Заклятие дома с химерами

7 Черепаховый рожок для обуви

Повествование Люси Пеннант продолжается
Служанки провели меня по коридору в еще одну комнату, где стояли вешалки и столы. Мне выдали новую одежду — простое черное платье, обычные туфли на плоской подошве и белый чепец — то же, что носили они все. На чепце был вышит красный лавровый лист. Мне сказали, что я должна переодеться, указав на маленькую кабинку без двери, но с небольшой занавеской. Я переоделась. Одна из женщин свернула мою старую одежду и унесла ее. Мне было все равно — та одежда была из сиротского приюта. Прощай, кожаный колпак, я не буду скучать по тебе ни минуты. Оставшиеся женщины, часть которых была представлена девушками моего возраста, пригладили и причесали меня. Они кивали и почти мурлыкали, все время повторяя:
— Все в порядке. Все в порядке.
— А разве кто-то говорил, что нет? — ответила я.
Одна пожилая женщина прошептала:
— Как же нам повезло! Новая родственница! Мы все здесь одна семья. Теперь ты дома, наконец-то ты оказалась там, где и должна быть. Не сомневаюсь, что ты много где бывала, но забудь об этом. Теперь ты дома.
Мне сказали, что пришло время встретиться с моей семьей, и проводили обратно на кухню. Все повара и обслуга собрались, чтобы внимательно меня рассмотреть. Меня подводили к каждому из них, и они по очереди говорили мне:
— Добро пожаловать домой.
— Ах, добро пожаловать! Наконец-то она здесь, дома! Дома!
— Дома!
— Дома!
Казалось, они были очень рады меня видеть. У некоторых в глазах стояли слезы, и они целовали меня, словно я была для них очень дорогим человеком, вернувшимся после долгой разлуки. Я решила, что все в порядке, и не стала возражать против их объятий. Скоро я уже сама их обнимала. Молодые люди по очереди подходили и крепко прижимали меня к себе, а некоторые, похоже, даже обнюхивали. Среди всего этого тепла и доброты послышалось, как кто-то откашлялся. Все Айрмонгеры пулей бросились на свои места. Я осталась в одиночестве перед очень высоким мужчиной с густыми бровями. На нем была безупречно аккуратная черная фрачная пара и того же цвета галстук. Он поманил меня к себе, и я подчинилась.
— Я, — послышался голос настолько низкий, что в его громыхании сложно было разобрать слова, — мистер Старридж, дворецкий. Я исполняю песню Дома-на-Свалке. Это песня порядка и правильности, звук правоты и достоинства. Это звук самого дома, множества его историй, звук каждой комнаты этого огромного дворца, который, хоть и незаслуженно, является и нашим домом. Мы живем под землей, под теми, кто ходит над нами и стоит выше нас, как и должно быть. Я — держатель, я держатель-всего-на-месте, я щетка и совок, я полироль и щелок. Как твои дела?
Я кивнула здоровяку.
— Добро пожаловать. Завтра, Айрмонгер. — Он сделал небольшую паузу и объявил: — Камины.
При этих словах стоявшие вокруг меня Айрмонгеры-слуги ощетинились, а некоторые стали одобрительно хлопать меня по плечам.
— Ну а сейчас… — сказал дворецкий.
Из-за его спины выступил некто, кого я до этого не замечала. Это был весьма засаленного вида человек, который, как мне сказали, являлся младшим дворецким. Он кивнул мне и позвонил в колокольчик.
Мы все отправились в обеденный зал. В зале стояли несколько длинных столов, и один из них располагался на неком возвышении — за ним сидели мистер Старридж и миссис Пиггот. На столах нас уже ждали дымящиеся блюда с какой-то едой. Рядом с каждым лежало по две ложки: одна была пустой, а во второй имелось что-то коричневато-серое. Затем я увидела главных поваров, мистера и миссис Грум. Они были низкорослыми, бледными и очень похожими друг на друга, словно приходились друг другу братом и сестрой, а не супругами. Но, живя вместе, люди часто становятся похожими друг на друга, я такое раньше уже видела. Они были одинакового телосложения, и их практически невозможно было различить. Оба имели полную грудь, широкие бедра и крупные руки, и оба были одеты в белое — как и положено людям их профессии.
Никто не садился — все стояли перед тарелками и ложками и с вожделением на них смотрели. В колокол ударили еще раз, и они стали на память петь похожую на молитву странную песенку. Они пели негромко, некоторые закрывали глаза, некоторые молитвенно складывали руки.
В Доме том,
Где мы живем,
В той любви,
Что мы даем,
И в том времени,
Где скрыты
Все секреты
Нашей крови.
Наши органы и кости,
Наши легкие и печень,
Кровь, густая и не очень —
Благодарны за тот ужин,
Что едим в преддверьи ночи.
В колокол ударили еще раз, после чего все быстро заняли свои места, аккуратно взяли пустые ложки и съели свой суп. Он был соленым, густым и гораздо более вкусным, чем еда в сиротском приюте, в которой попадались осколки костей, а один раз — даже ржавый гвоздь. Но никто не трогал вторые, большие ложки. Как только тарелки опустели, их сразу же унесли слуги в грубой одежде серого цвета. Но никто не вставал со своего места и не трогал лежавшей под носом полной ложки. Раздался новый удар в колокол, и все запели еще одну молитву:
Наш кишечник и сосуды,
Правота и пересуды,
Съешьте ложку утешенья,
Сладкую, хрустящую,
Покой в ночи дарящую.
И только теперь стали поглощать содержимое ложки. Каждый делал это по-своему, но все очень тихо и сосредоточенно: кроме хруста, ничего не было слышно, практически ничего. Некоторые открывали рты так широко, как только могли, и помещали в них всю ложку; другие склонялись над ней, нюхали ее содержимое, а уже затем снимали его языком; третьи выкладывали его на тарелку, после чего медленно и методично ели. Я взяла свою ложку. Я не могла точно сказать, что в ней. Содержимое было сероватым, густым и… грязным и имело сильный запах. Я не могла определить, что это был за запах, но он очень напоминал тот, который ударил мне в лицо, когда я сюда приехала.
— Что это? — спросила я у своей соседки.
— Мы едим это каждый вечер. Это так вкусно, — сказала она. Это была толстая девушка с кривым носом.
— Да, но я не могу понять, что это.
— Если я скажу тебе, ты можешь неправильно понять. Возможно, тебе нужно сначала это съесть, а потом я скажу тебе, что это. Думаю, и я раньше считала, что это немного странно, я помню. Но на самом деле это очень вкусно. Ешь, ешь.
Я поднесла это месиво ко рту, но мой нос протестовал, и я не смогла заставить себя съесть его.
— Я не голодна, — сказала я.
— Тогда можно я съем?
— Пожалуйста, — сказала я. Но затем добавила: — Если ты скажешь мне, что это.
— Мы не должны говорить это новым Айрмонгерам, они должны узнавать это позже.
— Тогда ты ее не получишь. — Я поднесла ложку к лицу так, словно собиралась положить ее содержимое себе в рот.
— Нет, подожди! Я скажу, скажу.
Я опустила ложку. И девушка сказала:
— Это городская грязь. Собранная мусоровозами и выгруженная на кухнях. Одна ложка каждый вечер.
— А теперь серьезно, — сказала я. — Что это?
— Городская грязь, — сказала девушка с обидой в голосе. — Я ведь тебе сказала.
Эта девушка точно не станет моей подругой, подумала я. Смеяться над человеком, который только что прибыл и которого так легко обмануть! Любой так сможет. Как бы там ни было, я не стала есть эту дрянь. Вокруг меня сидели Айрмонгеры-слуги, облизывавшие ложки и собственные губы.
В колокол ударили в последний раз, и несколько Айрмонгеров отвели меня в спальню, в одну из женских спален. К тому моменту я была уже очень уставшей и надеялась, что, отдохнув, почувствую себя лучше, а все вокруг станет казаться мне не таким странным. Это было весьма своеобразное местечко, и населявшие его люди тоже вели себя своеобразно. Ну и что, все люди своеобразны. А обеспеченные люди могут позволить себе быть настолько своеобразными, насколько им этого хочется. Что с того, что это место расположено так далеко от остального мира? Люди любят уединение, а обеспеченные люди могут быть затворниками настолько, насколько хотят. По крайней мере, сказала я себе, я больше не в сиротском приюте и у меня есть работа. Еда, не считая той, во второй ложке, была хорошей, и у меня появилось какое-то будущее. Я легла и стала поглаживать свою руку, которая немного побаливала. Но это, сказала я себе, для моего же блага. Вскоре я заснула.
Мне снились спичечные коробки, точнее, тот из них, который мне показали, снилось, что я ломаю печать и медленно открываю коробок. Я слышу, что внутри что-то есть, что-то кроме спичек. Что-то живое и бормочущее, что-то ужасное. Я проснулась в страхе. Не знаю, как долго я спала. Моя рука одеревенела. В спальне слышался шепот. Возможно, именно из-за него я и проснулась.
— Она мало что сказала, — послышался голос.
— Но она скажет, скажет, она все нам расскажет. Истории. Новости.
— Она должна сказать.
— Разве можно держать это при себе?
— Не могу поверить, что она такая эгоистка.
— Она очень свеженькая.
— Она мне нравится.
— Мне она понравится, если расскажет все, не раньше.
— Но она выглядит невинной, правда? Совсем невинной.
— Такой свеженькой.
— Она спит. Глубоко. Уверена, что этой ночью мы ничего не добьемся.
— И что нам теперь делать?
— Будем рассказывать разные истории.
— Пиггот точно спит?
— Думаю, да.
— Тогда я буду Грайс. Мое имя Грайс У…
— Ты была Грайс Уиввин на прошлой неделе.
— Сейчас не ее очередь, а моя. А я не хочу быть Грайс, я хочу быть Хелан Порсинн. Мое имя Хелан Порсинн, и я родилась…
— Нет! Не ты и не Хелан. Это моя очередь, и я буду Олдри Инкплотт. Привет, я малышка Олдри. Я из Лондона…
— Как насчет нее?
— Кого, новой Айрмонгер?
— Да, почему нет? Меня тошнит от старых историй.
— Да! Она! Но… но мы не знаем ее историю.
— Так придумай. Придумай. Расскажи нам новую историю!
— Что у нее за имя? Ее имя! Кто-нибудь может его вспомнить?
— Я могу. Я могу!
— Так скажи. Давай же.
— Это… о… это… а… Лосси Пермит.
— О, Лосси! Лосси Пермит!
— Меня зовут Лосси Пермит.
— Откуда ты, Лосси? О, Лосси, скажи нам!
— Я родилась и выросла в Лангдоне, я из Спиттинфилса.
— Я, Лосси Пермит, выросла в поместье, пахнущем мылом.
— Я, Лосси, из цирка, у моей матери была борода, а мой отец был высотой с дом.
Я села в кровати. С меня довольно было этого бреда. Откашлявшись, я сказала:
— У меня густые рыжие волосы, круглое лицо и вздернутый нос. У меня зеленые глаза с крапинками, но эти крапинки не единственные на моем теле. Я вся покрыта веснушками. Еще у меня есть родинки и две мозоли на ноге. Мои зубы не очень белые, один из них кривой. Я пытаюсь быть честной и рассказываю обо всем так, как это было на самом деле. Я не лгу. Стараюсь изо всех сил. Одна из моих ноздрей немного больше другой. Я грызу ногти. Меня зовут Люси Пеннант.
— О да, о да, пожалуйста. Ты нам расскажешь?
— Расскажи нам, расскажи, пожалуйста, свою историю!
И я рассказала. Тогда я помнила гораздо больше.
Я рассказывала и рассказывала, а им все было мало. Они хотели слушать мою историю снова и снова. Они хотели знать все о Филчинге, Ламберте и Олд-Кент-роуд. Одну девушку интересовал только воздушный змей, которого я однажды сделала из соломенной шляпы — сплющенной шляпы канотье, которую занесло к нам во двор со Свалки. После этого мне пришлось рассказать им о моей старой кукле, сделанной из куска трубы, и о том, как я играла в мусорном парке, о моих школьных друзьях, о доме, в котором я жила, обо всех, кто жил там со мной, о том, как мои родители внезапно остановились, и о резиновых комбинезонах людей, работавших на Свалке.
— Мы тоже надеваем резиновые комбинезоны, когда идем туда, — сказала мне одна из них.
— А якоря? — сказала другая. — У вас есть якоря?
— Они втаскивают нас назад в случае необходимости.
— Но иногда, как бы крепко ни держали веревку…
— Прекрати! — крикнула еще одна. — Не сейчас. Мы говорим о новенькой.
— Как часто вы выбираетесь в Филчинг? — спросила я. — А в Лондон?
— О чем ты?
— Как часто вы покидаете дом?
— Покидаем? В смысле выходим на Свалку?
— Да нет же, нет. Я имею в виду отдых. Съездить в город, увидеть Лондон, размять ноги.
— Ох, мы не выходим из дома.
— Говорите яснее, — сказала я.
— Мы здесь всегда. Зачем нам ездить в Лондон?
— Что ж, а вот я через некоторое время туда съезжу, — сказала я. — Когда узнаю, как это можно сделать. Погуляю, встречусь с друзьями.
— С друзьями! — воскликнула одна. — Как чудесно!
— Ты говорила, новенькая Айрмонгер, о своем доме.
— Расскажи нам о нем, пожалуйста.
И я им рассказала. Одной молчаливой женщине больше всего понравился конец моей истории, та ее часть, в которой речь шла о моем прибытии в Айрмонгер-парк, когда слуги забрали мои вещи. Эта часть понравилась ей потому, что женщина сама была ее героиней.
— Я в твоей истории, — сказала она мне очень тихо. — Я — ее часть. Подумать только, вот она я, в самом конце. Это же замечательно, правда? Я, я сумела попасть в историю!
Когда я спросила о ее собственной истории, она не смогла ничего вспомнить. У других получалось вспомнить лишь незначительные детали вроде ударов линейкой по рукам или того, как их забрали в Дом-на-Свалке, лопнувшего воздушного шарика, бородатого мужчины, платья, того, как кто-то держал их за руку или читал им книгу вслух. Находившиеся в спальне молодые Айрмонгеры могли вспомнить больше, но многие из них родились в Доме и не говорили ни о чем, кроме игр в Пепельной. Одна-две девушки почти сумели вспомнить мать или отца, но те были лишь тенями родителей, шляпами или платьями, время от времени проплывавшими в воздухе в виде усов или бус. Эти родители состояли лишь из слабых запахов и едва различимого шепота.
В спальне были две старые Айрмонгерши, одетые в такие же белые ночные рубашки, что и все остальные. Их сморщенные и согбенные тела покрывали те же одеяния, что и тела молодых, полных жизни девушек. Однако они не принимали участия во всеобщем оживлении и не прислушивались к моей истории. Когда одна девушка подошла к их кроватям, чтобы шепотом им что-то пересказать, старухи повернулись к ней спиной и накрыли свои большие уши высохшими руками, чтобы не слышать ее. Одна все время требовала от нас говорить потише и даже грозилась позвать миссис Пиггот.
Кроме старух, в комнате была еще и одна девушка, которая не стала ко мне подходить. Она была маленькой, но обладала таким огромным носом, словно он принадлежал кому-то еще.
— А это кто? — спросила я.
— Не волнуйся из-за нее. Тебе не нужно из-за нее огорчаться.
Они сказали мне, что до моего появления именно она была последней из прибывших сюда и они ходили к ее кровати каждую ночь, чтобы послушать ее истории. Но теперь она осталась в одиночестве, поскольку уже не была новенькой.
— Иди сюда, — позвала я девушку. — Я бы хотела послушать твою историю.
Она накрылась одеялом с головой и не высовывалась до самого утра.
— Твой предмет рождения — это спичечный коробок, — сказала девушка, сидевшая рядом со мной. Ее голос звучал гордо, словно она открыла мне тайну, хотя я сама сказала ей об этом, а остальные обсуждали это всего полчаса назад.
— Что за шум из-за спичечного коробка? — сказала я.
— Они очень важны, предметы рождения.
— Важны. Я была сама не своя, пока не получила мой.
— И что же это, — спросила я, — раз он настолько важен?
— Мой — это колокольчик.
— Столько шума из-за колокольчика! — сказала я.
— Ну, а мой, — сказала другая, — это черпак.
— А мой — совок для мусора.
— Мой — щетка для одежды.
— Мой — утюг.
— Мой — игла.
— Мой — гипсовые ножницы.
— Все они там, в комнате миссис Пиггот. А ключи у миссис Смит. Нам позволяют видеть их раз в неделю.
— Чудесный день!
— Наверху они носят свои Предметы с собой, они всегда при них. Но не внизу. Внизу за ними присматривает миссис Пиггот.
— Но этим утром мадам Розамуть потеряла свой Предмет. Они обыскали весь дом, но не нашли его.
— Это дверная ручка.
— Чудесная медная дверная ручка.
— Тогда почему бы им просто не дать ей новую? — спросила я.
— О, это будет совсем другая ручка.
— Это уже будет не ее дверная ручка.
— Это была чудесная вещь, я сама ее видела. Однажды, когда была нехватка, меня отправили наверх и позволили быть ее горничной.
— Горничной? — спросила я.
— Горничная — это Айрмонгер снизу, которой позволено одевать тех, кто над нами, обслуживать их тела. Это очень привилегированное положение. В этой спальне нет горничных, потому что у каждой горничной есть своя комната.
— С ночным горшком.
— Да. А нам приходится пользоваться общими.
— Теперь же нам особенно строго запрещено приближаться к верхним Айрмонгерам. Теперь, когда дверная ручка мадам Розамути отправилась путешествовать.
— Они искали ее повсюду. Мистер Старридж из-за всего этого очень нервничает, все вокруг подавлены. Мы бы все очень хотели найти эту ручку, но никто не знает, куда она подевалась. Они тщательно обыскали наши комнаты, копались в матрацах, выворачивали карманы, перевернули все вверх дном — Господь свидетель, мы их полностью поддерживали, но ее нигде не нашли. Она такая маленькая, а дом такой большой.
— А вы знаете, какой предмет рождения у миссис Пиггот? — спросила я.
— У миссис Пиггот — корсет, у мистера Старриджа — корабельный фонарь, а у мистера Бриггса — рожок для обуви.
— У мистера Грума — щипцы для сахара, а у миссис Грум — форма для желе. У миссис Смит — ключ, один из ключей в ее связке. Я вот думаю, что же случится, если узнать, какой это ключ. Думаю, тогда получится открыть саму миссис Смит!
— Подумай, что может из нее выскочить.
— Мне бы это совсем не понравилось.
— А! Осторожно, Айрмонгер, тебя заедят до смерти!
В ужасной панике все стали колотить по своим ночным рубашкам. Я посмотрела на собственные голые ноги и увидела, что по ним карабкаются полчища насекомых. Я почувствовала их еще раньше, но в темноте подумала, что это легкие касания чьих-то пальцев, потому что девушки и раньше касались и гладили меня. Но сейчас я слышала писк и жужжание и чувствовала, как по мне ползает какая-то мелочь.
— Что это?! — заорала я. — Уберите их!
— Ее кусают.
— Сильно кусают.
— Это все из-за новой крови. Они любят ее.
— Нам лучше вернуться в свои постели. Натяни на себя сетку, Айрмонгер, или ты станешь такой красной и опухшей, что сможешь только стонать и рыдать.
— И чесаться, чесаться, чесаться.
Пока мы бежали к своим кроватям, я заметила, как наши тени пляшут в свете свечи. Но затем я поняла, что это были не тени, а неисчислимое множество спешно убегавших насекомых.
— Спасибо, что рассказала нам свою историю, Лосси Айрмонгер.
— Люси Пеннант.
— Спасибо.
— Спасибо.
— Я перескажу вам ее в любой момент, когда вы этого захотите, — сказала я.
— Перескажешь?
— Перескажешь?
— Да, конечно.
— Мы были бы очень рады.
— Я никогда ее не забуду, — сказала я.
— Вот это сила духа! — воскликнул кто-то.
— Вначале все так говорят, но потом забывают.
— Может, она не забудет.
Несмотря на расчесанные, слегка кровоточившие ноги и одеревеневшую руку, я каким-то образом сумела заснуть.
На следующее утро рука все еще болела. Одна из Айрмонгеров взглянула на пятнышко в месте укола миссис Пиггот и сказала, что со мной все в порядке и что уже практически ничего не видно. По правде говоря, рука не волновала меня так сильно, как укусы на ногах. После завтрака, когда нас выстроили для осмотра, я услышала рев локомотива, который мчался в Лондон, где осталось все то, что я знала. Мне разъяснили мои обязанности. Я должна была чистить строго определенные камины наверху. Как я узнала, это было привилегированное положение — гораздо лучшее, чем работа на Свалке. Для начала мне велели почистить камины внизу, чтобы набить руку, прежде чем с наступлением ночи, когда семья отойдет ко сну, отправиться на верхние этажи. Они наблюдали за мной и все время делали замечания. Меня снабдили проволочной щеткой, ведерками, совками и свинцовым бруском, предназначенным для чистки каминных решеток. Также я должна была носить с собой кипы старых лондонских газет, чтобы сворачивать их и наполнять ими камины, после чего класть сверху несколько прутьев, а на прутья — несколько кусков угля. Они были очень щепетильными в этом вопросе. Все недогоревшие угольки следовало класть обратно в камин, чтобы использовать следующей ночью; крупные угли — собирать в металлическое ведерко, а пепел — ссыпать в самое большое из ведер, чтобы потом отнести его в специальную комнату, где собирали пепел со всего дома. Это было большое, покрытое сажей помещение, и все, кто в нем работал, были грязными и перепачканными копотью. Они громко кашляли, их глаза все время слезились, а под носом у них были черные полосы. Но эти люди были очень жизнерадостными и благодарными за то, что им позволено работать в доме. Лучше быть внутри, чем на Свалке, говорили они.
Мое обучение заняло бóльшую часть утра, и меня постоянно подгонял младший дворецкий мистер Бриггс, мол, я могу работать быстрее, еще быстрее. Я была так занята, что временами забывала, кто я такая, и становилась просто еще одним человеком, чистившим камины. Мог пройти целый час, прежде чем я вспоминала о том, кем была до прибытия в Айрмонгер-парк, и о том, что у меня были отец и мать. Работая, я все больше и больше думала о спичечном коробке в комнате миссис Пиггот. Я поняла, что меня тянет к нему все сильнее и сильнее. Что за суета из-за спичечного коробка, сказала я себе. Соберись. Когда отправлюсь наверх, сказала я себе, в более обширную часть дома, я останусь в одиночестве и буду шепотом рассказывать себе все о своей жизни. Повторяя это вновь и вновь, я сохраню себя, не позволю себе исчезнуть. Моя голова должна быть всегда занята. Я должна нарушить правила и исследовать дом, должна отправиться в места, которые мне не следует посещать, должна проникнуть в комнаты. Я должна это сделать. Я Люси Пеннант — вот кто я такая, и нет никакого смысла суетиться из-за спичечного коробка.
За обедом, ближе к концу, ко мне подошел мистер Бриггс. Он не спускал с меня глаз целый день. Мистер Бриггс спросил меня, почему я не ем содержимого моей ложки.
— Это городская грязь, правда, сэр? — сказала я. — Я, пожалуй, откажусь.
— Городская грязь? — повторил он. — Кто тебе сказал? Это сахар со специями. Дорогими специями. То, что мы можем их есть, — привилегия. Эти специи поддерживают силы и не дают тебе заболеть. А вкус просто чудесный. Попробуй.
— Нет, спасибо, сэр, — сказала я. — Я лучше не буду.
— Попробуй.
— Я не голодна.
— Попробуй немедленно, Айрмонгер, или я буду вынужден привести кого-то, кто поможет тебе это сделать. Съесть то, что в этой ложке, очень важно, это поддержит твое здоровье.
— Правда, сэр, я не хочу.
— Не хочешь? Не хочешь?! Какая разница, чего ты хочешь? Ты — Айрмонгер-служанка. Хотеть могут те, кто наверху. Ешь, или я буду вынужден впихнуть ее в тебя силой. И я впихну ее в тебя. Я бы не хотел сделать тебе больно, впрочем, я всегда бываю аккуратным. Просто попробуй, — сказал он. — Сейчас же.
Мне пришлось поднести это месиво ко рту и слегка лизнуть его. Смесь была сладкой, и от нее по всему телу разливалось тепло. Я почувствовала себя так, словно стала чуточку добрее.
— Глотай, — сказал он.
Я повиновалась и почувствовала счастье, которого не ощущала уже долгое время.
— Ну что? — спросил он.
— Мне нравится, — сказала я.
— Я знал, что тебе понравится, — сказал он, ухмыляясь. — Знал!
— Мне правда нравится, — сказала я, доев.
— Конечно, — сказал он. — Такое просто не может не нравиться.
Вторую половину дня и вечер я все так же практиковалась с каминными решетками. Это продолжалось до тех пор, пока не раздался рев вернувшегося из Лондона поезда. Мы отправились ужинать. Растолкав других Айрмонгеров, я села на скамью рядом с той носатой девушкой, которая отказалась слушать мою историю.
— Расскажи мне о себе, — сказала я. — Я хочу знать.
Это была маленькая, бледная и истощенная девушка с грустным выражением лица и длинным носом, но ее кожа еще не приобрела серый оттенок, свойственный многим Айрмонгерам, а ее губы были розоватого цвета. Когда я села рядом с ней, она продолжила есть так, словно меня здесь не было.
— Ты помнишь свое имя? — спросила я.
— Айрмонгер, — сказала она.
— Меня зовут Люси Пеннант, — шепнула я.
— Боже, как будто я сама этого не знаю!
— А ты назовешь мне свое имя?
— Знаешь, здесь ходит целая толпа чертовых Люси Пеннант. Их здесь как грязи. Девчонок просто накрыло, они шепчут это себе под нос в судомойнях, на кухнях и в прачечных. «Люси Пеннант» на разные лады — они часто ошибаются. Я слышала, как одна Айрмонгер бормотала что-то о Лерки Пенбраш. Так что, Лерки, меня от тебя уже тошнит, если хочешь знать. Меня от тебя воротит!
— Тогда скажи мне свое имя, если ты его еще помнишь.
— Я помню свое имя. Помню! Кем ты, черт возьми, себя возомнила?
— Я Люси Пеннант. А ты?
— Я его где-то записала.
— Да? И?
— Да, я его где-то записала, чтобы никогда не забыть. Но когда я пытаюсь вспомнить свое имя, то не могу этого сделать. В голову лезет лишь Люси Пеннант. Целых пять минут я была уверена, что я — Люси Пеннант. Но я — это не она, я точно не она. У меня есть свое собственное имя, и я его записала.
— Где?
— Ох, Люси Пеннант, — сказала она со слезами на глазах, — я не могу вспомнить. Просто не могу. Хоть и знаю, что где-то его записала, знаю. Нацарапала ножом. Понимаешь, я искала его в тот момент, когда меня нашел мистер Бриггс. Меня сразу же отправили к миссис Пиггот и в качестве наказания на два месяца послали работать на Свалку. И я еще две недели не увижу свое чайное ситечко. Не знаю, что мне без него делать. А уж два месяца на Свалке…
— Просто за то, что ты ходила по дому?
— Им это не нравится. Они хотят, чтобы ты была там, куда тебя отправили. Теперь я не знаю, смогу ли найти свое имя.
— Мы с тобой, — сказала я, — продолжим поиски. Мы не остановимся до тех пор, пока не найдем его.
— Они могут отправить тебя работать на Свалку за любую мелочь, — сказала она.
— Ну и пусть катятся к черту. Как страшно!
— Было бы хорошо отправиться к чертям вместе с ними, — сказала она, улыбнувшись. Улыбка редко появлялась на ее лице, хотя с ней она выглядела гораздо симпатичнее, пожалуй, даже довольно хорошенькой.
— Мы разыщем твое имя, обещаю, — сказала я.
— Ни о чем другом я и думать не могу, даже здесь.
— Каково там, на Свалке?
— Это ад. Просто ад.
— Расскажи.
— Ты никогда не знаешь, вернешься ли обратно. Тебе приходится быть очень осторожной — земля под тобой может внезапно поплыть, и ты начнешь тонуть. Не знаю, что ждет меня завтра. Возможно, я встречу свою смерть. Держись за свои каминные решетки, держись за них покрепче всю свою жизнь. Но наверху будь острожной и делай в точности то, что они тебе говорят. И ни в коем случае не сталкивайся с верхними Айрмонгерами, с членами семьи, или окажешься на Свалке вместе со мной. Когда ты идешь наверх?
— Как только мистер Бриггс ударит в колокол.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий