По ту сторону жизни

Книга: По ту сторону жизни
Назад: ГЛАВА 16
Дальше: ГЛАВА 18

ГЛАВА 17

Старуха вышла.
— И что нам делать? — мрачно поинтересовался Диттер, потирая колечко. Его явно подмывало обратиться к силам высшим, вот только подозревал, верно, что повод недостаточно веский. А силы оные лучше по пустякам не тревожить.
Свет — он тоже не всегда благодатный.
— Ничего, — я поводила руками над макушкой Мари. — Само пройдет.
И вообще… По заслугам.
— Но это же…
— Она в своем праве. — Нити проклятья колыхнулись, истончились, но лишь затем, чтобы вновь восстановиться. Они срастались моментально, не меняя узора, из которого мне, если быть честным, были понятны лишь отдельные элементы.
— Это незаконно…
Как сказать… проклинать людей, конечно, закон не разрешает, но если проклятье не причиняет физического вреда, то ведьма отделается небольшим штрафом. Или большим. Впрочем, состояния старухи хватит и на то, и на другое, и на вместе взятое.
Диттер запыхтел.
— Она могла…
— Что? Обратиться в жандармерию? — Я помахала рукой перед глазами Мари, но та даже не моргнула. Вот это я понимаю, сила… — Во-первых, ее здесь не любят, а потому с большой долей вероятности никто не стал бы слушать, что там лепечет сумасшедшая старуха.
— А во-вторых, даже если бы стали… с ними легко договориться. Состояние же старухи — кусок лакомый… В-третьих, случись чудо и начнись расследование, что бы им инкриминировали?
Дознаватель повернулся ко мне спиной. Не одобряет. Я сама не сторонник вот таких вот методов решения, все же проклятия — материя тонкая, никогда не знаешь, как на судьбе отразятся. Бабушка так говорила, а уж она в подобной волшбе знала толк.
— Пара безобидных шуток… а ведь они планировали убийство.
— Все равно…
— Деточка, инквизицию не переубедишь. — Старуха двигалась легко, будто разом скинув прошедшие годы. И становилось ясно, что проживет она еще не один десяток лет, исключительно назло окружающим. — На редкость упрямые типы… был у меня один любовник, из ваших… горячий мужчина, но такой неподатливый… это у них от природы… благодать даром не проходит. А в жандармерию ты сходи, для порядку, так сказать…
Сходим. Чего уж тут, правда, сомневаюсь, что визит этот доставит мне удовольствие.
— На от, — старуха протянула узкую плоскую шкатулку. — И тебе, болезный. По капле натощак, и, глядишь, еще побарахтаешься… что уставился? Мы то, конечно, зло, да только и люди не добры… Прежде чем на ведьму пенять, пусть на себя посмотрят… Бери-бери, я людей не травлю… без причины особой, да… а ты мне безразличный… только раз уж за девкой увязался, здоровье пригодится. Их род не нами проклятый…
— А кем?
Старуха махнула рукой: мол, идите уже.
И добавила:
— Я ей приданое дам… тысячи три, а может, и четыре… и не гляди на меня, мальчик, сперва доживи до моих лет, а после уже и осуждай… и никогда, слышишь?! Никогда не дразни ведьму… хотя чего я говорю? Ты уже на своей шкуре испытал, верно?
Уже в машине я протянула Диттеру флакон.
— Не будь дураком, она хоть ведьма, но травить и вправду не станет.
От флакона разило магией, темной, недоброй, наверняка на крови замешанной, но Диттеру этого знать не надобно.
— И если сама взялась помогать, то прими.
Проживешь чуть дольше. Но этого я не сказала. А Диттер, к чести его, не стал притворяться, будто чужая помощь ему без надобности, флакон принял и спрятал в нагрудном кармане, добавив:
— Я все равно доложить обязан.
— Докладывай, мне-то что?
Старуха выпутается. И он прекрасно это знает, оттого и злится, а еще устал зверски. Вон, глаза трет, зевает… это мне сон без надобности, а люди, они куда слабее. На обратной дороге Диттер заснул. Съехал, свернулся на сиденье калачиком… такой беззащитный, что просто прелесть какая… Я не удержалась и погладила дознавателя по волосам.
Устал, бедолага. Будить его — преступление, а потому я свернула на Мильгертштрассе, а оттуда — Кожевенный переулок, теперь, правда, более известный как веселая улочка. Мимо древней пожарной станции, где ныне разместилась больница для бедных, и на старую дорогу.
Мощеная булыжником, она тускло поблескивала в свете фар. Дома терялись в тени, и только в редких окнах виднелись пятна света. Здесь пахло маслом и железом, и еще копотью. Старые печи жгли уголь, а в огромных ямах, вырытых под домами, скрывались немалые запасы светильного газа. Здесь жили люди, которые не могли позволить себе большего, но еще не подошли вплотную к черте бедности. Бедные в нашем городке вообще не задерживались.
Город закончился внезапно. Вот он был, и вот поля… слева и справа. Впереди виднеется черная кайма леса, над которой нависла слегка обглоданная луна. Цвет она имела желтоватый, сливочный и казалась какой-то неестественно огромной. Я добралась до озера, которое некогда было прудом, но после разлилось, раздобрело, обзавелось кувшинками и той озерной темною водой, которая говорит о коварстве нрава и немалой глубине.
Здесь было прохладно и… Я подняла с пола грязную куртку. Надо будет свозить его к портному… Я кое-как куртку отряхнула и набросила на плечи Диттера. Вот так… а то доедем, там в дом идти, он проснется и, как знать, заснет ли вновь? А ему отдых нужен. Я же… я же просто посмотрю на воду. На круги. И на кувшинки, рассыпавшиеся по воде белыми звездами. Стрекоз вот нет, зато где-то далеко слезливо жалуется на жизнь филин.
Взяв шкатулку, я провела пальцами по гладкой ее поверхности. Лаковая. И ни узоров, ни… замка тоже не видно, но это не страшно. Я помню, в подобных бабушка хранила украшения. Не все, конечно, но из тех, которые особенно дороги. Гарнитур с желтыми алмазами? Нет, там у шкатулки имелась крохотная царапина сбоку.
Или вот рубиновое ожерелье. Крупные камни насыщенного темно-вишневого цвета. И мелкие алмазы, подчеркивавшие цвет… Еще сапфировое колье… диадема… комплект с изумрудами… украшения остались в семье. Я застраховала их на весьма приличную сумму и отправила в банк.
Эта шкатулка определенно была незнакома. И все-таки… Я провела ладонью по крышке, прислушиваясь к ощущениям. Усмехнулась, когда зазвенела и лопнула струна сторожевого проклятья. Оно представилось мне этаким сонмом черных искр, которые несколько мгновений окружали шкатулку, а после истаяли, оставив терпкий сладкий аромат кладбищенских лилий. Значит, смертельное. Из запрещенных.
Почему-то не удивляло… Теперь аккуратно надавить на углы крышки. Постучать по дну… три… два и снова три. Беззвучный щелчок. И крышка приоткрывается. А бабушка явно не слишком доверяла старой подруге, если спрятала пару проклятий внутри. Меня они хватанули за пальцы, но отпустили. И рассыпались. Жаль, структура прелюбопытная. В учебниках я ничего подобного не видела.
Я покосилась на Диттера. Спит… и пузырей не пускает. Вообще спящие мужчины, как правило, выглядят довольно жалко. Помнится, был у меня приятель, который во сне поскуливал и сучил ногами. Еще один имел отвратительную привычку чмокать… кто-то и вправду пузыри пускал… нет, я понимаю, что и сама я вряд ли выглядела столь уж привлекательно, но…
Время тяну. И любопытно заглянуть, и в то же время не отпускает ощущение, что делать этого не стоит. Я бережно погладила шкатулку.
Бабушка, бабушка…
Дорогая, следует помнить, что никто из них, называющих себя семьей, не искренен, — бабушка сидела у окна. Она курила тонкую черную сигару, которую вставляла в тонкий и черный мундштук, и эта конструкция тогда казалась мне верхом совершенства. Как и сама бабушка.
Ведьмы стареют лишь тогда, когда сами решают. Бабушке на вид было чуть за тридцать, и выглядела она куда как привлекательней тетушки Фелиции, которая посмела заявиться без приглашения и не одна, но с противными своими мальчишками. Мол, пусть дети поиграют. Мне нужна компания. Компания мне была без надобности, у меня имелись свои планы на этот день, а пришлось влезать в платье с оборками и притворяться воспитанной леди. А потому мои кузены выводили меня одним фактом своего существования.
Хотя при прошлом визите Полечка обозвал меня уродкой, а его братец, содрав шляпку, зашвырнул ее в кусты колючего терна. Ныне оба старательно притворялись милыми. Мы терпеть не могли друг друга, но несколько часов играли пьесу на радость взрослым. Взрослому.
— Крыса храмовая, — сказала бабушка, когда тетка откланялась-таки. И добавила то самое, про семью…
А ведь она никого не привечала. И мне это наше существование вдвоем, в огромном доме, казалось чем-то в высшей степени естественным. Тетки раздражали меня сюсюканьем и привычками щипать за щеки. Они приносили конфеты и дешевых кукол, хотя я давно уже вышла из возраста, когда в кукол играют…
— Не верь им, — бабушка выпустила колечко ароматного дыма. — Никому и никогда.
Я и не верила. И не собиралась. И… получалось, ей тоже нельзя было верить? Тому единственному человеку, которого я полагала родным? Ведь если бы она и вправду заботилась обо мне, не стала бы играть… а это игра, правила которой мне совершенно непонятны.
Диттер вздрогнул, но не проснулся.
А я решительно откинула крышку. И белый листок бумаги бабочкой выпорхнул из шкатулки. Закружился, опустился мне на колени. Замер… Просто листок. Белый. Оборванный с одного края, измятый — с другого. И отпечаток детской алой ладони на нем выглядит нарядно. Я подняла листок двумя пальцами и поднесла к носу. Не кровь. Краска. И чей это… или мой? Конечно. Зачем ей хранить отпечатки чужих рук?
В шкатулке обнаружился кинжал. Такой вот… характерного вида кинжал с узким слегка изогнутым клинком и темной рукоятью. Очень темной. Дерево.
Кто делает кинжалы из дерева? Но мягкое, теплое, оно ластилось, просто умоляло взять в руки… и я поддалась. Бережно вынула кинжал, прижала к щеке. А клинок острый…
Давным-давно, столетия тому назад, когда люди лишь начали осознавать, что миру нашему тесновато будет на спине черепахи, пусть даже и огромной, а предвечный океан вовсе не отделяет земли человеческие от Верхнего и Нижнего миров, Империя была мала. Слаба. Истощена и раздираема внутренними распрями. Императоры сменяли друг друга, но лишенная благословения династия доживала последние дни. И соседи, как положено добрым людям, терпеливо ждали, когда же отойдет последний из рода Гунтербурхов, чтобы, переступив границы, совершить доброе дело и спасти как можно большее количество территорий от возможных беспорядков, включив их в состав собственных земель.
Я баюкала кинжал, шепотом рассказывая ему о себе, не способная расстаться с этой чудеснейшей вещью. Ах, почему бабушка скрывала…
Что подвигло ослабевшего и, поговаривали, неизлечимого Петера, прозванного после Кривошеим, снять последние верные полки с границы и отправить их по темному пути? Была ли и вправду ведьма-предсказательница, чье слово достигло-таки ушей Императора?
Или же увлекся он рассказами торговца о землях чудесных, где золота столько, что им мостят дороги? Золото — хороший способ решить проблемы.
Или дело в том ларце, который якобы преподнес торговец, выказывая уважение, а заодно подсовывая петицию об избавлении себя, любимого, от податей? И содержимого ларца оказалось достаточно, чтобы петицию подписали.
Дом Минхельсоргенов по сей день обладает небывалыми привилегиями.
Как бы там ни было, но две дюжины кораблей, загруженные отменными войсками, пистолями, приобретенными у соседей в долг — те не сопротивлялись, полагая, что вскоре оружие обернется против Императора, — а заодно уж и свинцовыми пулями, порохом, десятком орудий мелкого калибра, лошадьми, фуражом и прочими скучными, но необходимыми в военном деле вещами, направились к свежеоткрытым берегам, положив начало Великой Экспансии.
Само собой, у берегов тех имперцев не то чтобы вовсе не ждали, но не сказать, чтобы опасались. Да и вели они себя поначалу весьма прилично. Была открыта торговая фактория. Организована пара предприятий под патронажем короны. В Империю тонкой струйкой потекли товары из будущих колоний, пока наивно полагавших себя равноправными партнерами.
Клинок пел. На незнакомом мне языке, но я шепотом повторяла слова, раскачиваясь.
Я знаю, где его место. И не понимаю, почему его, несчастного, лишили дома. Нехорошо, бабуля… очень нехорошо… Она ведь и рассердиться может.
Мой славный предок, тогда еще лишь младший сын древнего рода, служил Императору. И не сказать, чтобы служба шла… без финансовой поддержки при дворе тяжко, а род был не столь уж велик, чтобы взять и оказать оную.
Случись восстание, полагаю, мой предок сумел бы реализовать свои таланты, но тут повеяло ветром перемен, зазвенело золото из чужих краев и поманило всех авантюристов.
Новые земли были огромны. И манили невиданными сокровищами. Мир, разодранный на части, принадлежащие смуглолицым правителям, полагающим себя детьми богов. И боги эти, весьма странные, что ликом, что повадками.
И покорные люди, готовые принять любую власть… их грабили. Сперва нерешительно, опасаясь, что смуглокожие раджи объединятся и выкинут незваных гостей из благодатной страны. Но те были слишком горды и самоуверенны, а еще предпочитали дружить с белыми людьми, поющими о благе и богатствах. Тем паче что у людей имелись ружья и пушки, способные укротить наглую чернь.
О да, он знает, мой маленький приятель. Он появился задолго до чужаков, созданный неизвестным мастером из древесины каменного дерева. Произрастающее на горе Ашурматари, где, как известно, боги сходили на землю и поднимались ввысь, оно впитало в себя немало силы…
Оно помнило, как пришел голод. И опустели рисовые поля, потому что теперь весь урожай уходил в города, а оттуда — к побережью. Империи нужно было много товаров, и белый рис — неплохой вариант.
Оно помнило умирающие деревни и тигров, которых расплодилось столь много, что они не боялись выходить к людям даже днем.
Кости, на которых возводили новые фактории. Железные жилы дорог. Грохот пушек, который заглушил голос несчастных сипаев…
И кровь белолицых. И на них нашлась управа. Правда, поздно — чужаков вдруг стало слишком много, и те, кто еще вчера полагал их безобидными, ужаснулись, увидев, во что превращается благодатная страна.
Кинжал пел о войне. О темнолицых тхуга, что ступали бесшумно и одним прикосновением лишали жертв силы воли. Они уводили и солдат, и офицеров к алтарям своей богини…
Диттер тяжко вздохнул во сне.
Инквизиции тоже нашлась работа, когда выяснилось, что с древними артефактами в Империю попали и некие сущности, явно не желавшие погибать вместе с разоренной страной Хинд.
Первый маг родился в столице.
Правда, после утверждали, что далеко не первый, что есть якобы некие данные, которые позволяют сказать, что рождение одаренных изначально носило характер массовый, но это пусть историков интересует.
А я… Я слушаю.
Мой предок был там. Ему случалось обагрять руки кровью, в том числе и смуглокожих жрецов, иных он расстреливал прямо в храмах, прежде чем приступить к разорению оных храмов.
В стране Хинд он заработал состояние. И мог бы вернуться богатым человеком, найти себе не менее богатую невесту, выпросить титул за заслуги — их в то время раздавали много и с небывалой щедростью, да и зажить тихой обыкновенной жизнью. Но нет… его угораздило в охоте за богами — уж не знаю, распоряжение это было свыше или же собственная его инициатива, ведь храмы приносили изрядный доход — добраться до некой деревушки, чье имя так и осталось неизвестным.
Две сотни солдат. Полдюжины офицеров. Конница. Пушки. Немалый опыт и махонькая деревушка, в которой они расположились на постой.
К утру не осталось солдат. И пушек. И коней. И три офицера, которые полгода шли сквозь джунгли, так и не сказали, что же произошло в той деревушке, вот только каждый из них изменился.
Клинок знает. Он есть залог силы. И мира. И посвящения. Он — благодать богини, кровь которой пролилась на землю и напоила чужаков, заодно открыв им истину…
Какую? Еще рано. И истина у каждого своя. Понятно. И не понятно. Главное, я теперь вижу, что клинок этот черен не только снаружи, он весь есть тьма первозданная, которой не должно быть в мире. Правда, ему плевать на долг.
Мой прадед с товарищами по несчастью провели в стране Хинд следующие пять лет. Они покинули службу и их отпустили, верно, причина оказалась веской. А вернувшись, они привезли с собой жен туземок, чем повергли изящное общество в ужас. В их детях открылась истинная сила. И к этому времени маги перестали быть такой уж диковиной.
Я тоже вздохнула и, погладив клинок, вернула его на место: значит, кровь богини… которая должна вернуться на место. Если предположить… только предположить, что мой предок и вправду вляпался в дела божественные — а в это верят все, включая инквизицию, то… что значит вернуть кровь?
Не освободить ли ее?
Я постучала пальцем по приборной панели. Диттер упомянул, что родов, посвященных Кхари, больше не осталось. Интересно бы узнать, что с ними произошло. И бабушка наверняка задала себе этот вопрос. Не нашла ответа? Что-то сомневаюсь…
Назад: ГЛАВА 16
Дальше: ГЛАВА 18
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий