По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 38
Дальше: ГЛАВА 40

ГЛАВА 39

Дом я покидала задумчивой.
И чем больше думала, тем меньше происходящее мне нравилось. А дождь зарядил снова, долгий, на редкость занудный.
Вымокла я изрядно.
А в подземном ходу еще и пыли набралась. И почему-то совсем не удивилась, обнаружив в лаборатории Диттера. Устроившись на диванчике, он читал весьма зловещего вида книгу. Темные страницы. Кожа. И, кажется, кровь… тянуло от нее тьмой, но дознавателя это не пугало.
— Прогулка удалась? — поинтересовался он.
— Прогулка?
— Или ты все это время в шкафу пряталась? — легкая насмешка и… ему бы возмутиться, тогда бы и я возмутилась, заявив, что вовсе не обязана отчитываться перед Святым престолом о делах своих. И мы бы поругались и…
А он издевается.
— Увы… — я попыталась снять с волос паутину. — Он не слишком подходит для игры в прятки.
Диттер книгу отложил. Поднялся. Пахло от него коньяком, и, стало быть, посиделки вечерние были Гюнтером благословлены.
— Еще здесь осталась, — он снял темную травинку с моей щеки.
— Спасибо.
— Монк сказал, что так надо…
Я кивнула: мне он тоже много чего наговорил, даже благословил, до сих пор вон зудит.
— А вы…
— У Вильгельма жар… он ненавидит болеть. На редкость зануден становится.
— Он и так на редкость зануден.
— И капризен.
Коньяк. И табак. Вкусная смесь. Запах человека, слегка попорченный болезнью… нехорошо, но терпимо.
— Он — единственный сын бургомистра… Ульмштольц… маленький городок, но бургомистр в нем — большой человек, — Диттер сделал шаг назад.
А я осталась.
И как-то… тесновато вдруг стало в лаборатории.
— Чаю хочешь? — я зажгла спиртовку и набрала в колбу воды, закрепила на штативе. — Еще бабкин сбор… хороший… она в травах понимала.
— И не только в травах.
О да, артефактором бабушка была талантливейшим и, кажется, ее весьма разочаровывало, что ни сын ее, ни уж тем более я не унаследовали ни толики таланта.
Пара старых чашек, давным-давно изгнанных в лабораторию. Одна со сколом, вторая с отбитой ручкой. И к ним пара блюдец из разных сервизов. Чайная коробка. Чай.
— Только к чаю ничего… так значит, сын бургомистра?
— Ему было пятнадцать, когда он сбежал из дому и скрылся в храме, провел там ночь… и получил силу, которой мало кто обладает. Бургомистр, конечно, не слишком обрадовался. Он прочил Вильгельму иной путь…
Проторенно-политический, полагаю.
Нужное образование.
Папина поддержка… семейные связи и, как результат, кресло бургомистра по наследству, а с ним и забота о городской казне и семейном же благосостоянии… что-то как-то и думать невесело.
— Он пытался дать взятку, чтобы Вильгельма признали непригодным к обучению… потом, когда выяснилось, что деньги в данном случае не помогут, требовал перевести его в жрецы…
Сомнительная радость, вспоминая Монка, чье тело медленно разъедала сила света. Тьма в этом плане мало отличается, но темные хотя бы не скрывают правды. И не особо стремятся к высокой чести.
— Вы с ним не поладили?
Пару крупинок темного чая того сорта, который при хранении лишь становится крепче. Сушеные цветы кошачьей лапки…
— Он держался так, будто знал, что лучше всех… это ему еще бы простили, — Диттер снова сел на диванчик и книгу взял. — Хуже всего, что он и был лучше всех… во всем… в учебе… на практике… в службе… я вечно во что-то вляпывался, а Вильгельм…
Закаленный годами семейного воспитания, получивший лучших учителей — вряд ли бургомистр экономил на образовании единственного ребенка, — обзаведшийся семейной поддержкой и божественным покровительством… почему бы и нет?
Иногда быть лучшим просто. Но удовольствия это не доставляет.
— Ему нравилось демонстрировать свое превосходство.
— А вы?
— Кто-то восхищался… кто-то терпел… я единственный, пожалуй, кто рискнул ему бросить вызов.
— И как?
— Он сломал мне руку, нос и выбил пару зубов. Правда, оплатил целителя… и заявил, что если я подберу сопли и займусь делом, то рано или поздно смогу продержаться больше минуты…
Прелестно.
— Он мне даже наставника нанял, — Диттер стиснул кулаки. — Хорошего… да что там, самого лучшего… и еще одного, по этикету…
Я рассмеялась. А у него глаз дернулся и… и он усмехнулся. А потом и улыбнулся.
— Да… теперь это кажется забавным… а тогда я мучился… нас многому учили и делали это на совесть, потому что иначе не выжить. Но я прекрасно понимал, насколько далеко мне до Вильгельма… и что я могу принять эту, как казалось, подачку, и вырасти над собой… или гордо отказаться.
— И что ты сделал?
Мне действительно было интересно.
Пару листов мяты. Круглая ягода вороньего глаза, которая даст нужную нотку горечи. Пара крупинок перца. Ведьминские чаи далеко не всем по нраву, но я к ним пристрастилась.
— Вцепился в шанс… и получил бойкот. Меня стали презирать, считать, что я предал свои идеалы… не улыбайся, нам было шестнадцать… некоторым чуть больше. Мы сами себе рисовали жизнь и верили в принципы.
А он взял и отказался от них. На это требуется куда больше мужества, чем, стиснув зубы, гордо отвернуться от подачки.
— Спустя полгода я и вправду смог продержаться две минуты… и Вильгельм предложил стать постоянным спарринг-партнером. Не бесплатно, само собой… до этого для него нанимали профессионалов, но…
— Тяжело пришлось?
— Нелегко. Я сполна отрабатывал свои деньги.
Я сняла колбу с огня. Голыми руками, и Диттер было дернулся.
— Я не чувствую боли.
— Только боли?
— Только ее, — подтвердила я, наливая кипяток на дно чашки. Пару капель.
И ароматный пар клубится, но остается взаперти. Руны, нанесенные на фарфор, стерлись наполовину, но силы своей не утратили. А теперь довести до трети и дать отстояться. Колбу же стоит вернуть на огонь.
— Извини, возможно, это не моего ума дела, — все же вопрос занимал меня несказанно. — Но куда ты тратишь деньги?
Инквизиторам платят и неплохо, ибо идея идеей, но золото никому еще не мешало. Да, на домик в пригороде его бы не хватило, но на приличную одежду — вполне.
И сомневаюсь, что у кадетов была столь острая необходимость в деньгах, чтобы платить за них сломанными ребрами.
Диттер покраснел. Определенно смутился.
Неужели ребенок? Незаконнорожденный или вроде того… очередная глупость юности, имевшая далекие последствия?
— У меня сестра есть, — тихо произнес Диттер, убирая книгу за спину. — Это не тайна… нас… двое было в той корзине, но дар достался лишь мне. Ее определили в приют… не думай, ее не обижали. Якоря нужны, чтобы не сойти с ума.
Или сделать это не сразу, как-то окупив сперва свое содержание и обучение.
— Мы часто виделись… до десяти лет даже жили в одном приюте… меня учили по отдельной программе. Ее и других девочек, которым не выпало жреческой метки, по другой… чтение, письмо… манеры… вышивка и все-такое… потом меня перевели в училище. А ее — в пансионат… там готовили компаньонок…
Почему-то мне вспомнилась та бестолковая девица, которая умудрилась выпустить себе мозги.
— Или гувернанток… и не важно, я не хотел, чтобы она шла к кому-то в услужение. Нас ведь не только на магию натаскивали… обычные уголовные дела для начала… а там часто… компаньонки, гувернантки… особенно, если одинокие…
И беззащитные. Уже не господа, но еще и не прислуга.
Хорошее воспитание. Манеры. Один мой приятель был очень охоч до шлюх с манерами. Все повторял, будто бы с такими и чаю попить можно… будто у своей мамочки чаю не напился. Не понимаю, но…
— Еще на кружевниц учили или белошвеек… у кого склонность — швейное дело… но она… как бы сказать… она просто очень светлый и хороший человек.
А на этом денег не заработать.
— И я подумал, что я должен… что если у меня больше ни кого нет, то сделаю так, чтобы хотя бы Дита не нуждалась…
— Получилось?
Нет, мне и вправду интересно, оно того стоило?
Но я доливаю кипяток до середины чашек. А спустя несколько мгновений и до краев довожу. Жаль, что к чаю в лаборатории только хлеб заплесневелый и еще, кажется, сухарики где-то были. Правда, теми сухариками и убить можно, но…
— Я купил ей дом. Небольшой домик в небольшом городке. Она нашла хорошего парня. Вышла замуж. У них пятеро детей…
И поэтому Диттер по сей день отправляет жалованье на содержание уже не только сестрицы, но и всей ее семьи.
— У них есть пекарня, — сказал он, словно подслушав мои мысли. — Доход небольшой, но семье хватает. Я открыл счета на имя девочек. Пополняю немного… к совершеннолетию наберется, чтобы оплатить учебу. Или приданое там… не знаю.
Не знает, но продолжает собирать.
И возможно даже — есть в мире чудеса — его не просят о деньгах, но он все равно продолжает собирать, следуя давней не то привычке, не то уже весьма настоящей традиции. И все потому, что отчаянно хочет почувствовать себя нужным.
Проходила. Знаю. Когда бабушки не стало…
Темные карточки с соболезнованиями, букеты и похороны, прошедшие быстро и незатейливо. А еще огромный дом, в котором я осталась одна. Я всегда была одна, но после бабушкиной смерти как-то сразу и вдруг, резко ощутила это одиночество. И в какой-то момент испугалась. Показалось, что еще немного, и я потеряюсь. Что тогда?
А тут письмо, наполненное почти искренним сочувствием. И тетушка рада принять меня… а ее дочь вздыхает и шепчет, что ей так жаль…
И вторая тетушка тут же…
И кузены не оставляют меня одну ни на минутку. И в их притворной заботе мне видится спасение. Я почти соглашаюсь позволить им, моим дорогим родственничкам, переехать в этот большой дом, где места хватит всем, а я… я получу большую семью.
Разве не об этом я втайне мечтала?
И одна тетушка дарит мне вязаные рукавички, а другая — уродливого вида теплые носки, потому что когда-то я пожаловалась, что в доме холодно и ноги мерзнут, а потом отходят тяжело, с болью… и в этом мне видится почти настоящая забота.
Что пошло не так? Я прозрела? Или скорее у них не хватило выдержки. Я ведь почти дошла… почти…
Неуклюжие ухаживания Полечки. Юстасик, сочинивший в мою честь поэму, которую он читает громко, с придыханием и выразительными взглядами. Кузина, шипящая на Полечку… Приворотное зелье в чае. Она все равно не заметит… ей будет лучше, если… Пара подслушанных разговоров. И дядюшкино циничное:
— Долго девчонка не протянет…
Именно тогда, кажется, я увидела, каковы они на самом деле. И выставила всех вон.
— Что-то случилось? — тихо поинтересовался Диттер.
— Ты случился. — Я уселась на кресло и вытянула ноги, закрыла глаза. Ведьминскому чаю нужно дать настояться, раскрыть подлую свою натуру, в которой сплелись одинаково и горечь, и сладость. — Ты жить не умеешь.
— Мне говорили.
— Поэтому и вляпался…
— Тоже говорили.
— Повторение для здоровья полезно.
— Его уже почти не осталось.
— Сестра-то хоть знает?
Молчит.
Не знает, стало быть. Не сказал, побоявшись побеспокоить, нарушить чужую сахарную жизнь в пряничном домике. И… пускай. У каждого своя мечта. Ему вот, в отличие от меня, удалось свою воплотить. А деньги… что деньги? У меня их много, только счастливой я себя не ощущаю.
— Хоть письмо ей напиши, — посоветовала я, дотянувшись до полки, где хранились стальные перья. — А то ведь нехорошо получится…
— Уже…
— Вот теперь молодец…
Он усмехнулся. И подвинулся ближе. Лаборатория у меня просторная, тут уж род постарался, но закуток для отдыха получился крохотным. И странное дело, теперь меня это даже радовало.
У Диттера теплая рука. И пальцы его скользят по моей ладони, делясь этим живым теплом.
— А ты, если бы знала, что жить осталось недолго… кому бы ты написала?
Хороший вопрос.
— Никому, — подумав, ответила я. — Гюнтеру, пожалуй… он переживает. И еще Аарону Марковичу распоряжения оставила бы… но это другое.
Другое.
И выходит, что по-настоящему близких людей у меня нет? Тех, кому было бы не плевать на мою смерть, и тех, на кого не было плевать мне самой.
Даже Адлар и Патрик — приятели, не более… с ними весело было проводить время, а еще Адлар в финансах разбирался, дал пару толковых советов когда-то… с женщинами у меня вообще не складывались отношения… и да, я одиночка.
Была. И осталась. Да? Определенно.
— Чай пей, — велела я, отстраняясь. Какой-то… неприятный разговор пошел. Неудобный.
— Отравить пытаешься?
Смешок.
— А разве надо?
— Не знаю…
— Лучше скажи, — я подняла чашку и принюхалась. Чай получился правильный, с тягучим густым ароматом, щекотавшим нос. — Как ты вообще в лабораторию попал.
— Попросил. И меня пустили.
Даже так…
— А защита?
— Не такая она и сложная… что? Я хорошо учился… надеялся в свое время дорасти до главы ордена…
— Честолюбив.
— Немного, — не стал притворяться Диттер, принимая чашку. Он принюхивался осторожно и на меня поглядывал, будто пытаясь решить, можно ли пить это или не стоит. — Все мы грешны… и как прогулка?
— Интересно…
Скрывать что-либо я не видела особого смысла.
Назад: ГЛАВА 38
Дальше: ГЛАВА 40
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий