По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 46
Дальше: ГЛАВА 48

ГЛАВА 47

— Мой брат заговорил о том, что работа была сложной… напряженной… и в целом негоже женщине заниматься подобными делами. Он стал очень любезным, будто чувствовал ее сомнения. — Дядюшка щелкнул пальцами и уставился на пустую ладонь. — Или мою симпатию.
Он сделал глубокий вдох и закашлялся, закрывая рот все тем же полосатым нелепым платком. Плечи его сотрясались, а я ощутила острый резкий запах крови.
Это ложь, что со временем клятвы ослабевают.
Такие — лишь врастают глубже, и… теория теорией, а практика, похоже, давалась дядюшке нелегко. Между тем Монк поднялся и, прихрамывая на обе ноги, подошел к Фердинанду. Беловатые пухлые ладошки легли на щеки, и дядюшка дернулся было, но вырваться из цепких объятий света не так-то просто.
— Я, — голос Монка был тих и скучен, — силой, данной мне, освобождаю тебя… от клятвы. И от крови, пролитой не по твоему желанию…
Свет был… неприятным. Жестким. Ярким. И обжигающим. Я поморщилась, а вот Вильгельм произнес нехорошее такое слово.
— Свет услышал, — ответил Монк, прикрыв глаза, из которых градом катились кровавые слезы. — И виновные понесут заслуженную кару.
Ох, чуется, Святой престол ждут изрядные перемены.
С другой стороны, неужто они и вправду надеялись, что их участие… вернее, неучастие, останется незамеченным? Не жаль и… совсем не жаль.
— Благодарю, — сипло ответил дядюшка.
А я подала стакан воды.
И его приняли, ответив кивком. Он пил жадно и, допив, просипел:
— Еще.
А Монк вернулся в свой угол и, присев на диванчик, сложил вялые руки на коленях. Глаза его по-прежнему были закрыты, а вот кровь впиталась сквозь кожу, оставляя на щеках лишь бурые пятна.
— Меня тоже отослали. Мое имя стояло в отчетах, но вот делиться славой отец не собирался… не со мной.
Кровь из носу продолжала идти, и дядюшка сгреб со стола серую салфетку, прижал ее к лицу.
— Впрочем, я не скажу, что сильно огорчился. В тот момент меня куда больше занимала одна глубоко практическая проблема. Мне было запрещено покидать пределы империи… я ведь мог принести пользу роду. Много пользы… это первая проблема. И вторая — страх Франсин, которая вполне ясно осознавала некоторые… свои перспективы. Как, собственно говоря, и я сам. Мне, знаете ли, вовсе не хотелось становиться собственностью рода… этаким счетоводом на службе. А на большее у них фантазии бы не хватило.
У родственной крови был особый аромат. Горьковатый, чуть сдобренный полынью и ветивером. И легкая кислая нота присутствовала тоже. Я запомнила этот запах, просто на всякий случай.
— Поэтому я отправился к куратору и сказал прямо, что в случае, если я вынужден буду вернуться домой, корона может забыть о моих будущих разработках… как и о прошлых. Патентное право никто не отменял.
Я склонила голову, признавая, что для сложившейся ситуации выход был, пожалуй, оптимальным. Конечно, судиться с короной дело неблагодарное, но… почему бы и не попробовать?
— К сожалению, избавить меня от клятвы не вышло, но в остальном… отец выразился ясно: роду не нужен такой неблагодарный ублюдок. Полагаю, на него пришлось хорошо надавить, и в немалой степени это получилось благодаря провалу проекта.
О да…
Сложно представить, в какой дед был ярости. Еще недавно полагал себя победителем, а в итоге лишился и мечты, и ценной собственности, которую пришлось уступить короне, дабы избежать некоторых неприятных обвинений.
Эксперименты — дело такое… опасное. В том числе и для экспериментирующих.
— Я знаю, что Франсин обратилась с прошением о разводе, но… после отозвала его.
— Почему?
Пожатие плечами.
— Ее убедили, что будущее дочери не стоит скандала.
Шантаж, стало быть. Или мягкий, исподволь, или прямой. Весьма действенный метод, главное, не переборщить, чтобы страх не заставил жертву перейти к действиям активным и контролю не поддающимся.
— Вы встречались после… завершения эксперимента, — по выражению лица Вильгельма было ясно, что он думает о подобных экспериментах и отдельных экспериментаторах.
— Да… незадолго до… несчастья. Я пытался пересечься с ней раньше, но… она сказала, что не стоит искать встреч, что это лишь всем навредит.
— Кому?
— Понятия не имею. Знаю лишь, что выглядела она несчастной.
— А вы не пытались как-то ее…
— Что? Спасти? Похитить и увезти в далекие края? Я предлагал переправить ее на Острова. Я по-прежнему не мог уехать, запрет действовал, и корона не собиралась его отменять.
Действительно, к чему рисковать? Вдруг да уедет полезный человек и работать станет на тех же Островах. Там-то найдется кому оценить талант по достоинству.
— Но у меня остались связи. Знакомства. Ей бы помогли устроиться. И не только ей. Она бы никогда не оставила дочь…
Приятно, чтоб его…
— Она отказалась. Признаюсь, в последний раз ее упрямство вывело меня из себя. Я позволил себе некоторую несдержанность в словах, чем, возможно, обидел ее. Я просил прощения в письмах, но мне не отвечали… не уверен, что она вообще получала эти письма. В любом случае это был ее выбор.
И мне хотелось бы узнать, что именно заставило матушку остаться. Вновь вспыхнувшая любовь к отцу? Или, скорее, опасения, что он не оставит побег безнаказанным.
Некроманты мстительны. Злопамятны. А некоторые еще и весьма талантливы.
— На несколько лет наши пути разошлись. И да, я сожалел… я не встречал женщин, которые вызывали бы хотя бы толику той симпатии, которую я испытывал к Франсин. Я поселился в столице. Вел… достаточно уединенный образ жизни. Кто-то пустил слух о моем отъезде… и я, честно говоря, был не против. Светская жизнь — не то, что меня радовало.
Он отложил салфетку и потрогал переносицу.
— Она появилась поздно вечером. Уставшая. Изможденная даже… я сперва не узнал. Не то чтобы она так уж сильно изменилась внешне, скорее исчезла былая уверенность в себе. Она боялась. Явно. Отчетливо. И именно страх заставил ее просить о помощи.
— Вас?
— Ей больше не к кому было пойти. Как-то получилось так, что мой брат сумел избавить жену от груза лишних связей. Подруги? Ей ни к чему. Родственники… ее род с удовольствием отстранился от жизни дочери за немалую сумму. А единственная сестра вряд ли была тем человеком, который помог бы в сложной ситуации. Корона… предпочитала не вмешиваться в дела семейные.
Я смотрела в окно. Серо-сизое, расписанное грязными пят нами снега. Смотрела и думала, что память моя странным образом не сохранила ничего, что подтверждало бы этот рассказ.
Страх?
Разве мама боялась? Нет, она бы мне сказала… или не сказала, пытаясь оградить от… чего? Взрослых игр? Взрослые любят играть, особенно другими взрослыми, впрочем, и детьми не побрезгуют. Она ведь приходила… каждый вечер. Укладывала меня. И мы секретничали. Это я помню… а еще что? Ужины семейные? Молчаливые и торжественные… да… редкие обрывки фраз… цветы, которые отец подарил.
Бабушка показала мне букет.
И она же постоянно говорила о любви… не своей, нет… она-то деда любила, тут сомнений нет, а вот о том, как мать обожала отца и наоборот… она принесла мне шкатулку с драгоценностями… вот рубиновый браслет, который отец принес просто так, без повода.
Матушке шли рубины. Или сапфиры, сложные, капризные камни… или вот камея резная удивительной красоты. Разве это не лучшее доказательство любви? И ведь я не спрашивала, но… мне создали сказку, в которую я поверила с превеликим удовольствием.
— Она сказала, что мой отец не оставил своей безумной идеи… и что, вполне возможно, эксперименты продолжаются, правда, уже без… согласования с короной.
— Почему она так решила?
— Мой брат начал работу над стабилизацией первичной энергии. Тема сложная, довольно популярная хотя бы тем, что никому еще не удалось удержать чистую энергию от распада более чем на десятую долю секунды.
Дядюшка пошмыгал носом и помял переносицу. Присел.
— В общем-то известно, хочешь получить степень магистра, создай свою теорию… нестабильная материя — тема благодатная.
Как показалось, произнесено это было с немалой насмешкой.
— И будь Франсин обычной женщиной, она бы лишь обрадовалась. На свою беду она слишком хорошо знала, что своего супруга, что моего отца, чтобы поверить, будто они вот так просто пойдут проторенным путем. Что годится для всех, недостаточно хорошо для Вирхдаммтервег.
О да, и это припоминаю.
Вирхдаммтервег стоят выше прочих. И не стоит забывать об этом. Родовая, мать ее, гордость.
Только почему-то припомнился парень, предложивший руку туземной девушке. Интересно, был ли он в достаточной степени достоин рода? Или основателей не судят, а просто предают забвению некоторые поступки, способные разрушить светлый образ?
— Подозрения возникли не сразу… так уж повелось, что она с самого начала помогала моему брату в его трудах праведных. Вела дневники, составляла графики, следила за тем, чтобы не закончилась бумага, не высохли чернила, чтобы перья были той марки, которую братец предпочитает… с иными ему не работалось. И тут оказывается, что ему больше не надо помогать. Супруга ведь устала… она так переволновалась, столько перенесла. Быть может, ей стоит больше времени уделять семье? И вовсе отправиться с дочерью на воды.
Воды я помнила хорошо. Бывали мы там частенько, и поездки эти оставляли в душе самые светлые воспоминания. Я была беззаветно, безоблачно счастлива, что же до матушки… много ли дети понимают?
— Сначала воды… потом курорт… и столица, где стоит провести сезон, ведь Франсин так долго отказывала себе в простых женских удовольствиях. Работа? Если ей хочется, но он был против. Ни к чему переутомляться… а она верила. Она искала способ уйти из того дома и была счастлива уже той иллюзией свободы, которую ей предоставили. Супруг не требовал возвращения, напротив, казалось, был бесконечно рад, что жена хорошо проводит время. Он писал длинные нежные письма…
Он ли?
Что-то не вяжутся у меня нежные письма со сложившимся образом отца.
— Полагаю, — дядюшка, похоже, тоже имел определенные сомнения относительно авторства, — их диктовала фрау Агна. Но не суть важно… главное, что Франсин рано или поздно пришлось вернуться домой. И она с удивлением обнаружила, что рабочий кабинет супруга отныне для нее закрыт. И предлог все тот же… помощь ему, конечно, нужна, но он слишком любит жену, чтобы взваливать на нее груз забот. Пусть лучше займется домом. В крыле, где жили участники эксперимента, стоит провести ремонт. Да и светская жизнь требует определенного внимания. Все же род Вирхдаммтервег должен показать участие в жизни города… балы, рауты и вечера… она готова была верить в эту чушь, но…
Платок отправился в карман. А дядюшка помял переносицу.
— Ее смущало, что дорогая сестра поселилась в доме. Сами понимаете, после… той истории, отношения между ними и без того не самые теплые, были разрушены окончательно. И одним из условий прощения, — тогда Франсин казалось, что она может ставить условия, — было отлучение Нинелии от дома. Мой брат заявил, что ему нужен секретарь. Работа нудная, бумажная, но все же довольно секретная, ведь у рода немало врагов, готовых подкупить прислугу… нужен человек толковый и надежный, а у Нинелии есть опыт…
И матушка поверила? Наверное, она очень сильно хотела верить, ничем иным подобную дурость я объяснить не способна. И характер у нее был не тот, полагаю, чтобы оттаскать сестрицу за волосы или хотя бы проклясть тайком.
— Ее это коробило. А еще появились подозрения, что тема работы не совсем та… мой братец был довольно честолюбивым засранцем, весь в отца… и тема столь банальная, годная лишь для тех, кто не способен на большее, вряд ли его бы устроила бы. Тогда она стала наблюдать. Отмечать некоторые… странности. Проснувшуюся вдруг набожность супруга, который стал частенько заглядывать в храм, а порой проводил в нем и ночи, что было странно, поскольку… скажем так, мужчинам там и днем не слишком уютно.
Сказал тоже…
Уютно… с другой стороны, определенно, в этом имелись странности. Не то чтобы оставаться в храме на ночь было запрещено, скорее уж категорически не принято. Разве что у кого-то имелась особая просьба.
Или душа звала. Зову души сложно противостоять.
— Фрау Агна утверждала, что это неудача так сказалась, что мой братец переменился, осознал, сколь хрупка человеческая жизнь… и его собственная в том числе. Что у него появилась новая идея, которая позволит решить проблему стабилизации материи, но… он отчаянно боится неудачи. Особенно перед лицом жены, которую так любит.
Ага… без бабушки и тут не обошлось.
Вот… я ее любила. И сейчас люблю. Мне она не сделала ничего дурного, напротив, пожалуй, помогла стать тем, кем я стала. Однако при всем том я прекрасно отдаю себе отчет, что в иных условиях моя дорогая бабушка использовала бы меня на благо семьи тем способом, который бы посчитала наилучшим. И совесть бы ее не мучила.
У меня она тоже редко просыпается.
— Франсин не поверила. Она продолжала наблюдать и сама спустилась в храм. Именно там к ней и пришло понимание, что ни мой брат, ни мой отец не отступились бы от задачи, которую полагали практически решенной. Особенность характера. А что касается запретов, то стараниями предков подвалы старого дома достаточно глубоки, чтобы спрятать там не одну лабораторию.
— И она ничего никому не сказала? — мрачно поинтересовался Диттер, глядя почему-то на меня. А я что? Я в то время в школу ходила и больше думала о делах своих детских, казавшихся невероятно сложными и важными.
Дневничок вот вела. Красивый, помнится, был, в розовой обложке, украшенной камушками. На обложку были нанесены чары, защищавшие дневник от чужих рук и посторонних глаз… правда, сейчас я сомневаюсь, что ото всех, все же моя бабушка, его подарившая, показала себя достаточно прозорливой и беспринципной, чтобы и вправду позволить мне иметь какие-то тайны.
— Мне вот сказала. А так… пойти против семьи? Не имея доказательств? Подземелья глубоки и послушны воле рода. Сомневаюсь, что и королевская гвардия в полном составе обнаружила бы там что-либо подозрительное… в остальном же… записи? В кабинете не держали ничего, что вызвало бы сомнения. Эманации? Этот дом пропитан духом смерти. Нет, она понимала, что просить помощи бесполезно. Да и как знать, вдруг эксперимент продолжен с согласия короны и ее вмешательство будет не только излишним, но и опасным?
Дядюшка вздохнул.
— Она и ко мне-то приехала лишь поделиться сомнениями. Надеялась, что я скажу, будто они не имеют под собой почвы, что все это — глупости и выдумки, простые женские страхи. И она может вернуться к мужу и жить как раньше, в любви и согласии.
А вот теперь дядюшка язвил.
Надо будет невесту ему подыскать поприличнее, чтобы не какая-нибудь замученная пансионом девица, которая только и способна, что вздыхать и вышивать носовые платочки. Норов у дядюшки не тот, ему нужен достойный соперник, а такую поди отыщи.
— Но вы поверили?
— С первого слова. Знаете, я даже удивился, почему мне самому в голову не пришло, что они не остановятся. Это же так… логично? Пожалуй… — Он замолчал, встал, повернулся спиной, сложив руки за ней. Он смотрел на мутное окно и тихонько покачивался, с пятки на носок, с носка на пятку…
— Я сказал ей, что сам поговорю с ними. Я предложил ей остаться и… вообще уехать. На Острова. И я пообещал, что переправлю Гретхен так быстро, как только смогу.
— Она не поверила?
— Клятва. — Дядюшкина спина выпрямилась еще больше. — Они заставили ее принести клятву… сказали, что ее поведение и ее сомнения бросают тень на род. И вынудят предпринять самые неприятные меры, чтобы защитить честь…
Было ли там что защищать?
И почему-то вновь вспомнилась та деревушка на краю мира. Грохот барабанов. Страх. И кровь. Лицо богини, скрытое за бурой маской. Одурманенные мужчины и несчастные женщины, которым дозволялось лишь жить…
Мой предок, у которого хватило силы духа умереть, а потом вернуться. И его туземная жена.
Почему в семейных хрониках о ней так мало сказано? О той, которая была благословлена богиней? Она ведь принесла кровь и силу, которой так гордится род? И в гордости этой забыл об истоках?
Чести? Чести не осталось. Совести тоже.
— Она не могла покинуть Империю, как не могла заговорить о делах семейных с кем-то, кто семье не принадлежит. Я, к счастью, несмотря на все заявления отца, был частью семьи. Клятву он не снял. К этому времени я обзавелся некоторыми… полезными знакомствами. В том числе со своей настоящей матерью. Ее было несложно найти. Отрицать родство она не отрицала. Сожалений тоже не испытывала. Но для ведьмы оказалась очень интересной… женщиной, которая к тому же оказалась весьма близка к его императорскому величеству. Она бы не отказала в просьбе. Но Франсин не хотела расставаться с дочерью даже ненадолго.
И решила вернуться. Дура.
Меня бы не тронули. Кто будет уничтожать ценное имущество, из которого можно получить выгоду? Пусть не сразу, но в перспективе… А она осталась бы жива.
Да, возможно, у дядюшки не получилось бы забрать меня из дома. Полагаю, сей факт матушка осознавала довольно ясно, но… она осталась бы жива.
Она. Осталась бы. Жива.
Я стиснула руки, и когти впились в кожу. Больно не было, а жаль, боль отрезвила бы, помогла бы сосредоточиться, и слезы, глядишь, можно было бы списать на эту самую боль. Их немного. Просто… что-то попало в глаз.
И платок, дядюшкой протянутый, конечно, уместен.
Как и его молчание.
— Я отговаривал ее, — виновато произнес он. — Был бы магом, усыпил бы…
— А… вазой?
— Не нашлось подходящей, да и… хрупкая она. Мы договорились, что она заберет тебя на море, здоровье поправить. Ей не откажут. Муж увлечен работой и Нинелией. Он Франсин в принципе перестал замечать… отец мой не лучше… фрау Агна, конечно, оставалась, но и она явно была в курсе происходящего. А судя по всеобщему возбуждению, которое ощущалось, дело близилось к развязке. Я до сих пор жалею, что отпустил ее… надо было скрутить и отдать матери. А она нашла бы способ уговорить. Только…
— Смысла нет жалеть о неслучившемся.
— Именно. Она просила неделю… и я посчитал, что если за несколько лет ничего не случилось, то и неделя вполне приемлемый срок. Мне понадобится время, чтобы подготовить надежное убежище. В Империи тоже хватает тихих мест, где молодая одинокая женщина не привлекла бы особого внимания.
— И что случилось?
— Мне сообщили о взрыве… на полигоне… на полигоне, который должен был бы быть защищен от взрывов. Очередной эксперимент. Попытка стабилизации темной энергии. Неучтенный фактор. Резонанс… вы, полагаю, читали отчеты?
Инквизиторы кивнули.
А я вот не читала, хотя, подозреваю, потеряла немного, поскольку правды в тех отчетах не было ни на грош.
— Классический несчастный случай, но… на полигон они выезжали, я проверял записи. Вот только испытывать им было нечего. Мой брат определенно не занимался темой темной материи. Это всего-навсего занавес, который не требовал проведения экспериментов…
— Уверены?
— Сейчас еще более, чем раньше. Меня допустили к изъятым лабораторным журналам. Дали просмотреть записи, бумаги… Так вот, все, что я нашел, — обрывки чужих работ, сдобренные пустыми фразами, которые, ко всему, писал человек весьма далекий от темы. Было ощущение, что кто-то просто взял и заполнил бумаги на случай, скажем так, проверки.
Дядюшка повернулся ко мне. Теперь он говорил тихо, спокойно.
— Я предположил, что… о настоящих экспериментах стало известно кому-то, кто счел их слишком опасными, чтобы позволить продолжаться.
Кому-то… Тогда уж стоит говорить прямо: короне, которая не постеснялась бы избавиться от упрямого некроманта или двух. Ведь, выползи правда на свет божий, короне многое пришлось бы объяснять разгневанным гражданам. У нас ведь свобода слова и прочие блага цивилизации, а значит, вонь поднялась бы до самых небес и, даже при том, что историю удалось бы замять, осталось бы слишком много вопросов. Да и желающих напомнить о неприглядном прошлом.
Непонятно только, почему мама… логичнее было бы избавиться от бабули, которая явно была в курсе дела или… ошиблись? Сочли, что как раз-то старуха безопасней. Или… Был еще один вариант. Если не матушка, то кто доложил об экспериментах? Кто-то такой, кто знал…
Тетушка Нинелия? Сестрица моя? Нет, она была слишком юна, чтобы при всей сучности характера понять, что происходит. Я же не поняла. И уж тем более не донесла… Бабуля?
Я сжала руку. Встала. И тихо произнесла:
— Не буду мешать вашей дальнейшей беседе…
Горько было на языке, потому что…
Ее характер.
Любовь?
О да, она любила деда… теперь я это понимаю куда яснее, нежели прежде. И эта любовь изрядно изуродовала, что ее саму, что остальных. И не могло ли наступить момента, когда бабуля осознала: драгоценный муж зашел слишком далеко. Еще немного и…
Корона… Безумный некромант и его эксперименты… Святой Престол, спешащий исполнить долг, искоренить зло. Я ведь тоже часть этого зла, семьи, которую пришлось бы уничтожить, отдать во искупление… кровь за кровь и все такое.
К счастью, меня не стали останавливать. Я вышла в коридор, где пахло корицей и лимонами. Прошла по пыльному ковру, ведя пальцем по стене. Я делала так когда-то в глубоком детстве…
И что бы случилось? Суд?
При толике удачи дед и отец просто сгинули б в застенках инквизиции. Их бы выпотрошили, вытянув все, что знают, а потом удавили. Огонь сожрал бы тела… так спокойно думается об этом.
Окно огромное, в пол. Штор нет. И на подоконнике собралась лужица грязной воды. Сам подоконник серый, а стекло запотевает.
Интересно, я не могу быть дочерью дядюшки? Он ведь определенно неровно дышал к маме, и быть может… хорошо бы помечтать.
Я дохнула на стекло, и влажноватое пятно расползлось по нему. Его хватило, чтобы написать имя.
Отец. Суровый мужчина, образ которого расплывается. Точнее, его лица я в принципе не помню, а вот любовь к костюмам из колючей шерсти в памяти задержалась.
Род лишили бы титула. Имущество пошло бы под конфискацию.
Мама…
Еще одно имя в облачке. Почему тебе не хватило силы духа просто сбежать? А еще ведьма… Ладно я, мне бы они ничего не сделали, но и ты осталась бы жива.
Казнили бы ее? Вероятнее всего. Или, проявив милосердие, отправили бы на вечное покаяние. У Святого престола хватает тихих монастырей, где в благости и молитве доживают срок раскаявшиеся грешницы. Даже если раскаяние не слишком добровольное.
Дед… Я стираю его имя сразу же. Любимый дед. Лакричные карамельки и кофейный пудинг в чашке, который подавали прямо в рабочий кабинет. Стальные перья и бумага, на которой мне разрешалось рисовать. И вообще разрешалось, пожалуй, все, чего я хотела. А он бы… он бы тоже перестал любить меня, если бы у отца появился наследник? Хотелось бы верить, что нет.
Только веры одной маловато.
Бабушка… которая помогала мужу во всем, даже не одобряя его затеи. Она всегда была в курсе дел… знала о дядюшкиной слабости? Не сомневаюсь. Как и о матушкиной готовности переступить черту. Ах, до чего славный вышел бы скандал…
Она их выдала? Не захотела в монастырь? Или на плаху?
Естественное желание. Или нежелание… и если она, тогда… маму тоже… это ведь так легко, представить ее роль в незаконных экспериментах немного более серьезной, нежели это было. Как же… Вирхдаммтервег ведь ни к чему вдова со слабыми нервами и безумным желанием уехать.
Ребенка забрать. Единственную, если подумать, законную наследницу, опека над которой… И ладно, опека… Но есть ведь род и родовая честь… и многое другое.
— Ты как? — Диттер вновь подобрался со спины, но на сей раз я не вздрогнула. Тихо ответила:
— Тоже думаешь, что их…
Он развернул меня и обнял. Хорошо. Я замерзла как-то… изнутри. И человеческое тепло — именно то, что нужно… я закрою глаза и представлю себе, что жива… почти жива…
— Думаю, все немного сложнее.
— Она знала.
— Кто?
— Моя бабушка. Она всегда и все знала. Что бы ни случилось… мне было семь, когда я разбила чашку на кухне. Там никого не было, и я собрала осколки, выбросила их. Чашка была дешевенькой, для прислуги, но… она узнала. И выговорила. Сказала, что мне нечего было делать на кухне. И вообще не стоит уподобляться черни. Люди благородные способны нести ответственность за свои деяния, сколь бы огорчительны они ни были. Представляешь, именно так и сказала… огорчительны.
Хорошо стоять, просто говоря о прошлом. О чашке той растреклятой. Или вот о прописях… об уроках, которые мы делали вместе, потому как бабушкино горе было столь велико, что в нем не нашлось места для людей посторонних. Гувернантка? Ее рассчитали. И две трети слуг, оставив лишь верного Гюнтера, кухарку и еще пару человек, с которыми я и не сталкивалась. Горе… тогда горем ее объясняли все… а на самом деле?
К чему в доме лишние глаза? Или те, кто может ненароком разрушить сказку, рассказав несчастной мне правду о родителях? Слуги-то видят куда больше, нежели принято думать.
Или… Ей просто нужно было, чтобы я привязалась именно к ней. Ведь до смерти родителей наши с бабушкой отношения и прохладными-то назвать нельзя было. Их просто-напросто не было, этих отношений. Так… встречи за ужином.
И кроме ужина. Оценивающие взгляды. Замечания тихим холодным голосом. И острое чувство неполноценности…
Потом все изменилось. Мы остались друг у друга, и она даже позволила мне переселиться в дедовы комнаты, чтобы я была поближе. Она стала рассказывать о родителях. О семье. О том, сколь велик наш род и…
И мертвые плакать не умеют. Как хорошо.
— Когда твои родственники принадлежат тьме, то… от них поневоле ничего хорошего не ждешь, но… правда… несколько ошеломляет, — я отстранилась, а Диттер не стал удерживать. — И скажи, что только мне кажется, будто нынешняя история — продолжение прошлой?
— Не только…
А это уже дядюшка. Ишь ты, научился ходить тихо… все умеют ходить тихо. Наверное, крайне полезное умение, особенно если собираешься подслушать чужой интимный разговор.
— Я счел необходимым привлечь его консультантом… — и Вильгельм здесь вместе со своим насморком. А Монк… и Монк рядом, жмется к стеночке, глаза жмурит и выглядит отвратительно довольным. Вот интересно, давно они тут стоят молчаливыми свидетелями.
— Гм… — дядюшка верно интерпретировал мой преисполненный родственной любви взгляд и поежился. — Предлагаю все же вернуться и продолжить обсуждение… наших вопросов…
Назад: ГЛАВА 46
Дальше: ГЛАВА 48
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий