По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 47
Дальше: ГЛАВА 49

ГЛАВА 48

Чай.
Чай бывает разный. Темный крепкий, который любил наш конюх. Он сыпал несколько ложек в кружку, заливал кипятком и, прикрыв сверху треснутым блюдцем, оставлял надолго, а уж после, вычерпывая чайный лист, доливал кипятка.
Конюха рассчитали, но я помню, как хлебнула из этой самой кружки и долго отплевывалась.
Чай бывает дамским, когда пару веточек зеленого чая укладывают на дно заварочного чайника, который заливают горячей — о, но только не кипящей, все знают, что сие святотатство, — водой и дают настояться. После чай разливают по фарфоровым чашкам, добавляя молоко или ту же воду…
Этот цветочный, но подходящий для юных дам, вовсе не имел вкуса.
Чай бывает дешевый, с привкусом пыли. Или дорогой изысканный, но тоже сдобренный этим привкусом. Или вот такой, как заварил дядюшка. Он достал из-под стола высокую банку белого фарфора. Он позвонил в колокольчик и велел принести воды и чашки, и, как ни странно, но пожелание его было исполнено весьма быстро, знать, хозяин дома и вправду стремился держать уровень.
Дядюшка сам отмерял заварку, крупные темные листы. Сам заливал их водой. И клал сверху книги. Умные книги. Очень даже умные… я пролистала ближайшую и, осознав всю убогость своего слабого женского ума, не способного понять истинной сути формул и завитушек, вернула на чашку.
— Устаревшие, — отмахнулся дядюшка. — Уже давно никто не использует формулы Леманна для расчет вектора направления силы.
Я кивнула. Несомненно, формулы Леманна… это уже почти неприлично по нынешним просвещенным временам. Дядюшка усмехнулся, а я фыркнула: зато у меня с деньгами неплохо выходит.
— Гм… к слову… я бы тоже хотел… получить консультацию…
К чаю подали сливки. И молоко. И цветочный мед в квадратной банке. Темные глазированные пряники. И жирное масляное печенье, которое я весьма любила.
— Относительно одного проекта… предлагают вложиться, — дядюшка слегка порозовел. — В строительство канала… обещают выгоду… только я сомневаюсь, что на черном континенте канал нужен… там и воды-то нет, но…
— Кто предлагает?
— Морти.
— Гоните в шею. — Я взяла печеньку двумя пальчиками, ибо девице пристойной не полагается хватать из вазы горстью, даже если хочется. — Хотя… покажите… года этак три назад собирали одно товарищество… акции выпустить пытались. И собрали почти двести тысяч, потом, правда, управляющий, скотина этакая, сбежал вместе с деньгами…
Дядюшка кивнул.
Канал… нет, канал там бы пригодился, если припомнить карту, но вот сомнительно, чтобы столь серьезное мероприятие затевали здесь и привлекли бы к нему Мортимера с сомнительной его репутацией.
— Но бумаги пусть передаст, — решила я, надкусив печеньице, — посмотрю…
Чаепитие шло своим чередом.
Диттер молчал. Вильгельм держал чашку обеими руками, время от времени шмыгая носом, что было крайне невоспитанно, но, с другой стороны, я понимаю: в чае с соплями удовольствия нет. Монк ел мед. Я крошила печенье, думая обо всем сразу. И все так старательно молчали, не мешая мыслям моим тяжким, что это, право слово, стало раздражать.
— Все началось с тебя, дядя… и еще с того круга избранных, который сдал Морти, — я первой нарушила эту затянувшуюся панихиду по остаткам совести. Что поделаешь, с совестью у темных всегда было сложно, просто у некоторых чуть сложнее, нежели у остальных.
Как бы там ни было, но…
Бабуля мертва, и она лучше других знала, что там, за порогом, придется ответить за все. Плясунья справедлива. Она не возьмет лишнего, но и своего не упустит.
Отец? Дед?
Пускай… в этих смертях и вправду не стоит копаться, если, конечно, я не желаю отправиться следом. Думаю, у короны найдутся подходящие специалисты.
Мама… мне жаль. Честно. И не только мне. Я принесу белые глицинии и еще чашку того самого цветочного чая, в котором ни вида, ни вкуса, но ей он нравился. Я поговорю с пустотой, и, если будет на то воля Ее, меня услышат.
— С одной стороны, — я отправила крошку печенья в рот и зажмурилась, — идея забрать магию у одного человека и отдать другому показалась деду весьма заманчивой… с другой — кто-то сколотил веселую компанию молодых людей, полагавших, что им закон не писан…
Печенье было таким, как нужно. Крохким. Тающим во рту. И с терпкой медовой нотой, которая, впрочем, была не слишком выражена, а потому не забивала ни терпкость имбиря, ни лимонную кислинку.
— Как одно с другим связано, не представляю, — призналась я, потянувшись за вторым печеньем. — Но чувствую, связано… как-то… но по хронологии… сначала ведь были убийства. Их раскрыли. Виновных казнили… и город притих. Так?
Оба инквизитора кивнули.
— А потом уже начались эксперименты…
Я задумалась и поинтересовалась:
— А тогда… никто не ставил себе целью передать силу? Они просто развлекались?
Пожатие плечами. И Вильгельм добавляет:
— Боюсь… я больше не могу доверять архивам.
Ага… то есть, если Святой престол замешан в деле, то опираться на его память чревато. Вообще чревато сидеть тут и за чаем обсуждать дела государственной важности. Нам бы доложить… вот только кому? А то ведь станется… и как-то не тянет меня ни в монастырь, ни в застенки короны… и пусть я ни в чем не виновата, но ведь могут убрать. На всякий случай. Несчастный.
— Ясно… ладно, будем считать, что… — в голове вертелось одно. — Кому это выгодно?
— Что? — уточнил дядюшка.
— Все выгодно… смотри, вот убивают в городе… нагло. Издеваясь… инквизиция землю роет, только без особого успеха, что понятно… им есть кому за вами наблюдать… и тут вдруг счастливая случайность… дядюшка Морти сообщил своему давнему приятелю об откровениях одной маленькой шлюшки…
Что? Я давно называю вещи своими именами.
— И чудесным образом эта ниточка приводит к убийцам… и не просто приводит. Весь город буквально зачищают. А некий друг дядюшки получает в итоге неплохую должность. И спустя пару лет становится главой жандармерии…
Молчание.
И печенье. Печенья много… а будет мало — еще принесут. Может, и мне переселиться? Что я, в конце концов, за этот дом держусь? Как показывает время, в нем никто не был счастлив. То есть точно я не знаю, но…
Бабушка, вынужденная принять двух чужих сыновей и едва не лишившаяся собственного.
Дед, которому пришлось простить жену, ибо сам виноват. Но простить и принять — не значит забыть… а сдается мне, Фердинанд ему бы пришелся по нраву.
Мой отец. И мать. И вот я сейчас. Сижу, ем печенье и думаю не о том, о чем должна бы.
— Ради карьеры приятеля? Сложновато. — Вильгельм ест мед. Из банки. Пальцем. И не было у него гувернантки, которая бы за подобное линейкой по этим самым пальцам лупила бы. Сразу видно, избаловали…
— Ради карьеры — да, но вот… воспользоваться случаем?
— Счастливым?
Я пожала плечами: понятия о счастье у всех разные.
— У Мортимера степень по философии, — зачем-то сообщил дядюшка. Вот он свой чай ничем не закусывал. И не пил. Сидел, держал на ладони и разглядывал желтоватый фарфор кружки. — Он вовсе не так глуп, каким хочет казаться…
Интересно, а ему хватило бы… устроить, скажем, клуб для избранных… такой, в котором можно чуть больше, чем в публичном доме.
И если вспомнить…
Исчезнувшая сестра и ее отец… то бабулино письмо, о котором я уже и позабыть успела. А что, если… он ничего не придумывал, мой дорогой дядя. Он просто взял чужую идею и слегка ее преобразовал. С выгодой для себя. С немалой, полагаю, выгодой… и когда идея из прибыльной превратилась в опасную, отступил в сторонку, предоставив другу… или не другу, но потенциальному приятелю, шанс для карьеры.
Это ведь… Удобно? И вполне в духе семьи. Доказать? Не выйдет.
— А он… участвовал в экспериментах?
И дядюшка Фердинанд пожал плечами:
— В первой части определенно нет, а вот дальше… не знаю.
Гм, а идея хорошая.
С другой стороны…
Почему бы не навестить другого дядю, раз уж во мне такая любовь к родственникам проснулась?
К сожалению, я вынуждена была признать, что дорогой дядюшка, если и был в чем виновен, то отныне стал неподсуден. Нет, толковый некромант, быть может, сумел бы поднять его, однако коронный суд к мертвым — настоящим мертвым — относился с неподобающей снисходительностью.
Поэтому я удовлетворилась тем, что от души пнула тело. И заработала укоризненный взгляд Диттера.
А что? Заслужил. Был поганцем и умер… не своей смертью.
Лежал дядюшка на огромной кровати с балдахином, с которого спускались витые шнуры, украшенные гроздями золотых кистей. Пыли на этом добре скопилось изрядно. А так… помпезненько, нечего сказать… резные ножки. Изголовье. И шелковые ленты с него свисающие. Надо полагать не просто так украшение, но со смыслом. Ленту я потрогала, убеждаясь, что, несмотря на возраст, была она вполне себе крепкой. Подергала. И отпустила.
Алые простыни. Черные подушки. И рыхлая дядюшкина туша, смотревшаяся в этом великолепии чуждо… мертвые в принципе не слишком красивы — себя я отнесу к исключениям, а уж этот-то… расплывшийся живот, поросший реденьким рыженьким волосом, который к паху становился темнее и не таким уж редким.
— В обморок не упадешь? — поинтересовался Фердинанд, прикрывая тело простыней.
— Нет.
Из-под простыни выглядывали босые ноги с кривыми пальцами и розовенькими какими-то слишком уж аккуратными пяточками.
Я вздохнула. И наклонилась.
Тронула рукоять ножа, торчащего из глазницы. Хороший удар…
— Самоубийство? — я исключительно предложила, но по тому, как переглянулись мои мужчины, поняла, что версию эту благую не поддержат.
А жаль. Все-таки родовая честь… остатки ее… чувствую, стоит копнуть в этом дерьме, и остатков не останется.
— Я… — дядюшкина законная супруга, сидевшая у кровати тихо-тихо, очнулась.
А я поняла, что впервые слышу ее голос.
— Я не хотела… я не думала…
— Не думала, — согласилась я, разглядывая это чудо.
Она была молоденькой, но при этом… Уставшей? Обессиленной?
Сложно подобрать слова. Просто ощущение, что в теле молодой женщины спрятался кто-то несоизмеримо более старый. Вот эти опущенные уголки губ. И тени морщин на лбу. Потухший взгляд. Дрожащие пальцы, которые она прижимает ко рту.
И сама трясется. И не стесняется своей наготы, будто вовсе ее не замечает. Я огляделась. И сорвала гардину — черно-красную, плотную, — накинула на плечи этой… как ее вообще зовут?
— Я… просто… он сказал, что продаст меня, — в блекло-синих глазах плескалось недоумение. — Что… я наивная дура… отпустят… мы контракт подписали… на три года…
Монк вздохнул. И присел рядом. Он взял голову девицы в ладони и легонько сжал, а я отвернулась, но все равно спиной ощутила раздражающую близость света. А еще огромное желание свернуть дурочке шею… убила она… ладно, допустим, дядюшка вполне себе заслуживал смерти и отнюдь не такой доброй, но… можно же было иначе. Ядом там. Или несчастным случаем.
А теперь что? На каторгу ее отправлять? Или попросить Аарона Марковича, пусть порекомендует кого-то из знакомых, кто в делах уголовных разбирается?
Ощущение света пропало. И я обернулась.
Девушку, которая куталась в гардину, усадили в кресло, а про тело дядюшки и вовсе забыли.
— Я… я хотела… срок выходил… и он стал совсем злым… — на бледных ее руках проступали пятна. Синие и лиловые, некоторые бледные, другие — яркие. Раскрывались темные язвочки ожогов. А еще я почему-то обратила внимание на изуродованные мизинцы. Кривые. Негнущиеся. Она сжала кулачки, а эти пальцы-ветки торчали в стороны. Получалось не грозно, но смешно… проклятье. Еще одна убогая на мою голову?
— Был… договор… на три года… три года — это немного… он заплатил маме и отцу… у меня сестры есть… и брат учиться хотел, а денег не было.
И поэтому тебя, бестолковую, продали во имя высшего блага семьи.
Я закрыла глаза и попросила:
— Может, вы потолкуете в другом месте? А я пока с дядюшкой побеседую.
Чувствую, мерзкая его душонка недалеко убралась. А что, местечко это пропитано и болью, и слезами, а значит, кровать вполне сойдет за алтарь.
Мне было ясно, что случилось. Дядюшка издевался над купленной женой, но та оказалась крепкой и продержалась условленные три года. Более того, посмела заикнуться, что уходит. А Вирхдаммтервег своего не упускают. Такие уж мы сволочи.
Вот дядюшка и взъярился. Наговорил всякого. А после и стал принуждать к исполнению супружеского долга, полагаю, в весьма извращенной форме. Тут уже и у девицы нашей нервы сдали. Нож под руку подвернулся… Каким образом? Откуда в спальне ножу взяться?
Да и не только это беспокоит. Уж больно как-то… вовремя, что ли? Только подумали про дорогого родственника, а он взял и помер… ах, как нехорошо с его стороны…
Моей просьбе вняли и горюющую девицу утянули в соседнюю комнату, где царил, помнится, немалый беспорядок. Я же сдернула простынку и сказала дядюшке:
— Здравствуй, засранец.
Знаю, что фройляйн выражаться подобным образом не пристало, но… засранец же. Редкостный. А искренность — высшая добродетель. Так меня бабушка учила… ей ли, завзятой лицемерке, не верить?
Дядюшка промолчал.
Надо будет голову отрезать… на всякий случай, а то воскреснет и… нет, надеюсь, Плясунья не так жестока. Я присела на кровать и положила на лоб мертвеца ладонь. А прохладненький… и сколько наша красавица здесь просидела? Не один час. В доме-то тепло… и опять не складывается… ах, как не хорошо… нехорошо-нехорошо. Ну же, дядюшка, не упрямьтесь. Я знаю, что вам весьма обидно… как же, взрослый серьезный человек, а его взяли и убили… у вас планы имелись на жизнь. Грандиозные, полагаю… поэтому давайте всем тем, кто в живых остался, отомстим.
Что?
Хороший мотив. И главное, к каждому человеку подход найти. Вот чувствую, как сгущается тьма. Не стесняйтесь, дорогой дядюшка, здесь достаточно силы расплескано… скольких вы здесь мучили? И отнюдь не все на контракте были, верно?
Верно, верно…
Его голос далек, что эхо. И мне приходится сосредоточиться, чтобы уловить слова.
Ему нужно было.
Сила.
У всех была, а у него нет…
Значит, девочки одаренные? У них силы больше, помимо жизненной и магическая имеется… Где ты их искал? Впрочем, не так уж важно… в молодости дядюшка был хорош. Молодой. Красивый. Из достойного рода… легко найти любовницу… Легко. А контракт…
Чтобы не сбегали. Эти стервы, стоило чуть нажать, быстренько вспоминали о своих правах, хотя видят боги, это даже не смешно. Какие права у шлюх? Вот именно… ублажать… А его, стало быть, недостаточно ублажали.
Силы мало. Что я, сама шлюшка, могу знать о потребностях мужчин? Понимаю, ничего… но эти шуточки мне мало интересны. Мы о другом поговорим, дорогой дядюшка. Скажи, идею с закрытым клубом ты сам придумал или подсказал кто?
Ага.
Угадала… сам, сам… конечно, сам… самолюбие так и прет… и как же ему хотелось рассказать, ткнуть носом всех тех, кто полагал Мортимера убогим ничтожеством в то, насколько он… гениален?
Ладно, не морщусь. И даже соглашусь, что гении разными бывают… но продолжай, я внимательно слушаю… я очень внимательно слушаю и даже нить силы протяну, чтобы нам было легче понять друг друга.
Любезно, не правда ли?

 

Он всегда знал, что достоин большего.
Его обокрали. Кто?
Собственный отец и мерзкая потаскуха, вздумавшая выдавать себя за родную мать. Фрау Агна никого и никогда не любила, кроме, естественно, себя самой… и сына. Именно в таком порядке. А остальные существовали, исключительно пока приносили пользу.
Мортимер не приносил.
И она нашла способ избавиться от ненавистного пасынка. А он ведь сперва привязан был… да… он хотел получить ее любовь. И отца. А эти двое… вышвырнули из дома. За что, спрашивается? За то, что он осмелился правду сказать?
Кто же еще…
Ему просто было больно. Он помнит, как заболел… фрау Агна стала такой ласковой. Она приходила к нему и приносила горячий травяной отвар… и он заболел… не сразу… спустя неделю или две… и сказали, что это его сила взбунтовалась… она привела целителя. Своего друга… и любовника.
Он знает правду. Расскажет, раз уж я хочу знать. Он застал их…
Он знает правду… это фрау Агна нашла способ избавиться от Мортимера… он ведь старший ребенок. И права имел на титул… и дар… а собственный выродок Агны еле-еле за жизнь держался… нет, ему никогда бы не стать наследником, если бы матушка не постаралась. Сука. Ненависть была такой яркой, что почти позволила душе воплотиться.
Она отравила, а любовник ее помог… Он давал зелья, от которых кружилась голова и все время тянуло в сон. Когда же Мортимер очнулся, на шею надели амулет, блокирующий силу. Сказали, носи. И он носил. Несколько лет, прежде чем запертая сила окончательно не обратилась против своего владельца. Именно тогда ему стали нужны другие… люди.
Кухарка опрокинула на себя кастрюлю с кипятком. Она кричала… и главное, сила ее, окрашенная алым, прошла сквозь заслон амулета. Именно тогда Мортимер понял, что ему нужно. И снял этот треклятый амулет… та кухарка умерла. И вовсе не от того, что он навещал ее ночами.
Он делал доброе дело. Он забирал ее боль. И смерть облегчил. Но сука-Агна донесла отцу, и тот, идиот, как всегда поверил ей… не сыну, а этой…
На Мортимера собирались нацепить новый амулет, но он взбунтовался. И тогда отец нашел способ.
Помочь.
Если бы кто знал, каково это, когда сила, не находя выхода, корежит тело и когда успокаивается, лишь получив новую порцию чужой боли… будто Мортимеру нравилось людей мучить.
То есть сперва не очень нравилось, но как-то привык. Втянулся. И жил бы, если бы…
Его сестрица, идиотка редкостная… поверила, что Агна ее спрячет. Конечно, спрятала… там, где никто и никогда не найдет… в подземельях под домом.
Почему?
Потому что сука… и потому что сестрица была дурой. Она бы не удержала язык за зубами, пошли бы слухи… Агна ненавидела сплетни.
А еще дур. Особенно если в них кипит темная сила. Сестрица не знала, а вот ее отец рассказал Мортимеру… впервые кто-то говорил с Мортимером, как с равным…
О чем?
О мире. И круговерти перерождений, терзающей души… им тоже нужен покой, как и Мортимеру… о том, что там, за порогом смерти, ждет суд, и каждый в мире этом суда страшится.
О крови божественной, что однажды расплескалась по миру, и ее следовало вернуть.
Он был настоящим гребаным фанатиком, который и вправду желал впустить в мир истинную тьму. И что стоило ему подыграть? Тем более что состояние у него имелось и немалое, да… откуда? Из колоний… там много чего осталось, сокрытого от жадных глаз. И скромные слуги бога, чье имя сокрыто, имели доступ к банковским счетам с миллионами марок… да… и Мортимер хотел доступ получить.
Он сперва пытался по-хорошему. Беседовать. Стать своим. Именно тогда он впервые попал во внутренний круг… ах, до чего сладкой оказалась чужая смерть. Медленная, преисполненная мучений. Она была лучше виски и дурмана вместе взятых. И все, что он испытывал до сего момента показалось ничтожным.
Даже его подружки в цепях — это так… это мелочь, позволяющая продлить жизнь. Лекарство. А смерть — исцеление…
Его просили отыскать беглянку. Он нашел. В доме, он ведь уже сказал. Или я такая же дура, как моя матушка, а потому не способна упомнить вещей элементарных?
Способна. И еще умею не злиться по пустякам, тем более было бы на кого злиться… Мортимер мертв, а информация мне нужна как воздух… воздух в комнате пахнет нехорошо. Кажется, мои игры с тьмой несколько ускорили процесс разложения. Потерплю.
Итак, он нашел сестрицу. И помог выбраться из дома… а потом передал в заботливые руки отца и сам поучаствовал в жертвоприношении, высосав освободившуюся энергию. Именно после него, одурманенный заемной силой, Мортимер и поинтересовался чужими деньгами. Тогда же и узнал, что сам он проклят.
Чем?
А той самой божественной кровью, которую следовало вернуть. Каким образом силу возвращали, Мортимер видел. И что его ждет, знал. На алтарь ему не хотелось, ко всему, он почувствовал себя обманутым… нет, он не собирался убивать этого ублюдка. Не сразу.
Так получилось… драка, угол столика… хрупкие кости. И тело, которое следовало бы спрятать. Мортимер спрятал. И оказался в непростой ситуации. Нет, он не боялся мести — тхуга не знали друг друга в лицо, а потому их жрец просто-напросто исчезнет… а вот остаться без круга… и денег.
И да, именно тогда ему пришла в голову удивительно простая и в то же время гениальная мысль: создать свой закрытый клуб. Для избранных.
Это было не так просто, но и не так уж сложно, как представлялось. Он многих знал… город маленький, а пороки друг друга хорошо известны. И ничего не стоило пересечься, завести разговор о том, что развлечения ныне скудны, жизнь скучна и не хватает ей остроты… Затеять встречу. И подстегнуть неизбежное. У того урода, который поманил Мортимера призраком денег, имелись крайне полезные зелья… щепоть порошка в вино, и вот уже люди веселятся, не думая о том, что делают. И надо лишь подтолкнуть веселье в нужном направлении.
А там… Кровь — хорошие узы. И страх уходит, особенно если нашептать, что ничего-то особенного не произошло. Кто будет искать старую шлюху? Или молодую? Тем более если ее в Империи-то не существует… шаг и еще шаг… за ручку вести, внушить правильные мысли, что они, пусть и нарушают закон, но приносят пользу, одну лишь пользу…
Он смеялся, там, за краем мира. Он веселился, вспоминая, как это было. Он придумал маски и обряды, он… добился своего.
Ему платили. За молчание. И удовольствие, в котором мало кто мог себе признаться. За то, чтобы он устраивал эти встречи и позволял выпустить демонов души. За то, что подавал вино…
Почему прекратил? Все хорошо в меру.
Инквизиции стало много, некроманты опять же, для которых чужая смерть, что для собаки запах падали. Он не глуп. Он прекрасно понимал, что рано или поздно, но до него доберутся. И пусть эти щенки, вообразившие себя самыми умными, веселятся, а он… он отступит в сторонку.
Немного зелья. Правильные слова. И вот уже никто и не вспомнит, с чего все началось… да и с самого начала он был похвально осторожен. Хорошее было время… славное… жаль, что продлилось недолго.
Сейчас?
Нет, это не он… Не он…
Тьма колыхалась. Пузырилась. И тонкая преграда, разделяющая миры, грозила лопнуть. Она надувалась пузырями и опадала, а я слышала тягостный вой псов. У нее, стоящей на страже, имеются верные слуги. И не хотела бы я, чтобы они явились за мной.
Погоди. Я еще не все спросила. Мне надо знать…
— Ты убил меня? — этот вопрос повисает в тишине. И я ощущаю колебания… его тянет признаться, взять на себя чужую вину, но пузырь лопает и призрачный вой наполняет комнату. В нем столько безнадежности, живой тоски, что я падаю на пол, зажимая уши.
Я вижу их, полупрозрачные тени бродячих псов. Я ощущаю холод, исходящий от тел. Я даже, кажется, могу прикоснуться, провести по жесткой их шерсти, собирая иней безмирья. Но я боюсь шелохнуться, я забываю дышать, благо воздух мне не нужен. Я слушаю, как кричит Мортимер… и плачу. Слезы катятся градом и длится это целую вечность.
А потом псы уходят.
Только последний тычется носом в раскрытые мои ладони, словно выпрашивая ласку. Я не против. И чудовища нуждаются в нежности.
Назад: ГЛАВА 47
Дальше: ГЛАВА 49
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий