Заклятие дома с химерами

4 Запечатанный коробок «шведских» спичек

Здесь продолжается повествование Люси Пеннант
Вонь. Вонь такая, что пригибает тебя к земле своей тяжестью, такая тесная, словно ты в бочке с селедкой на самом дне; вонь такая густая, что, кажется, ее можно потрогать и даже подержать на ладонях, сложив их «лодочкой»; вонь, исподволь обволакивающая тебя; вонь, разящая пóтом; вонь, поднимающаяся из чьей-то утробы и срыгивающаяся тебе прямо в лицо, — все это место было во власти вони. У нас в Филчинге отличить не местного, какого-нибудь чужака или иностранца, было раз плюнуть: они вечно шмыгали носом, чихали и кашляли, едва учуяв нашу вонь, которую, кстати, я, будучи уроженкой этих мест, и вовсе не замечала, а этих, сопливых, считала неженками и тюфяками. Но теперь я и сама оказалась в местах, где стала морщить нос и чихать — да так, что сопровождающая меня дама как кипятком обдала меня взглядом, каким, небось, и я грешила, пялясь на чужаков в Филчинге.
— Ну и ядреный же у вас тут штын! Как вы с ним живете? — в конце концов не выдержала я.
— Не разговаривать, идти быстро. — Она пропустила вопрос мимо ушей.
Я проследовала за ней вдоль железнодорожного полотна к выходу, надо понимать, со станции, которая казалась просто черной дырой, пока не появился некто размахивающий фонарем. В неверном свете мне удалось выхватить из темноты шестерых осликов, уже в пене, понукаемых человеком в ливрее живее тянуть лямки ворота невидимой лебедки. Отсюда мы поднялись в просторное гулкое помещение вроде церкви, с чего я и заключила, что мы, небось, в недрах самого особняка. Из полумрака со всех сторон доносились голоса, лязганье и клацанье, а еще здесь все носили белое, вернее, нечто приближенное к белому, а еще то тут то там кверху взлетали клубы пара. Теперь стало ясно, что это, конечно же, кухня и сейчас в ней полным ходом идет подготовка к вечерней трапезе. Не замедляя шага, меня направили вовне — признаться, я все еще не отошла от моего внезапного путешествия с его заключительным душераздирающим паровозным гудком; моя ошалевшая голова еще как-то отмечала происходящее, пусть и с натугой, а вот тело, не успевая за головой, продолжало дергаться, как в поезде. В таком разобранном состоянии я и следовала тенью за смутной фигурой моего поводыря, сквозь клубы пара, вверх по каким-то ступенькам… Внезапно туман рассеялся и я оказалась в уютном вроде как кабинете со столом и креслом в цветочных разводах. В кресле восседала такая вся из себя вполне сносная леди. Она улыбнулась мне и сказала:
— Я миссис Пиггот, домоправительница.
Миссис Пиггот смотрелась очень пристойно: открытый лоб, ухоженные волосы, скрепленные на затылке в тугую гульку… И лишь открыв рот, она открыла и страшную тайну: зубы у нее были сточены до основания.
— Известно ли тебе, где ты находишься, дитя мое? — спросила она.
— Тот, который за мной заезжал, говорил что-то про Форличингем-парк.
— Так-то оно так, дитя, только здесь мы называем это место Домом-на-Свалке. Другого такого и даже любого другого нет на многие мили окрест, поэтому запомни: если как-нибудь выберешься за ворота, ты заблудишься, и вернуть тебя назад будет дьявольски сложно. Вокруг, моя дорогая, сущая свалка, свалка всевозможнейших отбросов, а карт, на которых она обозначена, представь себе, нет. Так что мы тут не только отгорожены от остального мира, но, можно сказать, и официально опечатаны.
— А сесть-то можно? А то у меня с дороги ноги какие-то шаткие, да и вонь снаружи, и все такое.
— Бедная милочка, два пальца в рот — и тебе сразу полегчает. И вообще, чем скорее из тебя выйдет вся нездешняя дурь, тем тебе же лучше. Ибо теперь, жалкая сиротка, ты не просто сиротка, а юная леди, одна из нас. Кстати, стань ровно — ишь чего удумала, сесть!
— А это… окно-то у вас здесь есть? Я бы на улицу выглянула.
— Все окна у нас наверху. Внизу у нас только свечи и фонари, зато гореть они должны и днем, и ночью. Ничего, скоро привыкнешь.
Она нежно коснулась ладонью моей щеки. Пахнýло лавандой. Тут в комнату едва ли не строем вошла прислуга — все женского пола и в черной форме без прикрас.
— Благодарю вас, Айрмонгеры, — кивнула им домоправительница.
— Это вам спасибо, миссис Пиггот, — разом отозвались те.
— В этом доме, — заметила миссис Пиггот, обращаясь ко мне с улыбкой на устах и толикой печали в очах, — к тебе тоже будут обращаться так — Айрмонгер, но ты ничего такого не думай, это просто обычай; я, как ты понимаешь, обычаев не придумываю, я их только озвучиваю. Так вот, отныне тебя будут звать Айрмонгер, как и всех остальных, за исключением лично меня, мистера Старриджа, дворецкого, и мистера Бриггса, его помощника, а также миссис Смит (она у нас, естественно, главная по замкáм), равно как и мистера и миссис Грум, но они, конечно, не грумы, как ты могла подумать, а повара. Имена у нас имеются исключительно ввиду нашего важного положения, чтобы там, наверху, в случае чего легче было нас вызвать, остальным же достаточно знать, что они — Айрмонгеры. Так что отныне, Айрмонгер, твое…
— Меня зовут Люси Пеннант, — ответила я.
— Да нет же, экая ты шустрая, милочка! Я знаю, как это больно — потерять имя, но все мы здесь одна семья, и, заметь, сострадание нам не чуждо. Поначалу тебе будет как-то не по себе, но очень скоро это пройдет, дорогая Айрмонгер.
— Люси Пеннант, — напомнила я.
— Нет! — уже с большей твердостью в голосе, но все так же с улыбкой возразила она. — Чтоб я от тебя больше этого имени не слышала! Мы будем называть тебя Айрмонгер, потому что ты Айрмонгер и есть. Ты же не хочешь меня огорчать, не так ли? Я, видишь ли, личность такая, что если меня огорчить… В общем, во мне кроется непримиримый дух, необузданный нрав и тот еще характер! Ты ведь не хочешь пробудить во мне эту мою вторую натуру, не так ли?
— Нет, но… — открыла я рот.
— «Нет, миссис Пиггот», — поправила она.
— Нет, миссис Пиггот, — повторила я.
— Вот и прекрасно. Что будет входить в твои обязанности, тебе еще объяснят. Но для начала хотелось бы уяснить, какой из тебя Айрмонгер. Что ты можешь нам предложить? Не стесняйся, меня не удивить ничем. Есть, к примеру, такие Айрмонгеры, которые постоянно требуют внимания, прибегая к любым, самым дурацким ухищрениям. Есть такие, которые не хотят ходить, а есть такие, которые ходят, но не видят; есть те, кто ходит и видит, но не слышит; есть, однако, и такие, кто говорит, то есть говорит с призраками; кто-то предсказывает какие-то вещи, кто-то лазит по печным трубам; кто-то ухитряется спать без просыпу, а кто-то не смыкает глаз. Есть Айрмонгеры-коротышки, а есть Айрмонгеры-верзилы. Айрмонгеры — они всякие бывают. И все они здесь. Теперь ты тоже с нами и должна быть этому рада. Очень, очень скоро мы узнаем, что ты за птица, а ты лучше узнаешь нас. Ну, а пока ты, скажем так, у самого дна. Запомни: я стою гораздо выше тебя, а значит, я не просто Айрмонгер, а кто? Я — Клаар Пиггот. Самая что ни на есть породистая Айрмонгерша в каком-то там колене, и мало того — я вместилище той негасимо горючей жидкости, что зовется spiritus iremongerus. Мое имя — Клаар. Запомни это и тут же забудь, потому что ты должна называть меня миссис Пиггот.
Она приложила сухонький палец к моим губам.
— Ну, а теперь — давай, выворачивай карманы. В карманах твоих должно быть пусто. В спасительную гавань, коей является наш Дом, нельзя входить с набитыми карманами.
Не успела я опомниться, как меня в едином порыве облепил рой служанок; запустив цепкие лапки внутрь, они опустошили мои карманы в один миг. Я только руку успела поднять в свою защиту, но даже оттолкнуть никого не смогла — все было уже кончено.
— И это все? — строго спросила эта Пиггот.
Все женщины разом кивнули. Все погрустнели.
— Носовой платочек, огрызок карандаша, гребень — что-то не густо.
— Мне не дали собрать вещи, — вцепилась я в то немногое, что удалось ухватить еще дома и сохранить в приютские дни. — Домой меня не отпустили, а вещи, сказали, тю-тю — сожгли.
— Значит, эти заберу я, — заявляет Пиггот.
— Да! Но они мои! — отвечаю.
— За ними присмотрят, милочка.
— Это же разбой!
— Угомонись наконец, неугомонная! Сейчас тебе сделают укольчик и…
— Мне — что?
— При-вив-ку, дитя. Здесь всем без исключения делают прививку от разных коварных недугов — пришел и твой черед. Тут, знаешь ли, на Свалке, можно мно-о-ого чего подхватить, но лучше не стоит. Айрмонгер, будьте любезны!
С этими словами она, эта Пиггот, кивнула служанке, которая уже держала наготове зловещего вида металлическую трубку с острым концом, и служанка выступила вперед.
— Закатай-ка рукав, — предложила мне миссис Пиггот.
— Зачем это?
— Для твоего же блага, — пояснила она. — Так легче сделать прививку. Так все делают.
— А это что? — успела я ткнуть пальцем в железную штуковину. — Что вы собираетесь этой штукой делать?
— А это, дитя мое, — молвила она, — есть самое-пресамое последнее слово в медицинском деле, плод научного подвижничества лучших умов нашего Дома, донельзя современный латунный масляный шприц нажимного действия с кожаной прокладкой. Там, — она возвела очи кверху, — у них, конечно, другой — оловянный, с ручкой из древесины фруктового дерева. Итак, этому шприцу доверено впрыснуть в твою руку телохранительное средство.
— Мне даже вид этой штуки не нравится!
— Он никому особо не нравится, — признала она, — но куда меньше тебе понравился бы твой собственный вид с опухшими конечностями, покрытыми волдырями, из которых сочится сукровица. Ну же!
— Нет, все равно не хочется.
— Держите ее, — не повышая голоса, сказала миссис Пиггот, и две Айрмонгерши тут же ухватили меня за руки.
— А ну, пустите меня! Уж лучше я заболею, но — сама! Понимаете?! Вам-то какое дело?! Я, между прочим, знаете, какая выносливая? Я пережила отца и мать, меня не берет никакая зара… — Закончить я не успела. Миссис Пиггот метнулась ко мне с этой своей медной страхомудрией, поплотнее прижала ее к моей коже, и меня пронзила острая боль.
— Ай!
— Чего было причитать, — пожала плечами миссис Пиггот, передавая медную трубку обратно.
— Но ведь больно же!
— Все уже позади, — обрадовала она меня, промокая капельку крови на моей руке каким-то тряпичным квачом.
— Мне это аж никак не понравилось!
— Это уже не имеет значения, — сказала она, вытирая квач обо что-то там на своем столе.
— Вы ж меня не на шутку пырнули этой своей штукой.
— Гм, а теперь твой Предмет!
— Чего-чего?
— Твой Предмет, несведущая новообращенная Айрмонгер. Он уже подобран — и вот он, здесь. Можешь взять его в руки.
Она взяла со стола посудину, своей причудливой формой напоминающую почку, и протянула мне. В ней лежал один-единственный коробок спичек, каких видела я за свою жизнь, поди, не один десяток. Однако от виденных мною прежде он отличался тем, что выдвижной ящичек был заклеен полоской бумаги таким образом, что выдвинуть его, не повредив полоску, было невозможно. На бумажке красовалась жирная надпись: «ОПЕЧАТАНО ДЛЯ ВАШЕГО УДОБСТВА». На самом коробке наблюдалась размазанная клякса красновато-бурого цвета, а один уголок, как я успела заметить, был поврежден. Собственно, на месте уголка виднелась дырочка, причем он не был откушен или как-то еще случайно поврежден, скорее, дырку умышленно проделали чем-то тонким вроде острия ножниц, да так хитро, что, как ни щурься, внутрь не заглянешь. Я потрясла коробок — внутри затарахтели спички, но ни одна в дыру не проскочила. Внезапно я почувствовала полную опустошенность. Ноги сами собой стали подкашиваться, и я почувствовала, что вот-вот упаду в обморок.
— Что-то мне нехорошо.
— Обычное дело.
— Что-то меня подташнивает.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий