По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 39
Дальше: ГЛАВА 41

ГЛАВА 40

Утро.
Я ненавидела утро раньше, ибо тяжелый гонг возвещал о начале нового дня, а Гюнтер распоряжался подавать завтрак. И мне приходилось спускаться, даже если я только-только легла.
Еще я ненавидела утро, поскольку завтрак накрывали в столовой.
Вишневые панели. Шелковые обои с давно вышедшим из моды рисунком. Позеленевшая бронза герба, закрепленного на стене. Стяги, которые добавляли торжественности, напоминая о величии рода… зачем это было делать именно в столовой?
Но больше всего меня раздражал длинный стол из мореного дуба. Он растянулся на всю комнату, и садясь во главе его, — порядок требовал подчинения — я чувствовала себя… обманщицей?

 

Глава рода? Какого?
Столовая пуста, и только вышитые золотом гербы поблескивают на спинках стульев этакими намеками. Мол, не осталось рода, а те представители его, которые уцелели, разве достойны того, чтобы сидеть за этим столом? И сама я… занимаю кресло, но по праву ли…
Сопливый инквизитор был далек от сомнений. Вильгельм устроился на кресле, явившись к завтраку все в том же халате, уже изрядно мятом и обзаведшимся выводком пятен… и кажется, на рукаве халат прожгли, а слева вывернули те самые мерзопакостные капли, которые мейстер прописывал от простуды.
Был Вильгельм мрачен. Глаза его покрасневшие слегка гноились. Из носа текли сопли, которые он незатейливо вытирал то салфеткой, плевав на монограмму и, что куда сложнее, накрахмаленную ее жесткость, то рукавом. Время от времени он шмыгал. Чихал. И начинал трясти головой…
Монк устроился подальше и выглядел мало лучше. А вот Диттер был бодр.
Халаты надо забрать, а то у наших гостей странные представления о приличиях. Но этот хотя бы сопли не подтирает, но тихо дремлет над утренней овсянкой.
Яичница с винным соусом. И взбитое с лимонным соком масло к булочкам. Кунжутная паста и традиционный бекон, который получился воздушным, хрустящим. Свежий хлеб, слегка неровный и влажноватый на срезе…
А они не едят. Это зря.
— Все это дурно пахнет. — Вильгельм в очередной раз хлюпнул носом и, зачерпнув ложку вязкого варева, украшенного россыпью ягод, сунул в рот. Проделал он сие с видом мученическим, хотя по себе знаю, овсянка получилась вполне приличная. — Как-то… одно дело, когда кто-то возомнил себя пупом мира… силу там… власть… это я понимаю. А вот затевать игру, чтобы кто-то наследство получил…
— Думаешь, случайность?
— Скорее попытка объединить одно с другим… — Вильгельм зажмурился и содрогнулся всем тощим своим телом. А ведь у него жар, вон, вспотел весь… и что нам делать? Нового инквизитора вызывать, заявив, что старый сломался? Или ждать?
— И это плохо, — произнес он осипшим голосом. — Потому что значит, ублюдок не безумен… не в той степени, чтобы возомнить себя новым божеством… он знает, что делает… прекрасно понимает… и следы заметать приучен…
Громкий чих прервал речь. И Вильгельм закрыл салфеткой лицо, силясь справиться с новым чихом.
— Он… ему нравится играть… да… ты показал ей, что вчера нашли?
— Нет.
— Зря… чем вы занимались? Переспали? — а вот этот вопрос его даже несколько оживил.
— Нет, — сухо ответил Диттер.
— Ну и зря, — новый чих и вздох, тарелка с овсянкой, сползшая к краю стола. А между прочим, сервиз исторический, изготовленный по особому заказу моей прапрабабки… в теории небьющийся, но вдруг да чары за столько лет развеялись?
— Голова не работает… — пожаловался Вильгельм, поднимаясь. И Монк торопливо подставил ему плечо. — А вы… наведайтесь к скорбящим родственничкам… послушайте… эту бабу не трогайте, а то ж спугнете мне…
— А если сбежит?
— Не сбежит. — Вильгельм тряхнул головой и громко икнул. — Куда ей бежать… она ведь уверена, что все удалось… да… знает она навряд ли много, но если возьмем, основной фигурант занервничает. Так что не трогайте пока, а мне… отчитаться надо… глава ордена нервничает… хорошо ему там… сидит толстой жопой в красном кресле и нервничает… у меня, между прочим, простуда… ненавижу простывать… и городок ваш тоже… и вообще я в отпуск хочу… а он нервничает…
Ворчание это стихло, лишь когда Вильгельм удалился из столовой.
— Он редко болеет, — Диттер сунул в рот перепелиное яйцо, закусив чесночным соусом.
А соус кухарка делает непревзойденной остроты.
— Запей, — я протянула стакан молока, которое традиционно подавали к завтраку, хотя не припоминаю, чтобы кто-то в этом доме хоть когда-то пил молоко.
Но вот, пригодилось. И по спине похлопала. Заботливо подвинула тарелку с овсянкой и велела:
— Ешь.

 

Брючный костюм темно-винного цвета смотрелся несколько вызывающе, но я крепко подозревала, что, даже примерь я траурное платье длиной в пол, мне не обрадуются. А если так, то к чему изменять привычкам?
Костюм был выписан из столицы. Паутинный шелк. Изящная вышивка. И крохотная шляпка с вуалью, усыпанной фианитами. Брюки широки и на первый взгляд напоминают юбку, но… мне всегда нравилось шокировать наше застывшее в веках общество.
Черная сумочка. Капля духов. Алая помада, оттенившая цвет глаз… и Диттер в заношенном своем костюме, похожий на бедного родственника. Правда, на сей раз из образа несколько выбивалась трость. Наборная. С набалдашником в виде птицы, расправившей крылья. Когти птицы впились в человеческую голову, исполненную с высочайшим мастерством. Искаженное мукой лицо, раззявленный в немом крике рот и пробитые птичьими когтями глазницы…
Помнится, в оружейной комнате что-то такое было.
— Я на время, — смутился Диттер, прижимая трость к груди. — Просто… иногда револьвера недостаточно, а…
Точно, ее мой прапрадед приобрел.
То ли артефакт редкостный, то ли просто уродство восхитило, но если Диттеру нравится, пусть забирает. В этом доме полно древнего хлама, который просто-напросто некому оценить по достоинству.
— Это вишлесская гибкая трость, — кажется, мое молчание было воспринято вовсе не как согласие. — Я думал, их почти не осталось после мятежа углежогов…
Он что-то сделал, и трость, до того толстая, увесистая — теперь я ее вспомнила распрекрасно — стала мягкой. Она стекла на пол, превращаясь в змеиный хвост, перетянутый характерного вида кольцами. Да такой плетью хребет можно перешибить с одного удара.
— Забирай… — мне в голову пришла гениальная на первый взгляд идея. — Насовсем… но с одним условием…
Все-таки мужчина, одетый подобным образом, подрывает мою уверенность в себе. И на душевном спокойствии дурно сказывается.
Несколько мгновений я имела удивительнейшую возможность наблюдать, как жадность в человеке борется с гордостью… и все-таки побеждает.
— Я все верну, — сказал Диттер, занимая место рядом с водительским. И трость свою к груди прижал. И птицу, крылья которой изгибались, погладил… а ведь получается своего рода эфес, прикрывающий запястье и пальцы… и все равно с виду эта штука на редкость неудобна.
Но что я в оружии понимаю?
— Конечно… — и я сочла за лучшее сменить тему беседы. — Так что вы там вычитали…

 

Давным-давно, когда чуждый мир раскрыл объятья, принимая белолицых людей, так уверенных в своем превосходстве над дикарями, равновесие было нарушено. Может статься, конечно, что нарушено оно было много раньше. В те далекие времена о таких глобальных вещах не больно-то задумывались, предпочитая существование простое и незамысловатое…
Были боги.
Были люди.
И были те, кто доводил божественную волю до простых смертных. А поскольку богов имелось много, то и жрецов всяких было не меньше. И вот их изучению и посвятил свою жизнь скромный монах. Конечно, записи его отличались редкостной предвзятостью, были многословны и порой лишены сути, которую с лихвой заменяло осуждение, но…
Средь многих культов той земли его привлекли два.
Кхари, красной богини, не знающей жалости, и ее темного брата и отражения, бога, чье имя не рисковали произносить вслух, ибо был он тьмой истинной…
— Адепты полагали, будто богиня, родившаяся из капли крови тьмы, ослабила ее и лишила бога возможности воплотиться в мире.
Машину не только доставили, но и вымыли — не представляю, как я буду обходиться без Гюнтера, а ведь он не становится моложе…
— И что она не просто завладела этой силой, но и разделила ее со смертными женщинами…
Что оскорбительно для божества, полагаю.
— Их цель — отыскать тех, кто нарушает естественный порядок вещей. Они возвращают украденное, и когда последняя капля силы покинет человеческое тело, Безымянный возродится…
И полагаю, вознаградит верных слуг своих немыслимыми богатствами…
— …и уничтожит мир.
А вот это неожиданный финал.
— Что, совсем? — уточнила я.
А Диттер кивнул.
— Какой тогда в этом смысл?
— Он прервет цепь превращений, освободит тех, кто наказан великим колесом Судьбы. Он даст покой заблудшим душам. Уймет боль и отчаяние, позволит забыть о потерях…
Ясно.
Извращенное учение о великом покое, который наступает после смерти. И… кажется, я бы не слишком этому покою обрадовалась. Во всяком случае, нынешнее мое состояние нравилось мне куда больше.
Начать мы решили с Патрика.
Во-первых, с его семейством я худо-бедно была знакома, во-вторых, жил он ближе остальных. Дверь нам открыли и пригласить изволили, пусть и пытались донести мысль, что хозяев нет дома, но инквизиторская бляха заставила переду мать.
Нас проводили в гостиную. И оставили ждать.
А место изменилось. Исчезла фривольная статуэтка фарфоровой девицы, которая приподнимала юбки, демонстрируя стройные фарфоровые ножки, и ее подружки, почти уронившей корсет. Пропали окурки из фикуса. И сам он стал выглядеть куда бодрее. Выветрился запах табака.
Имелась у Патрика отвратительная привычка не ограничивать себя пределами курительной комнаты, и приятелям он, пожалуй, позволял куда больше, нежели следовало.
Но… Его дом. Его правила.
Я коснулась скрипучей ткани, но садиться не стала. Зевнула, прикрыв рот ладонью. Поскребла коготком новую статуэтку — молящегося монаха, чья макушка сияла слишком уж ярко, чтобы поверить, будто отлита она из золота.
Так и есть, монах оказался позолоченным.
— А вы по-прежнему не желаете оставить нас в покое, — матушке Патрика категорически не шел этот оттенок черного. А может, дело было не в оттенке, но в том, что бумазейное платье, скроенное явно на другую фигуру, подчеркивало слегка оплывшие формы.
Некогда она была красавицей.
Длинная шея. Горделивая осанка… и не подумаешь, что была фрау певицей, и отнюдь не храмового хора.
— Что вы, как можно забыть семью моего дорогого друга…
Она поморщилась.
А пудры не пожалела, прикрывая слишком уж здоровый для скорбящей особы румянец. Но это ладно, пудру я понять могу, не всем же повезло с цветом кожи, однако мушку-то зачем цеплять? Над губой. И в форме звездочки. Мушки давно уже не в моде.
— Настолько дорогого, что вы даже соболезнований выразить не соизволили? — ядовито поинтересовалась фрау Мунц, присаживаясь на низенький диванчик. И платье задралось, выставив круглые сдобные коленки, обтянутые полупрозрачными чулками.
— Зато теперь я лично явилась, — я прижала к глазу платочек, надеясь, что вид у меня в должной мере скорбящий. — И мне интересно, что произошло?
Смотрела фрау Мунц не на меня, но на Диттера, который сидел тихо, обнимая уродливую свою тросточку. И крылья птицы поглаживал, и вообще складывалось престранное впечатление, будто мысли инквизиторские витают где-то далеко.
— Мне… неприятно об этом говорить.
— Что ей понадобилось, maman? — Сестрица Патрика пошла в отца, что, следовало признать, было на редкость неудачным вариантом распределения крови.
Была она низкоросла. Полновата. И напрочь лишена и толики очарования. Круглое личико, пара подбородков. Пухлые щечки, которые мило сочетались с утиным носиком. И словно в противовес ему — тонкие губы. Она говорила тонким визгливым голосом, повышая его к концу фразы.
— Когда вы оставите нас в покое? — Она обняла матушку, прижавшись губами к щеке ее, и фрау Мунц нервно дернулась. — Маме плохо! А вы все не желаете…
— Что здесь происходит?
А вот и братец, ставший наследником.
Строг.
Серьезен. И очки в роговой оправе усугубляют общее впечатление редкостного занудства. А уж эти поджатые губы, вздернутый вялый подбородок… и корсет, который явно обрисовывается под слишком тесным пиджаком.
Клаус любил поесть, но в отличие от Патрика эта любовь находила отражение в пухлом его теле. Его фигуре недоставало изящества и какой-то завершенности, что ли? Плечи были чересчур уж широки, подозреваю, благодаря ватным подкладкам, талия — объемна, а бедра по-женски округлы.
— Дознание идет, — Диттер прислонил трость к креслу.
— И чего именно вы дознаетесь? Дорогая, пожалуйста, распорядись, чтобы чай подали…
— Ты собираешься…
— Быть вежливым, — а голос-то стальной, и сестрица кривится, но встает.
Колокольчик я слышу. И распоряжения, которые она отдает в рожок тонким обиженным голосочком. И смотрю на нее, гадая, она вообще в курсе происходящего? Мы не общались… она была моложе. То есть тогда, лет семь тому назад, когда я только-только познакомилась с Патриком, сестрица его была еще ребенком. Некрасивым. Избалованным. Способным упасть на пол в рыданиях… но ребенком. А вот в этой девушке не осталось ничего детского. Кроме разве что привычки оттопыривать нижнюю губу и хлопать ресницами.
Я изучала ее. А брат Патрика — меня.
— Зачем вы явились? — повторил он свой вопрос. — И не стоит лгать… в смерти Патрика нет ничего… такого, что привлекло бы внимание инквизиции. Обыкновенное…
— Самоубийство? — тихо поинтересовалась я.
От него пахло лабораторией. Вот знакомая вонь окалины, которая имеет обыкновение впитываться в шерсть, и выветрить этот запах, как и едковатый смрад некоторых особых реактивов, практически невозможно.
Кисловатая нота вытяжки белодонницы. И с нею — запах жженого пера. Или кости?
Поджатые губы. Пальцы стучат по подлокотнику кресла. Матушка прикрыла глаза, делая вид, что мыслями она далеко и вообще присутствует лишь потому, что манеры ее не настолько плохи, дабы проигнорировать гостей, пусть и столь неудобных.
— Увы… и… да, я знаю, что вы думаете… с нашей стороны было не слишком красиво скрывать его смерть. Однако, полагаю, вы, как никто другой, способны понять, насколько дурно сказываются некоторые новости на… скажем так, финансовых перспективах семьи. Я собирался заключить ряд сделок… и мне не нужны были слухи… никакие слухи…
— Заключили?
— О да, — Клаус улыбнулся и, готова поклясться, эта улыбка была вполне искренней. — И надеюсь, в самом скором времени мои старания окупятся с лихвой. Что же касается брата, то… Патрик не был способен на самоубийство… — Клаус сцепил руки на животе. А на пальце яркое пятнышко киновари. Кто ж с ней работает без перчаток-то? — И да, еще полгода тому назад я первый бы с вами согласился.
— Дорогой, мы вовсе не обязаны отчитываться, — подала голос матушка.
— Если дознание действительно идет, то обязаны… вряд ли Святой престол заинтересовала бы такая малость, как смерть несчастного безумца… — и выразительный взгляд.
А ведь он, помнится, был влюблен в меня. Младший неуклюжий братец старого приятеля, запинающийся и краснеющий, вздыхающий тайком, следящий за каждым шагом. Он держался поодаль, не смея приблизиться. И кажется, негодовал, глядя, как вольно обращается со мной Патрик.
Когда он понял, что мы переспали? Не знаю. Может, следил… может, Патрик проболтался, он никогда не умел хранить тайны. Главное, что меня обдали презрением, а любовь… нет, в ненависть она не переродилась.
— Патрик был слишком невоздержан в связях, — о, сколь выразительный взгляд, правда, к совести он зря взывает, ее у меня отродясь не было. — И подхватил болезнь крайне дурного свойства.
Всхлип фрау Мунц.
Подозреваю, она и раньше актрисой была так себе, а теперь и вовсе подрастеряла остатки таланта.
— Возможно, если бы он сразу обратился к целителям, исход был бы иным… но увы, Патрик всегда отличался невероятным легкомыслием. Он предпочел не замечать некоторых симптомов… а мы… лишь когда Патрик стал вести себя… странно…
— Он совсем обезумел! — взвизгнула сестрица. Она прижала ладони к лицу, отчего рот ее приоткрылся, а глаза почти исчезли за холмами щек. — Он… он заявил, что я потаскуха! Он ко мне приставал…
— Дорогая, не думаю, что Святому престолу интересны такие детали…
— Мой брат медленно лишался разума… он делался пуглив… и гневлив… однажды бросился с кулаками на лакея, избил его… потом раскаивался, выписал чек на сотню марок… потом разделся и бродил по дому голым… или вот сидел в своей комнатушке, боясь выглянуть за порог… он твердил, что его убьют.
— Кто?
— Фантазия, полагаю, — Клаус дернул плечом. — Я пытался с ним говорить, но он лишь смеялся, повторяя, что я слишком благопристоен для подобных фантазий… а потом стал называть меня другим именем.
— Каким?
Пальцы Диттера лежали на раскрытых крыльях, будто дознаватель опасался оставлять чудесную трость свою без присмотра.
— Амадей… Вольфганг… Хельмут… еще какие-то… всякий раз разные. К тому времени мы уже поняли, что он безумен, но не осознавали насколько… мы пригласили целителя… именно он сказал, что происходит.
— И что же? — не удержалась я.
— Ореховая гниль, — Клаус поморщился. — К сожалению, в той запущенной стадии, которая не поддается излечению. Его смерть была вопросом времени… и да, я собирался отправить его в лечебницу. Что бы вы там себе ни придумали, но мне не было нужды избавляться от брата. Заболевание подобного рода — достаточный повод, чтобы объявить его недееспособным.
— Дорогой, никто не…
— Помолчи, мама, пожалуйста, — и снова этот жесткий тон. А ведь матушка и вправду замолкает. И сестрица Патрика сидит тихонечко, так и держится за щеки, будто не понимая, что дальше делать с этой-то гримасой.
— У меня есть соответствующее заключение… и да, мы подобрали вполне пристойное заведение, где Патрик мог бы провести последние месяцы своей жизни. Моя вина лишь в том, что я доверился сестре-сиделке, позабыв, что слабость моего брата сменяется приступами гнева, когда Патрик становится невероятно силен. Я не знаю, что произошло… вероятнее всего, эта женщина не успела дать ему морфий… по глупости ли, по недомыслию… она утверждала, что Патрик спал и в целом был спокоен. И она находилась рядом. Задремала…
Клаус повернулся к окну.
Вялая линия носа. Чуть обвислые щеки и губы полные, капризные, такие девицам идут, но никак не мужчинам. Подбородок скошенный и шея с выпирающим зобом.
Он не уродлив. И вполне способен составить неплохую партию, особенно сейчас, когда взял в руки бразды правления семейным состоянием.
— Он очнулся. И выбрался из комнаты, заперев ее на ключ… он ушел… и нашли его на конюшне… он повесился на вожжах…
Или его повесили. Кто? И зачем? И… вопросов у меня больше, нежели ответов.
— Могу я осмотреть комнаты, принадлежавшие вашему брату? — поинтересовался Диттер, поднимаясь.
— Нет… Боюсь, нам было слишком тяжело находиться там… поэтому мы сделали ремонт.
А чай все-таки подали, хотя и с опозданием.
Назад: ГЛАВА 39
Дальше: ГЛАВА 41
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий