По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 44
Дальше: ГЛАВА 46

ГЛАВА 45

Спящий, Диттер выглядел почти мило.
Подушку обнял, подмял под себя, будто опасаясь, что некто неизвестный и коварный стащит этакое сокровище у бедного инквизитора. Одеяло же на пол отправил.
Нос морщит.
Губами шевелит… пузыри не пускает, все радость. Я присела на край кровати и, вытащив торчащее из подушки перо, пощекотала нос.
— Что… — проснулся Диттер мгновенно. И на пол скатился. С подушкой. И…
— Я ведь и убить могу, — проворчал он, поднимаясь. А подушку так и не выпустил… кстати, спать нагишом — это да… в этом что-то да есть…
— Розы не люблю, — сказала я. — Особенно белые. И лилии терпеть не могу.
— Это к чему?
— Если упокоишь, принеси на могилку фрезии.
— Запомню.
— Лучше запиши.
Он, осознав, что пребывает в виде не самом подобающем для бесед, присел и потянулся за одеялом. А я ухватила за другой конец.
— Могу я… — после сна голос был хрипловатым, низким. — Узнать… что тебе… понадобилось в столь… раннее время?
Подушку сменило одеяло.
На инквизитора в одеяле смотреть было не так интересно, и я потянулась, легла на кровать.
— Тебя, — мурлыкнула.
Обычно мужчины как-то смущались.
И этот слегка покраснел. Но выдержал взгляд.
— Зачем?
— Не знаю… — я провела коготком по кровати. — Может, просто так… а может… насиловать пришла?
— Только то?
И бровку этак приподнял, насмешливо.
— А мало?
— Это смотря как насиловать собираешься, с фантазией или без…
— А как надо?
Вообще-то я письмецо принесла, но оно обождет. Вон сколько лет пролежало и еще полежит, никуда не денется. А тут на меня смотрят так, что в жар бросает, и шепчут громко:
— С фантазией, разумеется… насилие без фантазии — это скучно. От трех до пяти…
— Чего?
Диттер наклонился.
— Лет каторги, — также шепотом произнес он. — Это если я не при исполнении…
— А с фантазией?
С одеялом он расставаться не спешил.
— Это смотря какая фантазия… бывает годик-другой сверху накинут, а бывает, что и до костра нафантазировать можно.
Ага. Запомню. Просто на всякий случай.
— Скучный ты человек, — сказала я, протягивая письмецо. — К тебе с интересным предложением…
— Так все-таки с предложением?
— С намеком, — я поерзала, устраиваясь поудобнее. А что, теплая, лежать приятно. — Откровенным… а ты про костер. Нехорошо.
— Больше не буду.
Письмо он взял и отложил — о диво дивное — в сторонку. Вышел.
Вернулся уже одетым, вернее, скорее одетым, чем раздетым. И главное, очередной уродливого вида костюм. Прямо так и хочется разодрать на клочки это бурое уныние… правда, сдерживаюсь, а то мало ли, сколько за костюм дадут.
На каторгу за порчу чужого имущества я попасть не хочу.
— Извини, — сказал Диттер, присаживаясь рядом. И пуговичку крохотную на рукаве застегнул. — Я не хотел тебя обидеть.
— И не обидел.
Наверное. Разве что самую малость и… я взрослая, я умею справляться с обидами и даже яду в кофий не плесну.
— Я чувствую, — он взялся за вторую пуговицу. Кто додумался до мужских рубашек с пуговицами на рукавах? Вот этого человека на костер отправить надо. Как же тихое благородство строгих запонок? Диттеру бы пошли.
— Это ничего не значит.
— Возможно. Или нет, — пуговица ускользала. И я вздохнула:
— Давай помогу… в знак прощения. А что до остального, то успокойся. Я прекрасно понимаю, что не совсем жива и… это многое меняет.
Молчит, паразит.
А ведь предлог такой удобный… и ведь действительно, я мертва. Слегка прохладна. И пусть похожа на живых, но сути это не меняет. И что теперь? Ограничить круг земных удовольствий клубникой со взбитыми сливками? Или искать извращенца… Только где их ищут? Еще вариант: купить любовника из молодых да голодных, готовых на многое за относительно небольшую сумму. Только… как то все это…
Мерзко? Отвратительно?
Вполне в духе моего проклятого рода, но это же не значит, что я должна… ничего не значит. Пуговицу вот застегну, воротничок поправлю. И улыбнусь пошире. Поклыкастей.
— Не так уж и многое, — Диттер осторожно провел пальцами по моей щеке. — Ты более живая, чем многие, и…
Тогда в чем, мать его, дело? В той несчастной безголовой ведьме, которая самоубилась, закрепив проклятье крови? Нет, я понимала, что он к ней неравнодушен был, но, простите, в любовь на века не слишком верю. И… не мое дело. Я — Вирхдаммтервег, а мы гордые люди. Дважды в чужую постель не полезем. Пусть и теплую.
— Я не смогу просто так, чтобы легко и без обязательств. Понимаешь?
Понимаю.
Я мужчин подобного типа в прошлой жизни, которая настоящая жизнь была, избегала всеми силами. Уж больно занудны они в своем постоянстве и смешны, как мне казалось. Теперь… нет, те по-прежнему занудны. И все так же смешны в стремлении соответствовать идеалам общественного мнения, а этот… этот другой.
Мой. Личный. Даже если он пока не согласен.
— Это первое. А второе, — он вздохнул и отстранился. — Ты уверена, что это не эликсир твоей сестры?
Что? Какой к богам всем… или… а если и вправду? Я ведь раньше выбрала бы Вильгельма, яркого и слегка ядовитого, так с какой это радости…
Или плевать?
— Плевать, — я решила вслух.
Мы, Вирхдаммтервег, конечно, гордые, но еще и настойчивые. И кажется, Диттер что-то такое понял, если отстранился и встал. За письмецо взялся…
Ничего. Я подожду. И пока дочитает. И вообще… правда, не слишком долго. Времени у нас не особо осталось. Если, конечно…
Мысль была в достаточной степени безумна, чтобы хорошенько ее обдумать.

 

Завтрак проходил весело.
Я пила кофе. Диттер жевал черный хлеб, который щедро намазал маслом и возложил поверх розовую пластинку ветчины. Оглядевшись, он увидел соусницу и подвинул к себе. Плюхнул ложку острого томатного соуса, накрыл еще одной пластинкой ветчины…
Остывала овсянка.
А Вильгельм бегал вокруг стола. Как бегал. Очень быстро ходил, нелепо подпрыгивая на каждом третьем шаге, и полы полосатого халата развевались, позволяя разглядеть и серые подштаники, и серую же форменную рубашку, которая пропиталась потом и прилипла к тощему телу инквизитора.
— Это… это уму непостижимо! — воскликнул он, пнув стул.
Стул был тяжелым, из дуба сделанным, а потому к пинку отнесся преравнодушно. И Вильгельма это, кажется, разозлило пуще прежнего. Во всяком случае шаги он ускорил, а описав очередной круг по столовой, — даже Монк отложил надкушенную булочку, наблюдая за метаниями старшего дознавателя, — остановился у стены. С гербом.
Плюнул под ноги.
— Невероятно… чтобы здесь… сейчас… с попустительства короны и такое…
— Я бы сказала, что не с попустительства, — заметила я.
Булочки с корицей сегодня были на диво хороши. Что-то наша кухарка добавляет в тесто, отчего делается оно легким и воздушным?
— … - от души произнес Вильгельм.
— А при полной поддержке, — и в начинке помимо корицы ощущается легкая кислинка. Лимонный сок?
Я эту женщину время от времени проверяю, просто вот не верится, что человек обыкновенный, всецело лишенный магических способностей, может создать что-то этакое.
Вильгельм снова выругался, но уже без прежнего энтузиазма. И опять. И сел на пол.
— А ведь они знали, — сказал он тихо.
— Кто?
— Магистр, — Диттер впился в сотворенный им бутерброд. — Он точно знал. Возможно, пара-тройка субкардиналов из числа доверенных.
Понятно. Кризис принятия истинной сути власти.
— Знали и…
— И сочли выгодным, — соус вытекал, и Диттер ловил его пальцами. — Если бы задумка удалась… многое можно было бы изменить и в Церкви.
О да… забрать дар у тех, кому он не нужен, возможно, щедро одарив, а может, воззвав к совести и душе. Избавить людей, подобных Гертруде, от бремени темной силы, даже если сами люди не против подобного бремени, то всегда есть кто-то, кто лучше знает, как им жить, и волей закона имеет право распоряжаться…
Усилить позиции Церкви.
И даже не столько в Империи, которая хоть велика, но отнюдь не безгранична, а вот Церковь, та границами государства не связана. И окажись в ее распоряжении инструмент столь полезный, она нашла бы, как использовать его с наибольшей выгодой.
Похоже, что-то подобное пришло в голову Вильгельма, если он вдруг поник. Плечи опустились. Даже потянуло подойти и погладить.
— В отставку подам, — сказал Вильгельм. — Я… многое готов принять, но… не такое… они всегда говорили, что мы стоим на страже закона… что только мы и способны сдержать амбиции магов…
— А наши сдерживать уже некому, — произнес Диттер и икнул.
А Монк ничего не сказал. Прикрыл глаза и потянулся за булочкой. Для него, верно, новость и не была новостью, но… мог бы утешить мальчика, право слово. Мучается же.
— Кстати, как думаешь, — я решила отвлечь бедолагу от мыслей грустных и бесполезных. А то ведь взбредет ему в голову глупость какая, к примеру, начальство любимое обвинить… или, еще хуже, газетчикам открыться… — Почему вас только трое?
— Что?
Вильгельм моргнул.
Знаю я таких, сколь сильные эмоции он ни испытывает, но долго гореть не способен. А значит, надо лишь перевести его гнев праведный в иное, более продуктивное русло.
— Вас, — повторилась я, — здесь лишь трое… а между тем целый дом мертвецов. Подвал, костями забитый… явно не случайный. Убийства и секта… а инквизиторов трое. Один — недоучка. Второй еле дышит. А третий въедливый, но с характером поганым…
Вильгельм все же вернулся к овсянке, ковырнул и сунул в рот.
— Думаешь, уберут?
— Почти уверена, — сказала я. — Если вы в процессе не преставитесь.
Как ни странно, но к новости этой он отнесся не в пример спокойней, нежели к маминому письмецу. А на него чары кинул и сложные, пусть лист и без того заговорен, но с чарами оно надежней будет.
— И к слову, — я не любила говорить вещи очевидные, но… — У них ведь получилось силу передать.
А в подобные совпадения я не верю.
Значит, эксперимент был продолжен и… я знаю, кому задавать вопросы.

 

Разлюбезный дядюшка мой обретался в доходном доме весьма приличного уровня. Построенный на Третьей линии, — первых двух в городе не было, но наличие этой самой третьей мало кого смущало, — он радовал глаз солидными формами и неестественной белизною. Она как-то особенно бросалась в глаза в такой мерзкий день, как сегодня.
Приятной наружности консьерж осведомился, куда мы направляемся, оценив при том и мою соболью шубку, и костюм Вильгельма, и тросточку Диттера.
Поклонился. Проводил до лифта и передал на руки мальчику в красной форме, чрезвычайно гордому ролью своей. Поднимались мы долго. Лифт скрипел, покачивался, а я раздумывала, придется ли дядюшке пальцы ломать или так договоримся?
Вот ведь… а я уже его в наследники записала. И как быть?
Открыли нам сразу. И дядя махнул рукой, мол, проходите.
Свежо. И уныло. Пусть мебель дорогая, качественная, а на полу ковер положили тоже не из дешевых, но все одно уныло. Ощущение, что комнаты нежилые. Уж больно все… правильно? Упорядочено? Безлико. Темные портьеры, темное окно. Стол у окна единственным островком жизни в застывшем этом порядке. Груда бумаг, переполненная мусорная корзина.
— Чем обязан? — дядюшка поднял бумажный ком и попытался пристроить в корзину.
— Этим, — я протянула матушкино письмо. — Вопросы возникли, но ты, как понимаю, клятвой связан…
Ибо глупо полагать, что подобные дела вершились исключительно под честное слово.
Дядюшка пробежался взглядом по строкам и вздохнул.
— Я их предупреждал, что замять подобное вряд ли выйдет… и участвовать в безумной этой затее не желал.
— Но участвовали? — Вильгельм сунул нос в бумаги, нимало не стесняясь присутствия хозяина. Правда, дядюшка наблюдал за инквизитором снисходительно.
— Клятва роду… я не имел права отказать главе рода. В чем бы то ни было, — а вот это признание далось нелегко. — Мне повезло, что в свое время я был сочтен в достаточной мере бесполезным, чтобы меня вообще отпустили из дому… присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома.
И показалось, произнес он это с насмешкой.
Я смотрела на дядюшку.
Да, мы особо не были близки. Скажу больше, мы и знакомы-то были весьма поверхностно. Я ему не нравилась, я остро ощущала это и не имела особого желания продолжать знакомство. Он, в свою очередь, любезно не искал встреч.
И пожалуй, это делало нас обоих счастливыми.
А на отца он не похож. И на Мортимера. Тот рыхлый, расплывающийся, несмотря на корсеты и ладно скроенные костюмы. Дядюшка Фердинанд высок даже для мужчины. Я ему и до подбородка не достаю. Сухопар. Сложен в целом неплохо, но худоба создает иллюзию некоторой дисгармоничности. Конечности его кажутся чересчур длинными, равно как и шея.
Светлокож. Светловолос. И волосы собирает в короткий неряшливого вида хвост. А вот лицо блеклое. Брови почти не видны, и из-за этого лоб выглядит непомерно высоким. Нос хрящеватый с горбинкой. Губы узкие. Подбородок сильный, тяжелый.
— Она была слишком впечатлительной… и я говорил, что не стоило ее в это дело втягивать. — Дядюшка уселся в кресло и вытянул длинные свои ноги. Домашние клетчатые тапочки смотрелись весьма мило, хотя и не сочетались по цвету с вельветовым бурым костюмом. — Однако мой отец отличался некоторым упрямством, и полагаю, не желал, чтобы его открытие вышло за пределы семьи. Да и… совет мой, как понимаете, несколько запоздал.
— Вы давали клятву? — уточнил Вильгельм и шмыгнул носом.
— Давал, — дядюшка слегка наклонил голову. — Вы понимаете, что проект подобного уровня… не мог бы состояться без клятвы.
— Но вы теперь говорите?
— Не о сути проекта… скажем так, клятвы в структуре своей имеют жесткие рамки, однако определяются они прежде всего внутренним отношением присягнувшего, — палец дяди коснулся головы. — Мы сами решаем, как далеко распространяется запрет. И это оставляет некоторое пространство для маневра… при должном умении.
Я восхитилась. Всегда импонировала мужчинам умным, кто ж знал, что дядюшка, к которому в семье относились снисходительно — мол, не сидится чудаку в родной империи, — тоже относится к ним?
— Если бы вы спросили о конкретных вещах… скажем, об этапах… или о сути ритуалов, структуре… частей, — он слегка поморщился и, вытащив из кармана платок, прижал к носу. — Я бы не смог ответить. А вот наши отношения с Франсин… вы знаете, что ее бабка была островитянкой?
— Нет.
Я как-то даже не задумывалась, откуда была моя мама… и это тоже странно. Была тетушка Нинелия. А кроме нее? Куда подевались их с мамой родители? Или другие родственники? И почему, собственно говоря, я только сейчас задалась этим вопросом?
— Дед был неплохим специалистом, — хмыкнул дядюшка, пряча платок в кулаке. Но кровь я почуяла. Дрогнули ноздри и… — Дорогая, возьмите себя в руки. Поверьте, кровь моя изрядно испорчена не самым праведным образом жизни…
— Как-нибудь переживу.
— …и вовсе не годится пить из родственников, — наставительно произнес дядюшка. А я ответила:
— Вы это им скажите.
И мы улыбнулись друг другу. Еще подумала, что, крайне надеюсь, это не он убивает. А Диттер закашлялся, за что и получил кулаком по спине. Вильгельм, похоже, всегда был готов прийти на помощь другу.
— Что ж… если говорить… о том, о чем я могу говорить…
— Когда ты узнал, кто лишил тебя силы?
Этот вопрос заставил его нахмурится. Вздохнуть. И ответить:
— Мне было четырнадцать. И да… я всегда отличался непомерным любопытством. Наставники хвалили меня за живой ум, но я прекрасно осознавал: в нашей семье быть умным недостаточно.
Дядюшка тарабанил пальцами по подлокотнику, а я не торопила. Я понимала, насколько неприятен ему наш разговор. А еще искала повод задать один вопрос.
Важный вопрос. Очень важный и не слишком относящийся к делу.
— Я прекрасно помню, как заболел. Сначала решили, что это из-за воды, набегался, выпил холодной, вот и слег. Был жар. Слабость. Кости ломило. Я тогда кричал от боли, и мне давали морфий, но он не помогал. Не уверен, что длилось это долго… то есть мне казалось, да и сейчас кажется, будто прошла вечность, но после все уверяли, будто горячка длилась сутки. Всего сутки и… сила ушла.
Он покусал губы. Скрестил руки на груди.
— Извини, дорогая племянница… мне, пожалуй, следовало бы побеседовать с тобой раньше, тогда бы ты осталась жива. Но… ты слишком похожа на нее.
— На маму?
— На фрау Агну… называть ее матушкой я и раньше не мог. Не знаю почему… просто не мог, и все.
Я похожа на бабку?
Да, что-то такое говорили, но… на отца больше, а мама… она была хрупкой и воздушной, только это я и запомнила, а мелочи, вроде черт лица и… пускай. Какая разница, на кого я похожа?
— Мне казалось, что ты-то точно не причастна к делам прошлым, а потому и втягивать тебя в эту грязь не стоит, когда же ты умерла, предпринимать что-то было поздно.
— Но ты предпринял.
— То, что мог… — дядюшка развел руками. — Все-таки твоя мать оказалась права, когда просила у Нее защиты для тебя…
— Сначала.
Я имела право требовать. Я… наверное, имела право что-то требовать от человека, которого моя бабка изуродовала, и не только она. Что-то погост семейных тайн становится слишком уж большим.
— Сначала… итак, я лишился силы, а с ней и любви отца, которому нужны были наследники, но не такие, как я или Мортимер. Я страдал. И не только потому, что сила ушла, хотя это… тяжело.
Он не стал описывать. А мы не стали спрашивать. Я просто посочувствовала. Про себя, ибо сочувствие вслух ему нужно не было.
— Твой отец, который еще вчера умирал, вдруг исцелился, и дар ему вернулся… слуги зашептались, что это неспроста… фрау Агна посещала храм, и вот такие чудеса… стало быть, к просьбе снизошли. О да, она велела слугам молчать, но что приказ против человеческого стремления к сплетням. И если сперва я не слишком обращал на них внимание, пытаясь как-то приспособиться к новой для себя жизни, то позже… несколько лет, как в тумане… я продолжал учиться, надеясь, что однажды проснусь и обнаружу, что моя сила вновь со мной. Я старался. Я был лучшим… лучше брата, который вдруг превратился из еще одной неудачи рода в наследника и любимца. А я… я стал чем-то, что мешало. Отец, глядя на меня, кривился. Мать… женщина, которую я считал матерью, и вовсе меня не замечала. Мне было двенадцать, когда меня отослали в школу. Хорошую. Очень дорогую. Ведь род Вирхдаммтервег всегда выбирает только лучшее.
В этом высказывании мне послышались знакомые ноты.
Да, дед так говорил. Про род и про лучшее… и да, из трех детей он выбрал одаренного. А из меня с сестрой ту, которая родилась в браке…
— Там, как ни странно, я пришел в себя. Не скажу, что резко приспособился, обзавелся друзьями… скорее напротив. Я был нелюдим и не слишком приятен в общении. Время было непростое. Там либо медленно сходишь с ума от одиночества, либо находишь себе дело по сердцу. Меня увлекла математика, а в приложении к магии… почему-то никто никогда не рассматривал магию с точки зрения математических моделей.
Я на всякий случай кивнула, поскольку звучало это солидно и умно.
— Моим родным писали о моих успехах. Им отправляли грамоты и награды, но уже тогда я начал понимать, что, сколько б их ни было, я все равно останусь вторым сортом… умный, но лишенный силы. Мне было пятнадцать, когда мне позволили вернуться на каникулы. Точнее, дед настоял на моем возвращении… и наивно с моей стороны было полагать, будто дело в моих успехах.
Пауза.
И я разглядываю собственные ногти. Потемнели. Стали плотнее… и камень неплохо пробивают.
— Он хотел, чтобы я принес клятву верности наследнику. Такой вот обычай… младшие сыновья… или не младшие, но просто те, кого сочли недостаточно сильными, чтобы наделить правом наследования, приносили клятву служить роду верой и правдой. Дед красиво говорил о моем долге, о том, что моему брату понадобятся мой ум и сила… убеждать он умел. А заодно добавил, что, откажись я от рода, и он откажется от меня.
— И ты согласился?
Дядюшка потер подбородок.
— Мне было пятнадцать. И меня, говоря по правде, изрядно напугала перспектива остаться одному… на улице…
А ведь с них бы сталось…
Интересно, дядюшка Мортимер клятву тоже приносил? И если так, то каким образом она согласуется с попытками избавиться от меня?
— Как оказалось, все было несколько сложнее… не служение, а в ряде случаев — полное и безоговорочное подчинение. И ряд запретов. К примеру, запрет жениться.
— Что?!
— Твой дед полагал, что я слишком юн и неопытен, а потому легко могу попасть в брачные сети. Там, глядишь, дети появятся, которые вполне способны унаследовать мой дар. А это создало бы прецедент и некоторые сложности… нет, мне было сказано, что, когда я стану старше, запрет снимут…
— Но не сняли?
— Ты была девочкой, а Франсин не могла больше иметь детей. И родись у меня мальчик…
— Случился бы прецедент.
— Именно.
— Я могу снять этот запрет? — Я поднялась, чувствуя, как закипает раздражение.
— Полагаю, да.
— И что именно нужно сделать?
Дядюшка задумался ненадолго.
— Отец просто озвучил приказ…
— Отлично. — Я закрыла глаза, пытаясь справиться с гневом. Нет, разумом я понимала многое, но… это неправильно. Она, та, которая пляшет над миром, превыше всего ценит свободу. Так как моя семья могла поступить подобным образом?
Знала ли я вообще свою семью?
— В таком случае, я отменяю этот запрет, — я подумала и добавила: — Я хочу, чтобы вы нашли подходящую женщину. Сделали ей предложение и пару-тройку детей. А еще я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность принять титул.
А глаз-то дядюшкин дернулся. От счастья, не иначе.
— Мне он не нужен.
— Это только титул… на состояние не слишком рассчитывайте, разве что на пару-тройку фабрик, но они устарели и отчаянно нуждаются в переоборудовании, хотя доход приносят неплохой. Еще по майоратному праву вам положен дом, но полагаю, мы с вами договоримся миром…
Радость на дядюшкином лице была какой-то… нерадостной, напротив, примерещилась мне во взгляде тоска смертная. Ничего, это по первости, а там привыкнет, втянется… лет этак через пять-десять и удовольствие от дела получать начнет.
Я же получаю.
Вильгельм закашлялся и сиплым голосом произнес:
— А давайте все-таки к делам нашим перейдем… скорбным.
И дядюшка вздохнул. Встал. Заговорил.
Назад: ГЛАВА 44
Дальше: ГЛАВА 46
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий