалином. Выдержать сутки. И уже потом, позже…
Мейстер стоял за моей спиной, иногда он перехватывал руку, направлял. Хвалил… говорил, что при должной тренировке из меня получился бы неплохой хирург. Не целитель, нет… но темные хирурги тоже нужны. Кто еще сможет столь же эффективно бороться с некрозами и останавливать сепсис?
И было дело, что я всерьез подумывала над его словами. Пока бабушка не засмеяла.
Хирург?
Мне и вправду хочется этого? Учиться, а выучившись, до конца дней своих ковыряться в чужих кишках? Собирать на столе идиотов, которые были слишком неосторожны, чтобы попасть под телегу? Отрезать ноги, отнимать руки?
Я отступилась.
Я так легко от всего отступалась… верила… она знала меня… изучила… пара слов, словно иголки под кожу, и вот уже я готова забыть… о чем? Обо всем.
Танцевальный вечер в школе?
Что мне там делать с простолюдинами.
Тот букетик цветов?
Мальчишка нищ или жаден, если не соизволил потратить пару марок на что-то более достойное. А еще ленив, если не сумел эти пару марок заработать.
Щенок?
От него в доме грязь и беспорядок, и если уж мне хочется завести собаку, что совершенно непонятно, поскольку очевидно же — я слишком эгоистична, чтобы заботиться о ком-то, — то стоит взять ее из питомника. С хорошей родословной, с…
А щенок уйдет на кухню. И с кухни тоже.
Слабая. Твою ж мать… я была такой слабой. Осталось лишь расплакаться, расписываясь в собственной никчемности. Вместо этого я отмахнулась от мухи.
Мух здесь было много. И вроде бы не сказать, чтобы жарко, но… они покрывали стены живым шевелящимся ковром. Они гудели и переползали друг через друга. Они поднимались, но лишь затем, чтобы опуститься вновь, прикрыть уродливо-светлый участок стены.
Мухи покрывали и тело.
— Кыш, — сказала я, подкрепив слова импульсом, и черная туча поднялась. Гудение стало оглушительным, а где-то за спиной цветисто выругался Диттер.
Да. Мухи — это неприятно. А личинки — некрасиво.
Сколько он здесь лежит? Дня два? Три?
Кабинет неплох. Стильный. Сдержанный. И весьма соответствует характеру… дубовые панели, суровые шкафы. Темно зеленые плотные портьеры, в складках которых тоже что-то да шевелилось, а что именно — лучше не приглядываться. Я и не приглядывалась.
Я обошла стул. Хмыкнула.
Револьвер на полу? Какая банальность. Выпал из руки? Или… я не полицейский, я не знаю, сколь это самоубийство действительно самоубийством является, но…
Лица почти не осталось. Мягкие ткани, разлагаясь, становятся хорошей пищей для личинок, и эти постарались. Их было слишком много, и казалось, что тело все еще живет, подрагивает.
— Твою ж… — Диттер добавил пару слов куда более эмоциональных. А я пожала плечами: жизнь, смерть… одно невозможно без другого. Но… здесь чувствовалось присутствие.
Божественное? Темное?
— Ты здесь? — спросила я. И душа отозвалась протяжным плачем-стоном… не забрали? Привязали к телу, пока то существует? И она, несчастная, вынуждена была ощущать все… это жестоко. Наверное.
Что я могу сделать? И могу ли вообще?
— Нет, — я вытянула руку, запрещая Диттеру подходить к столу. Слишком уж ненадежна моя связь с этим местом, не хватало, чтобы чужое рвение нарушило ее прежде, чем я узнаю, что здесь произошло.
Он ведь расскажет?
Расскажет.
Он не хотел дурного. Никогда и никому… Светлые целители априори не способны на зло. Во всяком случае, общество думает именно так, и никто в здравом своем уме не будет обществу перечить.
Мы тоже не будем. Мы послушаем.
О том, как молодой целитель, сильный и яркий, неглупый, красивый, пожалуй, а еще немного самолюбивый, ибо этот грех всем присущ, вне зависимости от цвета силы, отправился в маленький курортный городок. Почему сюда? Здесь продавали практику. Просили много, и юноше пришлось влезть в долги.
Но место… Все знают, что в этом городке живут темные. Состоятельные темные. И очень состоятельные темные. И они болеют, а что еще нужно целителю для успеха?
Нет, можно было бы пойти иным путем.
Устроиться в местную больничку, трудиться несколько лет, постепенно обзаводясь нужными связями. И еще надеяться на удачу, которая поможет карьере… он не хотел удачи. Он был уверен, что справится. И поначалу получалось. Не плохо весьма получалось, да…
Не настолько хорошо. Все-таки он не учел местной специфики. Темные болели, но очень редко, а обращаться предпочитали к людям знакомым, и в первые месяцы ему пришлось непросто…
Весь его заработок уходил на возврат долга. А тот, если и сокращался, то немного.
И однажды он с отчаянием подумал, что все-таки стоило начать с больнички, а практика… никуда бы она не делась. Именно тогда он и познакомился с женщиной, изменившей всю его жалкую жизнь.
Агна… была. И все этим сказано. Она появилась однажды в доме его. Огляделась. Поморщилась. И сказала:
— Здесь не мешало бы ремонт сделать. Кто пойдет к целителю, который не способен наскрести на жалкий ремонт?
— Простите, фройляйн…
— Фрау, — она кинула на стол кошелек. — Держи. Хватит, чтобы откупиться в этом месяце. В следующем я дам еще. А ты постарайся навести здесь порядок.
Любовь? О нет, сперва — страх. Агна подавляла. Она была мила и порой даже вежлива, хотя никогда не стеснялась высказывать, что думает о нем и его амбициях?
— Дурак. — Она как то вдруг оказалась в его постели, и это было чем-то естественным. Он знал, что Агна замужем и что разводиться она не станет. Как же… бросить титул и состояние? Чего ради? — Ты слишком мелочен… мыслить надо шире.
Он знал, что спит она не только с ним, хотя и соблюдает определенную осторожность, но ревновать… подобное безумие не приходило в голову.
Она сделала его тем, кем он являлся.
Пара фраз. Пара улыбок… пара оброненных в нужном месте слов. И вот уже вчерашний мальчишка, не знавший, как свести концы с концами, становится самым модным целителем в городе. И что с того, что исцелять ему доверяют мигрени и нервические расстройства, до которых барышни падки, пусть и ведьмы? Главное, платят…
Он переехал. И год спустя переехал вновь. И постепенно выкупил дом. Практика…
И тихая жизнь, где его ценили и уважали. Не о том ли он мечтал? Почему тогда мечта не приносила удовлетворения, а порой, наоборот, накатывала такая тоска, что впору повеситься…
— Тебе не хватает острых ощущений, — сказала как-то Агна. Она все еще появлялась в его жизни, и он, говоря по правде, не знал, стоит ли радоваться этим появлениям. Нет, с ней дышалось иначе.
Все было иначе. Ярче. По-настоящему…
— Сходи, что ли, в лечебницу подработай… для бедных, — Агна имела обыкновение садиться на его рабочий стол. Часто — нагой, и в этой наготе не было ничего пошлого. — Мне нужно будет кое-что проверить…
Возражать он не посмел. Отправился. И… да, болото всколыхнулось… как же… снизошел… доброта и понимание, недоступные большинству жителей проклятого городка, вызвали настоящее восхищение. А он испытал этакую подловатенькую гордость: ведь и вправду тратил силы на тех, кто того не стоил.
Агна появилась через пару месяцев.
— Найди мне мальчишку, лет этак семи-восьми… может, постарше… главное, чтобы одаренный был. Не важно, как…
Мальчишки в лечебнице появлялись частенько. Неусидчивый народ. То на речку полезут купаться ранней весной, чтобы слечь с горячкой, то с карьеров прыгают, а после переломы лечат, то по заброшенным домам лазят, уверенные в собственном бессмертии. Попадались и одаренные…
Этот попал с пробитой гвоздем ногой. И ладно бы сразу пришел, так нет же, уверенный, что способен с этакою пустяковой раной управиться, он гвоздь вытащил, а дырку залепил жеваным листом подорожника. Оно бы, может, и ничего, но гвоздь был грязный, нога — не чище, и в результате начался сепсис, о котором паренек молчал, страшась отцовского ремня, пока ногу не раздуло. И пованивать она стала изрядно.
И… быть бы ему покойником, когда б не способности мейстера Виннерхорфа. Ногу все одно пришлось отнять, некротическое разложение — вещь такая, с которой самые лучшие целители далеко не всегда сладить способны. Хорошо хоть распространение остановить удалось.
Мальчишку напоили морфием. А Виннерхорф, осмотрев пациента, заметил тлеющую искру дара. Темного… маленькую, слабенькую, но Агна ведь не говорила, что гореть та должна ярко…
Она сама навестила парнишку. И оплатила отдельную палату, куда после явилась с корзинкой сладостей и набором оловянных солдатиков… она велела мейстеру:
— Выйди, мы поговорим…
И он подчинился.
Ночью мальчишка умер. Нет, этакое случается. И целители не всесильны, если разобраться, тем более ампутацию и взрослые переносят тяжело… а тут гангрена… и как знать…
Никто не винил мейстера. Никто, кроме…
— Это ты его убила? — спросил он, когда Агна вновь поя вилась в его доме.
— Не говори глупостей, — она дернула плечиком и сняла платье. — У меня времени мало… богиня, как я устала от этой игры…
— Какой игры?
— Думаешь, легко притворяться любящей супругой? Терпеть вечные его измены, делать вид, что ничего не вижу, ничего не слышу… не понимаю… столько сил потратить, чтобы добиться его…
— Тогда зачем?
На сей раз ее нагота не произвела того завораживающего впечатления, что обычно. Да и… сама Агна была по-прежнему совершенна, но совершенство это угнетало.
— Зачем… какой же ты все таки дурачок, — она взъерошила его волосы. — Ради силы, конечно… и титул, и состояние… я привыкла к определенному уровню жизни, и ты, мой дорогой, при всем своем желании не сможешь его поддерживать. Но главное — это сила… ты не представляешь, что такое — живой источник в твоих руках… они все кичатся кровью рода, не понимают, что эта самая кровь не имеет значения…
Она вздохнула и потянулась за поцелуем. Она была жадной. Пила и почти выпивала его до дна, и после ее ухода мейстер Виннерхорф лежал обессиленный, а порой — стыдно признаться — плакал. Но уходя Агна велела:
— Найди мне другого мальчишку. Только постарайся не слишком искалеченного…
И он нашел. И другого. Третьего… их был десяток, мальчишек, отмеченных даром, не знающих об этом даре, который мог бы изменить жизнь, да и изменил, правда, не в ту сторону…
— Отлично, — сказала Агна, когда искра очередного пациента погасла. — Превосходно…
Она заглянула в глаза Виннерхорфа и произнесла:
— Мой пасынок заболеет… старшенький… надеюсь, ты понимаешь, как правильно его лечить…
Он понимал. И… сделал все, как должно. Но дар Мортимера горел слишком ярко, а может, все-таки дело было в крови, которая текла в его жилах? Его искра не погасла, но извратилась самым причудливым образом, что, впрочем, Агну лишь порадовало.
— Пускай, — сказала она, потягиваясь в постели. — Минус один ублюдок… остался второй. И с моим мальчиком надо что-то сделать… впрочем, я знаю, что именно… найди мне девочку. Одаренную. И желательно из такой семьи, в которой она будет лишней…
Эту просьбу он тоже исполнил. Девочка обошлась в пять сотен марок. Ей было пять. Она не разговаривала и отличалась диковатым норовом, что изрядно раздражало родителей, а также братьев с сестрами, и потому все лишь вздохнули с облегчением, когда милая леди решила поучаствовать в жизни сиротки.
Боялся ли он? Тогда нет. Это позже, когда спустя год пьяный мужик заявился, требуя вернуть дочь или заплатить двести марок, мейстер Виннерхорф испытал нечто похожее на страх. Впрочем, он быстро справился, протрезвил мужика и объяснил, что, конечно, сочувствует его утрате, но если тот продолжит обвинять уважаемого человека невесть в чем, то позовет жандармов. И уж они пусть решают, куда подевалось дитя.
Кому поверят? Известному на весь город целителю или старому алкоголику, который любил поколачивать домашних. И как знать, не забил ли он бедное дитя до смерти?
Мужичок поверил. Испугался и… исчез.
Агна же… Агна никогда не говорила, куда подевался ребенок, лишь обмолвилась:
— У всего есть своя цена, но порой ее можно переложить на плечи другого.
Стала ли она менее притягательна? Отнюдь. Когда ее не было, Виннерхорф чувствовал себя свободным и несчастным. Порой порывался уехать, как-то даже всерьез озаботился поиском новой практики, благо объявления о продаже в «Вестнике целителя» публиковали частенько, а в деньгах он стеснен не был, но смелости не хватало.
А потом Агна возвращалась.
Болезненное зависимое счастье, которого всегда будет мало. Она приходила. Говорила. О муже. О сыне, который, к счастью, начал поправляться и сила вернулась… о пасынке и о том, что его, пожалуй, придется отправить из дому, где все напоминает ему об утраченной силе… О школах, которые она подыскала. О старшеньком, его бы тоже куда-нибудь сослать, но здесь муж категорически против: изменившаяся сила сделала Мортимера неустойчивым…
Долгие годы связь эта тянулась.
Она была удавкой на шее, и даже когда Агна ослабляла ее, мейстер Виннерхорф не мог дышать. Он… у него иногда возникали романы с другими женщинами. Один почти настоящий… Та сестра милосердия была очень достойной женщиной. Умной. Понимающей. И на свою беду видела больше, нежели другие.
— Тебе стоит уехать отсюда, — сказала она как-то. Не в постели, отнюдь, с ней мейстер не позволял себе большего, нежели беседа за вечерним чаепитием. Но этих вечеров он ждал, пожалуй, не меньше, чем визитов Агны. А то и больше, потому что в махонькой каморке госпиталя, с чашкой в руках чувствовал себя наконец-то цельным. — И показаться хорошему проклятийнику. Я здесь ничем не помогу, но…
Она подарила амулет. Деревянное сердечко на кожаном шнурке. Осина. Омела. И намоленная кожа. Сперва амулет опалил, но после… в тот вечер он купил билет до столицы. И уехал на три дня.
Он нашел проклятийника. И выслушал много хорошего о том, кто навесил столь совершенное дурманящее заклятье. О нет, ничего столь уж незаконного, просто красивая паутинка, усиливающая естественные страсти… лишь в присутствии того, кто был ее создателем.
Некоторые используют подобные игрушки добровольно. Усиливают влечение к супруге или супругу… к любовнице опять же… но пара узелков… сомнительных таких узелков, которые сложно трактовать однозначно… паутинку-то снимут, но мейстеру Виннерхорфу, раз уж это украшение повесили без его на то согласия, лучше провести недельку-другую вдалеке от родных мест. Чтобы, так сказать, восстановить естественный рисунок тонких материй.
И он согласился. Ему как-то просто стало соглашаться с другими людьми.
Неделя… другая… в столице легко найти съемное жилье, а деньги у него имелись. Прогулки по парку. Тишина. И впервые — осознание того, что он совершил. По своей ли воле? Нет, принуждения не было… проклятийник подтвердит, что принуждения не было… и стало быть, оправдания для коронного суда у него нет. Да и… узнай некромант, что мейстер Виннерхорф причастен к проблемам его семейным и… суда не понадобится.
Страшно?
Впервые, пожалуй… и страх боролся с совестью, побеждая ее. Страх шептал, что, если уехать… далеко уехать… никто ничего не узнает. И мальчики остались живы… во всяком случае, те, которые сыновья некроманта… а другие? Он их не убивал, а потому…
Он спас многие жизни. Десятки жизней. И спасет куда больше… он искупит вину… делом искупит… и не о том ли твердят в храмах? А потому… он решился, он даже выбрал городок, не слишком маленький, но и не большой. Обыкновенный, каковых в Империи сотни… он постановил не возвращаться, здраво опасаясь, что Агна не отпустит. Он не учел одного: Агна никогда не умела ждать. Она просто появилась.
— Сбежать решил? — спросила, озираясь. Носик наморщила. — Продолжаешь тяготеть к убогости…
— К аскетизму.
Жилье он снял дешевое, а потому не самого приличного вида.
— Убогость, дорогой, убогость… что в жилье, что с женщинами… и вот скажи мне, пожалуйста, что тебя не устраивало?
— Я не… собираюсь участвовать в твоих… — разговаривать с ней оказалось сложно.
Он не раз и не два проигрывал в уме эту беседу. Подыскивал слова, составлял монологи, все до одного крайне убедительные, но на деле оказывалось, что смысла в словах нет. Никакого.
— Ты уже участвуешь. И довольно успешно.
— Ты заставила!
— Когда? — Она прикоснулась к его щеке, легкое движение, прохладный шелк перчаток, а его будто морозом пробрало.
— Я был у проклятийника…
— Дорогой мой, если бы я наложила подчинение, то беседовала бы не с тобой. А та пустяковина… это милая игрушка.
Ему показалось, что он задыхается.
— Скажи, — Агна приобняла его и положила голову на плечо. Теперь она говорила, касаясь губами уха. — Разве я заставляла тебя что-то делать? Я пошла тебе навстречу… ввела в круги, куда тебя не допустили бы ни через пять лет, ни через десять… помогла рассчитаться с долгами… позволила соблазнить себя… или этого ты не хотел?
Его бросало то в жар, то в холод.
— Ведьма.
Она лишь рассмеялась.
— Ты сам этого желал… успеха, известности… доброй славы…
— Я не хотел никого убивать.
— Ты никого и не убил. А что до остального, дорогой, то за все приходится платить, — она коснулась уха губами. — Не бойся, никто и ничего не узнает… я не настолько глупа, чтобы привлекать внимание инквизиции… да и ты мне еще пригодишься.
— Я не собираюсь больше…
— Конечно, не собираешься.
— И не позволю…
— Не позволишь… мне — точно не позволишь, а вот себе… как знать, как знать… скажи, куда ты хочешь уехать?
— Ты… не отпустишь?
— Почему? Уезжай… это даже мило… начать строить жизнь наново в каком-нибудь тихом городке, в котором все привыкли к прежнему целителю, а нового будут воспринимать как молодого и не слишком умелого… не слишком успешного… ты приживешься и через десяток-другой занудных старух зарекомендуешь себя достаточно, чтобы быть принятым в местное общество. Там подцепишь чью-нибудь дочурку или племяшку, которая слишком уж засиделась в девках, чтобы перебираться, и станешь совсем своим. Она родит тебе пяток детей и будет по вечерам вздыхать о загубленной молодости. А ты, видя эту расплывшуюся курицу, станешь попивать… обыкновенная такая жизнь. Ты и вправду этого хочешь?
И да. И нет.
И когда она была рядом, ему было сложно думать.
Она ушла. Утром. И ничего не сказала. А он вернулся домой. Как раз успел на похороны… кто ж знал, что особа столь юных лет и на вид вполне здоровая не лишена проблем с сердцем. Взяло и остановилось… и да, ему было стыдно, потому что он подозревал, кто помог сердцу остановиться: Агна не любила делиться игрушками. Но знание это ничего не изменило. Разве что чая вечернего он лишился, и с ним какой то лучшей части себя.
Годы шли. Он и вправду обжился в городке, став если не знаменитостью, то человеком вполне известным. Обзавелся не только обширной практикой, оставив, правда, несколько часов дежурства в лечебнице, просто для души, но и приличным счетом в банке, который удвоился после весьма удачного вложения… и второго… третьего.
С ним стали считаться. Советоваться даже, выслушивая ответы без прежней снисходительной вежливости.
Ему сватали девиц, впрочем, не слишком активно, а потому удавалось избегать неприятных бесед… иногда обращались с записками от Агны. А он не сопротивлялся?
Признать смерть старухи Бизенштроцель естественной? Почему бы и нет, благо яд использовали редкий, этакий не каждый целитель почует. Или вот помочь с лечением человеку хорошему, всецело достойному, но попавшему в весьма непростую ситуацию? Тем паче за достойное вознаграждение… остановить сердце лошади… животное жаль, тем паче столь дорогое… или выписать немного не те капли… в конце концов, давление у пожилой дамы и вправду низковатое, не по возрасту, а что аневризма… простите, она столь мала, что ее легко и не заметить.
Как ни странно он начал получать определенное удовольствие весьма извращенного толка, чувствуя свою власть над людьми и судьбами их. И сила его, что бы там ни говорили, не спешила уходить, а двери храма не смыкались перед святотатцем.
Он… ответит. И отвечает. Он исправно перечисляет часть денег на благотворительность, а в лечебнице берется за самых тяжелых, порой и вовсе безнадежных пациентов. И да, это работает на репутацию… в городе его любят.
Постепенно он уверился, что так будет если не всегда, то очень и очень долго. А потом случилась та история с проклятым клубом.
И он испугался. Вновь.
Только теперь страх был иного свойства, весьма животного. Вот так взять и лишиться всего? Репутации, имени… и пуля в висок, выпущенная главой жандармерии, уже казалась весьма разумным выходом. Мейстер и сам попробовал было. Нет, не стреляться, просто достать револьвер и приложить к голове. Закрыть глаза. Взвести курок и…
Он лишь представил, как пуля вылетает из раскаленного ствола, окруженная облаком пороховых газов. Как с легкостью пробивает она и кожу, и такую тонкую височную кость. Как опаляет клетки мозга, запечатывая входное отверстие, и уже в черепной коробке, теряя скорость, деформируясь, стирает саму суть его, человека…
Это было отвратительно. Да и… К клубу он отношения не имел.
— Боишься? — Агна знала, когда стоит появиться. Она пришла, по-прежнему прекрасная, будто время не имело над нею власти. — Бойся. Страх отрезвляет. А то в этом треклятом городке все словно уснули…
Была ночь. Зима и дождь. И револьвер лежал в своем ящике, а мейстер знал, что там он и останется. У него не хватит духу, он слишком труслив, а заодно уж слишком любит никчемную свою жизнь, чтобы вот так взять и лишиться ее. Он… уедет. Возможно, на Острова. Там ценят специалистов, а он, что бы там ни говорили, высококлассный целитель.
— Успокойся, тебя не тронут, — Агна присела на край стола и развязала плащ. — А с возрастом ты стал лучше… появилось что-то такое, донельзя мужское.
— Это ты?
— Это я.
— Ты поняла, о чем я…
Она поморщилась.
— Если ты полагаешь, что я стою за этой компанией придурков, решивших поиграть с инквизицией, то нет. Я не настолько глупа. Они сами собой завелись. И я предпочту не думать, что или кто стал причиной… и тебе не советую. А вот воспользоваться ситуацией будет полезно.
— Как воспользоваться?
Алое платье. Как кровь. Ярче крови. И бесстыдно короткое. Шелк льнет к ее коже, подчеркивая фарфоровую белизну.
— Обыкновенно… в городском совете появится много свободных мест. И мне придется постараться, чтобы заняли их правильные люди… этот город забыл, под чьим покровительством находится. А мой муж больше интересуется наукой, чем политикой. Впрочем… он мне не мешает…
Ушла она незадолго до полуночи.
И как ни странно визит этот успокоил. Если Агна сказала, что инквизиции нет дела до мелких грешков одного почтенного целителя, то так тому и быть. Да и… кто в этом безумном городе в принципе безгрешен?
Все получилось как должно.
Бургомистр остался на своем посту, хотя и стоило ему это немалых сил и изрядной доли власти, которой пришлось поделиться взамен на поддержку. А вот сам состав городского совета изрядно изменился. Впрочем, политика была мейстеру неинтересна. Он с головой ушел в дела, стремясь все силы отдавать работе, благо с просьбами ныне притихли: недавнее присутствие инквизиции весьма положительно сказалось на моральном облике города.
А потому и мейстер Виннерхорф занялся тем, чем положено заниматься целителю.
Назад: ГЛАВА 50
Дальше: ГЛАВА 52
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий