По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 42
Дальше: ГЛАВА 44

ГЛАВА 43

Меблированные комнаты фрау Орсен располагались в месте почти приличном. На лестнице здесь пахло жареным салом и чесноком. Мусора под ногами почти не попадалось, а из-за тонких дверей не доносились пьяные песни.
— Мне подождать? — предложил Диттер, озираясь.
А могла бы сестрица и чего поудобней выбрать.
— Буду благодарна.
Она была дома. Вышивала. Сидела в старом кресле и вышивала. Я окинула взглядом крохотную комнатушку. Здесь и развернуться-то с трудом можно, особенно после того, как в комнату впихнули кровать, шкаф, почти заперший дверь, и столик с креслом. Ножка у кресла отсутствовала, но ее с успехом заменял круглый увесистый булыжник.
— Доброй ночи, — сказала я, щурясь.
А вот лампа с камнем была новая, полагаю, из личного сестрицы имущества. Та скривилась, явно не рада встрече.
Халатик шелковый. Волосы перехвачены атласной лентой. Пудра. Румянец. Тени на глазах. Тушь, которая, правда, начала несколько обсыпаться.
Под халатом пеньюар. И вышивка-то… пока не видно, но нити бурые, черные, темно-красные… явно не бабочки с сердечками.
— Не скучала? — мурлыкнула я. — Кого ждешь?
— Не тебя.
— Поговорим?
— Ты знаешь, чего я хочу.
— Знаю, — я пожала плечами и присела на край стола, который заскрипел, но выдержал. — Однако, надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что это невозможно.
— Почему?
А вот теперь она не притворялась. Не играла. Не…
Спокойна и умиротворена, как и полагается темной ведьме, которая прекрасно знает собственные силы.
— Потому что твоя мать заключила договор…
— Который твоя смерть аннулировала.
Ага, а она успела подготовиться.
— Это еще доказать надо. Юридически я по-прежнему являюсь главой рода. И буду являться пару сотен лет точно… Уверена, что доживешь?
— А ты уверена, что речь идет о паре сотен лет? — передразнила меня сестрица. — Всякое ведь случается… в том числе и с мертвыми.
— С живыми чаще.
— Суд решит…
Интересно, почему она так уверена? Не понимает, что суд — это не только долго, но и весьма дорого… или… уже нашла кого-то, готового представлять интересы бедной девочки за малый процент от ее имущества? Скорее всего…
Бургомистр? Герр Герман? Кто-то еще? В городе изрядно людей состоятельных, которые не откажутся стать еще более состоятельными… а в случае неудачи тихо отойдут в тень, оставив сестрицу наедине с ее векселями.
— Знаешь, я ведь, являясь главой рода, вполне могу назначить преемника…
Она улыбнулась, этак снисходительно, мол, надеешься обойтись малой кровью?
— И помимо тебя есть у меня варианты…
Особенно если дядюшка все-таки возьмет и женится. Или хотя бы даст себе труд наследником обзавестись.
Я встала. А сестрица, отложив вышивку, потянулась, поднялась медленно и текуче…
— Знаешь, — сказала она, — я ведь на самом деле немногого хочу… просто восстановить справедливость… просто… получить то, на что имею право… просто…
Просто?
Ах, если бы… все, напротив, сложно и как-то слишком уж…
— Знаешь, — я выдержала взгляд ее, такой ясный и незамутненный. — Приходи завтра. Я покажу тебя Ей…
И сестрица вздрогнула.
— Не стоит, — сказала она. — Мы уже… знакомы. И… Она слышит меня, понимаешь?

 

Ночь.
И снова мне не спится. Сижу, листаю проклятые книги, уже несколько поутратившие своей зловещности, во всяком случае, с виду. Надо будет переписчиков заказать… на всякий случай. А то кожа страниц потрескалась. Буквы выцвели.
И попробуй-ка разбери, советуют мне принести в жертву черного петуха или же девицу с хвостом… с рунами дело такое, чуть сотрется, и потом гадай, где тут правда.
Скучно.
Пять часов утра. Луна в окно глядит, а я вот вникаю в тонкости темной обрядовой магии… круг двойной, круг тройной. Пентаграмма в центре. Рисунок прилагается. Интересно, чесались ли руки у моих инквизиторов зачистить ее? Наверняка. Но книгу не тронули, за что я благодарна.
И снова обряд.
Та самая тоненькая книжица, с полки прихваченная, посвящена была именно обрядам. Порой страшным, порой отвратительным, но чаще всего — совершенно нелепым. Вырезанное сердце приготовить и съесть с зеленым горошком… ага… варить полтора часа, добавив лавровый лист… нет, это уже кулинария какая-то. Хотя…
Гравюра, в которой пятеро фигур в балахоне склонились над распятой на камне девицей. Хвоста у нее не было, но и на петуха она походила мало. Следовательно, то ли в рунный ряд ошибка вкралась — к слову, случалось подобное не сказать чтобы редко, — либо я что то да пропустила.
Ага…
Страницы пришиты. И метки на краях, которые ставили до того, как изобретена была столь полезная вещь, как нумерация, совпадают. А вот текст гравюре не соответствует.
И это плохо? Скорее странно.
Балахоны, к слову, короткие… знакомый, однако, фасон, хотя сомневаюсь, что длина балахона на что-то да влияет. Разве что на способность быстро убраться с потенциального места преступления. В длинном-то поди побегай…
Я перевернула страницу.
Толстая. Слишком уж толстая.
Нет, на первый взгляд это не ощущается, но если потереть… и списать на то, что зависит эта толщина исключительно от качества использованных шкур, не выйдет… другое что-то.
Что? Склеившиеся страницы? Нет, метки вновь же совпадают, а крохотный завиток слева вполне может оказаться случайной царапиной. Или там ногтем придавили. Или не ногтем.
Я попыталась сунуть меж страниц — а я уже не сомневалась, что их несколько, — коготь, но тот увяз, а девица на камне скорчила недовольную мину. Надо же… еще бы кукиш скрутила. Между прочим, приличным жертвам полагается лежать тихонько.
Гм…
Картинку оживили магией. И страницы спаяли ею же. А если так, то было что-то, что хотели спрятать и от своих. Или спрятали до того, как книга попала в тихую закрытую библиотеку.
Что?
Любопытство — страшная вещь. И я поискала взглядом что-то, что могло бы пригодиться… пустая кофейная чашка? Чернильница? Нож для бумаг? Нет, когти у меня поострее будут, но…
Девица прикрыла глаза. А если…
Я позволила силе коснуться ее, легонько, знакомясь. Так и есть, задрожали нити старинного заклятья, невероятно сложного и прекрасного в этом… сколько накручено. Завитки-завитки-завиточки… будто хищный цветок пророс из страниц. Расправил лепестки и… и аккурат над ямкой и расправил, будто чего-то поджидая.
Я даже знала, чего именно. И очень надеялась, что кровь моя, пусть и измененная, подойдет. Всего-то каплю выдавить. Золотистую такую, насыщенного цвета. Она ушла в страницы, и девица на камне забилась в притворных конвульсиях, а страницы таки раскрылись.
Прелесть ты моя!
И что у нас здесь?
Хрупкий пожелтевший лист папиросной бумаги.
Сила есть неотъемлемая часть живого существа, она целиком происходит из его души, являясь ее естественным продолжением. И потому любое внешнее вмешательство в естественное развитие способностей влияет в конечном счете и на физическое становление, и на разум ребенка.
Запись была сделана аккуратным бисерным почерком.
Буковки махонькие, что жуки, друг за друга цепляются, и мне приходится склоняться над книгой, чтобы разобрать слова.
Мама старалась.
Я узнала бы этот почерк из тысяч похожих… буква «а» похожа на улитку, а хвост у «д» тянется так низко, что задевает следующую строку, добавляя путаницы.
Вследствие чего нельзя считать процесс так называемого мягкого изъятия силы всецело безопасным. Совет будет недоволен, как и И…
Одна буква, но как аккуратно выписана.
Речь, полагаю, о его величестве Императоре Третьей Ромейской Империи.
Однако с нашей стороны было бы глупо закрывать глаза на возможные последствия и тем более использовать процедуру массово, не изучив до конца, чем она обернется для донора и, что важнее, реципиента.
Любопытно.
То есть я знала, что родители мои работали на корону, но чем именно они занимались… я спрашивала, но бабушка обычно избегала ответа.
Мол, секретность.
И я понимаю почему…
Ф. меня поддерживает. Он — то исключение, которое лишь подтверждает общее правило, но не дает возможности его обойти. И пусть его феномен изучен настолько, насколько возможно с учетом наших малых знаний о силах высших, все равно остаются вопросы.
Мой Н. со мной категорически не согласен. Он, как и его отец, и моя дорогая свекровь, затеявшая это дело, уверены, что мы стоим на пороге величайшего открытия, которое позволит сделать мир лучше. А меня мучают сомнения.
Я подозреваю, что рабочие записи будут уничтожены, а личные изъяты и тоже уничтожены, причем вне зависимости от результатов эксперимента. Я не знаю, что именно движет мной. Возможно, это Ее вмешательство. Но кто бы ни читал эти строки, знай, я действительно верила, что мы ищем выход для всех, что цель оправдывает средства, а будущее стоит толики потраченных сил. Но жертв становится больше, и Ей это не по нраву. Боги не любят, когда люди пытаются повторить их чудеса.
И я понимаю. Небось сами люди патенты придумали, пытаясь защитить свои изобретения, а божественные чудеса чем хуже? Главное, что я не спешила читать.
Держала лист, такой хрупкий и нежный, и думала, что если поднести его к свече, он вспыхнет.
И осыплется пеплом.
Скроет старые тайны, которые могут повредить мне самой. Надо ли мне знать?
Надо.
Идея принадлежала моему свекру. Он неплохой человек, особенно учитывая силу его и происхождение, однако при этом он убежденный последователь теории социальной регуляции. Сила, принадлежащая социально нестабильному элементу, является потенциально опасной, а потому изъятие ее и передача тем, кто полезен Империи и по странной прихоти судьбы этой силы лишен, лишь укрепит безопасность, усилит корону и власть И.
Идея.
Во всем виновата именно идея.
Такая простая, такая, мать его, притягательная. И не верю, что дед так просто поддался этой идее… он ведь должен был понимать… осознавать… и что в итоге?
Он долго собирал информацию.
Он нашел эту проклятую книгу, в которой был описан схожий обряд. И ему удалось подвести под него теоретическое обоснование. Первые эксперименты, проведенные на заключенных, дали результат. Правда, недолгий: донор умер к вечеру, а реципиент спустя сутки лишился разума. Однако и этой малости было достаточно, чтобы нам дали разрешение на полномасштабное изучение проблемы.
Мать его…
И еще покрепче, теми душевными словами, которыми выражаются не только конюхи, но и иные люди, пребывающие в состоянии глубокого душевного волнения.
Вот как я сейчас.
Идея… в ней дело. И еще в умении эту идею правильно подать. Как же… берем тех, кто происхождением не вышел, но силу имеет. К чему она, такая притягательная и опасная, дурному сословию? Они, даже получив образование, остаются ненадежны.
Продажны.
Все это знают… все об этом говорят… то ли дело старая аристократия. Детей слабосильных рождается немало, а вот получи они чужую, и сразу проникнутся любовью к Империи и Императору, и ринутся служить, укрепляя рубежи и что там еще крепить надо.
Я понимаю. Заманчиво. Настолько, мать его, заманчиво, что и целителей, играющих с чужой жизнью, простить можно… и… нашлись те, кто поддержал. Не получится? Ничего… никто не заметит небольшой убыли в низах. А вот если выйдет… это ж какие откроются перспективы!
Руки дрожали.
Я… я любила своих родителей, но впервые, пожалуй, за долгое время меня посетила крамольная мысль, что, возможно, они заслужили свою смерть.
Никто из следующей группы доноров не прожил более двух недель, хотя изначально после ритуала все чувствовали себя удовлетворительно. Одновременно с их гибелью у реципиентов начался процесс отторжения заемной силы. Душа уходила полностью. И работу пришлось остановить.
Я настаивала на полном прекращении экспериментов, однако мои свекр и муж были уверены, что дело в техническом несовершенстве обряда.
Помимо изъятия необходима была сегрегация.
Результатом исследования стали несколько вариантов обряда, некоторые из них были столь отвратительны, что мы с мужем впервые за всю жизнь разругались. Тогда же у меня состоялся крайне неприятный разговор со свекром. И я поняла: он не остановится. Сколько бы людей ни погибло, он не остановится. Не потому, что он плохой человек, отнюдь, он добр и заботлив, но… он давно видит в наших подопытных лишь расходный материал.
Мне нужен матушкин дневник.
Проклятье.
Не этот краткий пересказ, но именно дневник или лабораторный журнал, максимально подробный, развернутый и… изъятый. Если вовсе не уничтоженный.
Хотя подозреваю, что эти эксперименты, несмотря на всю их отвратительность, сочли слишком важными, чтобы просто предать забвению. И…
Святой престол был в курсе?
Нет, они не лезут в дела мирские, если эти дела не затрагивают основ мира. А получается, что как раз-то и затрагивают…
Спрошу.
Не та тайна, которую я готова держать в себе.
На некоторое время меня отстранили, правда, после вернули вновь. Клятва держит прочно, но… уже несколько дней я чувствую в себе желание исповедаться, хотя бы бумаге. И это значит лишь одно — мое время на исходе. Я солгу, сказав, что не боюсь. Но и искать спасения не стану.
Третья группа продержалась чуть дольше. Знаю, что была четвертая и пятая. Шестая, которая почти позволила убедиться в успехе, прежде чем все вновь повторилось. И меня привлекли к работе вновь. Как же, им удалось создать рабочую схему, но она нуждалась в доработке.
Моя специализация — тонкая энергетика. И привлекать другого специалиста неразумно.
А еще десять причин, которые никто не доверит бумаге. Полагаю, не обошлось без дедушкиного вмешательства, а может, и бабушка подсобила, помогла уговорить упрямую женщину, которая не понимает, что служба короне важнее каких-то там предрассудков.
Мораль?
Она другим нужна.
Может, поэтому бабушка не позволила мне учиться в Академии? Нет, она отнюдь не запрещала, понимая, что прямой запрет, скорее всего, возымеет действие обратное желаемому, но…
К чему мне тратить свое время?
Дар нестабилен.
Да и неужели я и вправду желаю служить во благо Империи? Это, безусловно, почетно, но… у наследницы древнего рода найдутся занятия куда как более интересные.
Я вздохнула.
Меня оправдывает, сколь понимаю, лишь моя юность и некоторый идеализм, присущий возрасту. Я вернулась. Я и вправду надеялась, что смогу помочь, что сумею понять, в чем же они ошибаются, если вовсе ошибаются. Эксперимент ведь идет, вне зависимости от моего согласия…
Идет, мать его.
Бежит вприпрыжку. И злости не хватает…
Мне удалось разработать некоторые зелья, в значительной мере облегчающие процесс передачи. Кроме того, мы обнаружили, что использование накопителей в качестве временного хранилища силы снижает болезненность адаптации для реципиента. Все-таки тело на физиологическом уровне не всегда готово было поглотить силу.
В восьмой группе мы добились устойчивого улучшения состояния доноров после изъятия. Люди осознавали себя, понимали произошедшее, однако при этом не испытывали серьезных душевных страданий. За три контрольных месяца в группе не наблюдалось ни одного случая суицида или даже попытки оного. Более того, пациенты в беседах с целителем признавались, что чувствуют себя вполне удовлетворительно. Отмечены лишь некоторая сонливость, жалобы на боли в области сердца и увеличение печени, что, впрочем, было исправлено соответствующими настоями.
Полученное вознаграждение согласно опросу доноров, оказалось достаточным и удовлетворяющим все их нужды. И пожалуй, именно это поразило меня больше всего. Люди готовы были просто продать свой дар.
Меня это не то чтобы поразило. Скорее уж продать свой… вот если бы чужой, тут желающих, полагаю, найдется еще больше.
Почему-то вспомнился поселок на берегу моря.
Сколько бы заплатили за ярко выраженный темный дар, как у смуглокожей малышки? Надо будет поинтересоваться ее именем, так, порядка ради.
А если девочек две… Состояние заработать можно.
С реципиентами дело обстояло много сложнее. Если у доноров каналы после изъятия запечатывались, то у реципиентов они просто-напросто отсутствовали. Именно поэтому сама передача энергии была болезненна настолько, что у части наших подопытных, несмотря на все усилия, наступала смерть в результате банального болевого шока.
Наш добрый мейстер Виннерхорф…
И он участвовал? И почему я не удивлена.
…предложил вводить пациентов в некое подобие искусственной комы. И уже после производить постепенную пересадку, используя накопители в качестве альтернативы естественному вместилищу — странно, что явных анатомических различий между одаренными и неодаренными не обнаружено. Таким образом происходило медленное создание каналов в теле. Сила привыкала к новому обиталищу, а душа — к чужой силе.
В какой то момент нам показалось, что процесс если и не достиг совершенства, то однозначно на пути к нему. Ведь оставались какие-то мелочи.
Какие-то…
Где они проводили опыты? В столице? В лаборатории, оборудованной Короной? Под чутким присмотром… или здесь? Ведь в родовом особняке изрядно места, хватит и для подопытных, и для…
И как с этой историей связаны убийства?
Они умерли в течение недели, и реципиенты, уже отправившиеся по домам, и доноры, которые начали осваивать основы магического искусства. Все случаи смерти выглядели естественно: у одних просто останавливалось сердце, у других случился тромб, у третьих происходило обширное кровоизлияние в мозг. Кто-то погиб от почечной колики или же от такой малости, как вишневая косточка, попавшая в дыхательное горло. Помню, что одного мужчину, страдавшего пристрастием к выпивке и избавившегося от пагубной этой привычки, переехала телега. Причем возница утверждал, что не видел несчастного, что тот буквально возник перед повозкой.
Будто сам мир и боги противились науке.
Я перевернула лист.
Сложно читать, хотя и привыкла я к почерку. Полупрозрачная страница, мелкая чужая тайна, которую матушка спрятала в единственном по-настоящему надежном месте. Зато теперь понятно, почему из дому вынесли все.
Бабушка знала.
Однако это никак не повлияло на планы моего свекра. Он пребывал в убеждении, что мы просто чего-то не учли. И даже председатель коронной комиссии, задачей которого было оценить возможность продолжения проекта, поддался этой убежденности.
А еще отступление было сродни признанию в том, что все эти смерти — зря. Ни смысла, ни… и коронная комиссия вкупе с председателем не любила признавать ошибки.
Недоработка же — дело обыкновенное.
Именно тогда к делу привлекли Фердинанда. Он успел зарекомендовать себя как блестящий теоретик, чьи работы заставили пересмотреть отношение к магическому искусству. Некоторые его идеи, без сомнения, гениальны. И оттого вдвойне больнее осознавать, что он стал лишь тенью себя самого.
Здесь я могла бы поспорить с матушкой. Колдунов много, есть посильнее, есть послабее, но… что-то не слышала, чтобы кто-то из них рвался перевороты в науке устраивать.
Однако с дядей стоит поговорить.
Я была против. Я понимала, насколько мы все увязли в этом деле, и как бы пафосно ни звучало это, я чувствовала кровь на своих руках. И я не желала, чтобы кто-то еще стал жертвой этой гениальной задумки. Но мой свекор полагал, будто вправе распоряжаться своими детьми.
Он просто призвал Фердинанда и поставил его в известность. Он передал записи. Чертежи. Все, что у нас было, велев изложить свои мысли.
В тот вечер Фердинанд поссорился с отцом и братом. Он кричал. И не стеснялся в выражениях. И был во многом прав. Но именно тогда, пожалуй, я сполна осознала, как виновата.
Ай, виновата или нет, но эксперимент продолжился.
Я так думаю. И следующие строки убедили меня в собственной правоте.
Следующую группу набирали исключительно из добровольцев. Они заключали договор, в котором и оговаривались все возможные проблемы.
А составлял его, не сомневаюсь, Аарон Маркович, поэтому проблемы были описаны пространно и тем занудным языком юриспруденции, который для большинства хуже иностранного.
Им щедро платили, и для многих этого было достаточно. Признаюсь, я с самого начала полагала, что люди эти обречены, но, к стыду своему, и не пыталась отговорить их, решив, что каждый сам делает свой выбор. Каждый кандидат был обследован и, при наличии серьезных заболеваний, не поддававшихся коррекции, исключен. Правда, таких было немного. Мы уже знали, что наличие дара благотворно сказывается на здоровье его обладателя. Среди доноров почти не находилось людей, которых можно было бы назвать непригодными. В то время как подыскать подходящих реципиентов оказалось крайне сложно. Из десятерых желающих годен был лишь один. Ко всему согласно пожеланию Фердинанда мы подбирали пары по принципу максимального сходства, учитывая пол, возраст, положение и состояние здоровья.
Фердинанд внес коррективы в ритуал. Я не знаю, какие именно, ибо к этому времени меня допускали лишь к малой части разработок, впрочем, не меня одну. Полную картину видели лишь мой свекор, супруг и Фердинанд. Даже моя свекровь, человек, пользовавшийся полным доверием, не знала многого.
А лист-то подходил к концу.
И почему-то меня это несказанно тревожило.
Первая стадия прошла отлично.
Процедура изъятия была отработана, разве что согласно задумке Фердинанда оно было двойным. Его мысль оказалась на удивление простой: нельзя взять, не дав ни чего взамен. И изымая кусок души, мы должны что-то оставить, к примеру, кусок другой души. Таким образом у реципиентов образовывалось первичное пространство для размещения энергии, а рана в энергетической структуре доноров закрывалась сходным по свойствам материалом.
И как ни удивительно, но это сработало.
Значительно снизились болезненные ощущения у реципиентов, тогда как у доноров они возникли, но не в той степени, чтобы обеспокоить. Нам не пришлось применять морфий, да и целительские настойки, снижавшие уровень общей тревожности, не пригодились. Это было сродни чуду.
Именно тогда мы, кажется, и начали думать, что на этот раз все действительно получится.
Год.
Мы год держали их в поместье, устроив в восточном крыле…
А после в этом самом крыле прошел глобальный ремонт, о котором бабушка сказала, будто бы был он исключительно маминой прихотью. Мол, устала она от древней обстановки.
Мы ежедневно осматривали их.
Проводили долгие беседы. Мейстер Виннерхорф оценивал состояние здоровья. И корректировал, если возникала подобная надобность. К счастью, возникала она весьма редко, поскольку обе группы демонстрировали отличное здоровье. Лишь однажды кто-то всерьез отравился устрицами.
Единственное, на что жаловались обе группы — чужие сны.
Они так и говорили, мол, чужие.
Но объяснить, как именно определили принадлежность сна, не могли. Они и сами терялись, стоило начать задавать вопросы. Лишь твердили, мол, сон чужой. Не кошмары, отнюдь. Не некие важные, несущие скрытый смысл видения. Но просто лишь сны. Порой их и содержание люди затруднялись пересказать, иные и не помнили, но меж тем пребывали в твердой убежденности, что сны чужие.
Впрочем, поскольку никто из обеих групп сим фактом не встревожился, — снотворные избавляли и от снов, и от неловкости по пробуждении, в которой мне призналась М., женщина пожилого возраста, решившаяся на эксперимент из желания помочь внукам, — мы сочли подобное побочное действие вполне допустимым.
Почему мне все это не нравится?
Наверное, потому, что если бы их чудесный эксперимент увенчался успехом, листок бы не спрятали в древней книге. Отнюдь.
Секрет или нет, но род бы получил награду. Признание. И высочайшую благодарность, пользы от которой немного, но вот к положению она бы обязывала. Да и Империю ждали бы перемены, пусть сперва незаметные, но…
Все было тихо. Обыкновенно. И статистика рождения одаренных не изменилась, как и не возникали случаи удивительного исчезновения дара…
Я посмотрела на окно. Ночь. Снег. Небо, что разодранная подушка, из которой сыплется мокрый свалявшийся пух. Он грязен и неприятен даже издали, а еще пахнет дурно. И я заставляю себя вернуться к листку.
Свекор готовил отчет для высочайшей комиссии. Он был счастлив, он был уверен, что совершил открытие, которое увековечит его имя в веках.
Вот, значит, в чем дело.
У всех нас есть маленькие слабости. Я вот к деньгам неравнодушна, если не сказать больше, а дедушке славы не хватало. В веках.
И всенепременно в учебники войти. Без этого и жизнь не мила, а… остальное не важно.
Интересно, я тоже такой стану? Со временем? Буду готова за определенную сумму убить, продать… впрочем, я и сейчас готова, не стоит кокетничать. Просто сумма должна быть такой, чтобы окупить все, включая душевные терзания.
Плохо?
Отвратительно даже… в монастырь, что ли, съездить, помолиться? Или не поймут-с?
Назад: ГЛАВА 42
Дальше: ГЛАВА 44
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий