По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 45
Дальше: ГЛАВА 47

ГЛАВА 46

Сложно, неимоверно сложно, осознать, что ты — лишь часть семейного имущества, и отнюдь не самая ценная. Вазы иные подороже будут, не говоря уже о манускриптах.
Сложно наступить на горло обиде. Решиться. И уйти.
Ему ведь не запрещали, верно? А если так, то и ошейник родовой клятвы, пусть и сидит хорошо, но не давит.
Ему было шестнадцать.
Две смены белья — школа приучила довольствоваться малым. Еще две — одежды, той, которая попроще, ибо по дедовому настоянию гардероб обновили. Ведь Вирхдаммтервег, сколь бы никчемен он ни был, не может ходить в обносках.
Башмаки. Куртка, позаимствованная у мальчишки-конюшего. Обошлась она в пару монет. Те самые монеты, полученные на карманные расходы. И отец никогда не был жаден, а Фердинанд не спешил тратиться, и удалось скопить почти две сотни марок. Настоящее богатство.
Шестнадцать лет — тот возраст, когда легко решиться на безумства. Уйти из дома. На прогулку, само собой. Он привык гулять подолгу и вообще был уверен, что искать раньше вечера не станут. Он оставил записку в комнате, на видном месте, надеясь, что ее хватит… ему ведь шестнадцать. По законам Империи он — личность совершеннолетняя, отдающая отчет в собственных поступках и способная нести ответственность за оные.
Главное было убраться подальше.
И спрятаться получше, потому что второй раз ему не позволят уйти. Как же… опора и надежда… а на самом деле счетовод, которого посадят за бухгалтерские книги, снимая с наследника тяжкое бремя финансовых забот. И не посмеешь отказаться.
Интересы собственные? В свободное время. Да и то…
Ему повезло. Добраться до станции и сесть на поезд в столицу. Доехать. Не попасть в руки мошенников и избежать вербовщиков, которые охотно рассказывали про моря и колонии, про прекрасную жизнь там, которая начнется вот сразу по окончании контракта. Всего-то пять лет в армии. Или три на море.
Зато и питанием обеспечат, и одеждой, и останется лишь малость — деньги копить на счету в банке… или молодой человек не верит? Ах верит, но иные планы имеет? Может, он передумает? В колониях до сих пор неспокойно, а где юноша столь доблестного вида может отличиться, как не на войне?
Или вот пусть выпьет. За здоровье. Чье? Не суть важно. Все пьют, или юноша боится…
Он не боялся, но был достаточно разумен, чтобы отказаться от посиделок с мрачноватым типом, явно вознамерившимся выполнить план по контрактам. И достаточно ловок, чтобы улизнуть в толпе. И везуч.
И вообще… он знал, к кому шел.
Мейстер Брюнц, которому он написал однажды, совершенно наугад, не зная, у кого еще спросить совета… и чудо, что письмо, подписанное просто «величайшему ученому современности», дошло по адресу. А еще чудо, что его прочли. И ответили. Переписка, завязавшаяся с мейстером, длилась два года.
Да, пришлось лгать. Представиться не учеником, но молодым наставником, которого несказанно увлек сложный мир математических исчислений…
Ему так не хватало кого-то, с кем можно было поговорить. А мейстер, похоже, тоже был одинок, иначе как объяснить, что в письмах нашлось место не для одних лишь формул.
А уж приглашение… Как было не воспользоваться шансом?
Письма Фердинанд забрал с собой, доказательством своей личности. И однажды дождливым осенним днем — осенью столица превращается в на редкость мерзкое место — постучал в дверь на Цветочной улочке.
Ему открыли.

 

— Мейстеру было сто девятнадцать лет. И первое, что он сделал, когда понял, кто я и чего хочу, поколотил меня зонтиком. За глупость. И сказал, что я не должен был рисковать… — Дядюшка усмехнулся. — Следовало написать ему, а уж он нашел бы способ решить проблему. Дорога же опасна…
В шестнадцать я осталась совсем одна. И впервые выбралась за пределы городка, который полагала по-настоящему скучным. Как же, манила столица… балы, званые вечера…
Правда, потом выяснилось, что звали на эти вечера далеко не всех. И одного имени мало, чтобы попасть в самые верха.
— Он настаивал, чтобы я написал домой. Мол, родители беспокоятся и вряд ли будут чинить препятствия, узнав, кто готов взять меня в ученики… пришлось рассказать о клятве. Мейстер… был обыкновенным человеком. И говоря по правде, пришел в ужас. Ему подобное показалось дикостью, он даже обратился к знакомому инквизитору, но…
— Клятва была дана добровольно, верно? — произнес Вильгельм, сморкаясь в полосатый платок. Получилось прочувствованно, душевно даже.
— Именно. Да и Святой престол предпочитает не вмешиваться в дела старых семейств без особой надобности. А мальчишка, пусть и талантливый, таковой считаться не мог. Мне удалось убедить мейстера не рисковать…
У дядюшки живое лицо. Надо же, а мне он казался истинным сухарем.
— Следующие несколько лет я учился… талантливых математиков мало, а уж тех, кто готов променять математику на магическую науку и вовсе единицы. Так говорил наставник. И я впервые понял, что, возможно, судьба дала мне шанс… сила… да, без нее тяжело. Я до сих пор бывает… нехорошо. Но в остальном… я не собирался упускать его.
— Вам удалось многое.
— Верно… именно с подачи мейстера я отправился на Острова.
— Зачем?
— Разница. Наши маги предпочитают оперировать чистой силой, полагаясь лишь на собственную способность ее контролировать, тогда как островитяне больше тяготят к ритуалам. Правильный ритуал — это по сути своей создание изначального рисунка структуры, который позже заполняется силой. Это сложнее, дольше по времени, однако вместе невероятно эффективно. Впрочем, меня интересовали те самые математические модели, которые было легче применить именно к разработке новых ритуалов.
Дядюшка расхаживал по комнате. Его движения были несколько дерганы, он то останавливался, будто задумавшись, то вздрагивал, поворачивался всем телом.
— Если оглянуться назад… мы получим крайне неэффективную систему обучения, не говоря уже об исследовании. Причем не так важно, идет ли речь о домашнем образовании или же об императорской Академии… студенты вынуждены заучивать отдельные словоформы, которые помогают управиться с потоками силы. Опять же тренировать контроль, создавать какие-то конструкции по древним чертежам. И конструкции эти если и менялись, то медленно, редко. В большинстве своем маги перенимают чужой опыт, как-то подстраивая его под себя. На Островах примерно то же. Рунные круги. Правила работы. И необходимость заучивать наизусть длинные цепи ритуальных последовательностей.
Я склонила голову набок, наблюдая за дядюшкой.
— Первая моя работа была посвящена математическому разбору магических потоков в отдельно взятых ритуальных кругах и дальнейшему упрощению этих кругов… успешному упрощению. Мне удалось сократить время ритуала, сделать его куда менее энергозатратным, повысив при этом эффективность. Работа привлекла внимание. Мне предложили вернуться и поработать над некоторыми отдельно взятыми структурами… неработающими, несмотря на всю логичность.

 

Следующие несколько лет доказали, что математический подход в отношении магии не только имеет полное право на существование, но и выгоден для короны.
Несколько патентов.
Собственный счет в банке, позволявший вести существование небедное, хотя Фердинанд никогда не отличался любовью к роскоши. Деньги… просто были.
Его же куда сильнее занимала работа. Он погрузился в созданный им самим мир, простой, ясный и, несмотря на всю сложность, логичный.
Его ценили. Берегли.
И… семейство вспомнило о блудном сыне.
Отец соизволил навестить Фердинанда в столице. Он нагрянул в меблированные комнаты, которые Фердинанд снимал, поскольку это избавляло его от необходимости тратить силы на ведение домашнего хозяйства. Отец же хмыкнул и поинтересовался:
— Это все, чего ты достиг?
Прежде это замечание выбило бы Фердинанда из равновесия. Сейчас же он лишь пожал плечами.
— Что ж… — отец развернулся. — Дома ты будешь куда более полезен. Возвращайся.
И это было приказом, противостоять которому Фердинанд не мог. А его куратор от короны, еще недавно с охотой исполнявший самые, казалось бы, нелепые просьбы, лишь развел руками: мол, корона полагает, что участие Фердинанда в новом проекте принесет немалую выгоду.
Короне, само собой.
Это было… оскорбительно. Заслуги? Самостоятельность? Чего они стоили, если достаточно было дернуть поводок клятвы. Стоило ли говорить, что домой Фердинад возвращался в чувствах, далеких от родственной любви. Его не отпускало дурное предчувствие, которое сполна оправдалось, когда отец изложил суть проекта.
Грандиозно? Скорее безумно.
Нельзя взять кусок души одного человека и пересадить другому. И то, что с Фердинандом фокус удался, еще ничего не значит. У любого правила бывают исключения.
Да, он попытался донести до отца простую мысль: он берется оперировать сверхсложными структурами с неизвестным количеством переменных. И ни одна существующая ныне система не способна гарантировать результат. Отдельный — вполне возможно, если очень повезет.
Но постоянное везение — фактор абстрактный.
Только отец лишь хмыкнул.
— Как был трусом, так и остался, — произнес он. И дорогой братец, ныне ставший отражением отца, лишь фыркнул. А его жена вздохнула.
О да, он женился.
И обзавелся наследницей, что несколько расстраивало братца. Нет, дочь свою он любил, хотя эта любовь не отменяла того факта, что впервые за долгий срок у рода не было наследника.
…Франсин была милой. Для ведьмы. Она была красивой даже для ведьмы. Она умела улыбаться и слушать. Впервые, пожалуй, кто-то слушал Фердинанда с искренним интересом, не стесняясь спрашивать. А он готов был объяснять.
Сперва беседы были безобидны. Дело и только дело.
Она была талантлива. Женщины редко пользуются своим даром, предпочитая всецело уходить в семью. А вот Франсин… ее наработки были интересны. А если преобразовать их по новым схемам, то, смело говоря, революционны. И она вполне могла бы подать заявку на патент, даже на несколько, но… разве женщина может стать выше своего мужа?
Когда и как разговоры стали нужны Фердинанду?
И когда они перестали быть лишь о деле… сомнительном, незаконном — во всяком случае, если касается он не короны — и опасном?
Он, пожалуй, лучше других осознавал, что успех этой затеи куда более страшен, нежели провал. Отец с обостренным его самолюбием вряд ли отдаст короне все, обязательно захочет оставить что-то, что позволит контролировать ритуал. А корона вряд ли захочет попасть в зависимость от рода, пусть всецело лояльного, но…
Говорить об этом было бесполезно.
А молчать невыносимо. И он нашел выход, казалось бы, идеальный. Сомнения взамен сомнений… а остальное — так ли важно?
Важно.
Он… видел больше, чем желал бы.
Нинелия и ее дочь, время от времени появлявшаяся в доме. И пусть брат, сохраняя остатки иллюзии счастливого брака, старался выбирать время, когда законная жена и дочь отсутствовали, но… долго это не продлилось бы.
Он видел взгляды. Нет, не преисполненные любви, брат был далек от понятий столь абстрактных, но скорее оценивающие. Раздумывающие… девочка? Но второй бастард может быть мальчиком. И зачем искать кого-то еще, если дочь родилась здоровой, крепкой и с ярко выраженным даром.
А если вновь неудача…
Тихие беседы, которые смолкали, стоило появиться ему.
И вновь тот же задумчивый взгляд, которого удостаивалась уже законная супруга. Когда, конечно, не видела… в них виделся вопрос: нужна ли она вообще.
Вот такая. Очаровательная. Милая. Но в то же время не способная подарить наследника. Очаровательных и милых много, а вот дети…
Развод — это скандал, что недопустимо, если в деле замешаны тайны короны.
Назад: ГЛАВА 45
Дальше: ГЛАВА 47
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий