Заклятие дома с химерами

16 Серебряная плевательница

Повествование Клода Айрмонгера продолжается

 

Визитер в углу
Когда я очнулся, моя затычка покоилась у меня на груди. От нее слышался слабый и словно испуганный шепот. Я открыл глаза и увидел, что лежу на кровати. Это был лазарет. Первая моя мысль была о Люси Пеннант. Затем я вспомнил Роберта Баррингтона посреди дымоходов, крики чайного ситечка по имени Перси Детмолд, а затем, и это было хуже всего, ведерко на кровати.
— Элис Хиггс! — позвал я.
— Здесь нет никого с таким именем.
В углу темной комнаты кто-то сидел. Это был крупный мужчина в черном костюме. На голове у него был цилиндр, напоминавший дымовую трубу Роберта Баррингтона. Но это был явно кто-то другой — не такой худой и не такой высокий.
— Кто здесь? — спросил я.
И услышал голос Предмета:
— Джек Пайк.
Джеком Пайком величали серебряную плевательницу. Амбитт. Мой дед.
Человек, чье слово в этом доме было законом. Человек, которого боялись все. Для нас, Айрмонгеров, дедушка был подобен планетам и их движению. Без него не могло взойти солнце и наступить утро. Без его согласия не могло быть ни цветов, ни движения, ни дыхания. Он был вершителем судеб, а его темной мантией был всегдашний угольно-черный костюм.
— Это… — прошептал я слабым голосом, — это Он?
— Разве ты не знаком со своим дедушкой? — послышался грудной голос.
— Дедушка! О, мой дедушка!
— Это так странно, — сказал он все тем же грудным голосом и все так же сидя в углу, — когда дед приходит навестить своего внука, попавшего в беду.
— Да, сэр. То есть, я хотел сказать, нет, сэр. То есть, я хотел сказать, как ваши дела, сэр?
— Клод, не веди себя как чужой.
— Это очень любезно с твоей стороны — прийти ко мне, дедушка.
— Да.
— Я был болен? Я долго болел?
— По меркам истории мира — нет. По меркам истории Клода Айрмонгера — несколько часов.
— Уже темно? Сейчас опять ночь?
— Темно в комнате. Здесь ночь. Шторы и ставни способны изменять время.
— Значит — день? Сколько времени?
— Время поговорить, Клод. Это наиболее точная единица измерения.
— Я видел девочку, голодную девочку и ведерко для льда.
— Клод Айрмонгер, сконцентрируйся! Ты можешь увидеть, что находится на столе рядом с тобой?
Я нащупал коричневый бумажный сверток.
— Пожалуйста, открой его, — сказал дедушка.
Я взял сверток и развязал его, чтобы посмотреть, что там внутри. Это было что-то новое, чистое и темное. Я начал разворачивать эту вещь и тут же понял, что это.
— Брюки! — воскликнул я.
— Твои брюки, — сказал дедушка.
— Так скоро?
— Похоже, ты разочарован.
— Нет, сэр, — сказал я. — Я думал, что не получу брюки еще шесть месяцев.
— Время не стоит на месте, — сказал он.
— И я женюсь на Пайналиппи?
— Скоро, довольно скоро, — сказал он. — А сейчас тебя вызывают. Ты должен быть готов. Ты нужен в городе.
— В городе! Но мне говорили, что я останусь здесь, что я никогда не покину Дом-на-Свалке. Что моя болезнь…
— Тебе много чего говорили, — сказал он. — Для твоей же безопасности и для безопасности других.
— Дедушка, могу я спросить тебя кое о чем? — сказал я. Моя голова кружилась и болела, в ней роились тысячи мыслей.
— Спрашивай.
— Что это была за девочка? Та, в лохмотьях, в палате тетушки Розамути?
— На этот вопрос я не могу ответить. Не сейчас. Спроси о чем-нибудь другом.
— Дедушка, если я еду в город, значит, со мной все в порядке?
— Нет, — сказал он. — Ты слаб, Клод. Ты не такой, как остальные дети. Твое здоровье очень хрупкое. Но тебе, в отличие от остальных детей, присуща определенная чувствительность, определенное понимание. Если можно так выразиться, ты смотришь на мир по-другому.
— Потому что я болен?
— Потому что ты слышишь вещи.
— Да, я слышу вещи, сэр. Это правда.
— Что ты слышишь?
— Они говорят то, что я не должен слышать.
— Но ты ничего не можешь с этим поделать, не так ли?
— Да, сэр, совершенно ничего.
— И что же ты слышишь?
— Тихие голоса.
— Откуда они доносятся?
— Отовсюду. Со всех сторон. Когда в доме спокойно, я слышу постоянный шепот. Это бывает нелегко. Вещи, сэр, они могут разговаривать. Но это неправильно. Я не должен их слышать. Иногда это больно.
— Скажи мне, скажи, какие предметы говорят.
— Любые. Это может быть все, что угодно.
— Например?
— Например, это может быть ботинок.
— Ботинок?
— Да, сэр, ботинок. Или затычка. Это может быть затычка, говорящая: «Джеймс Генри Хейворд», или еще что-нибудь, говорящее: «Джек Пайк» или «Элис Хиггс».
— Например, — сказал дедушка, — скажи мне, что говорит эта вещь?
Дедушка достал из кармана монету и бросил ее мне.
Я поймал монету, внимательно осмотрел ее и прислушался.
— Это монета, дедушка, — сказал я. — Она не говорит ровным счетом ничего.
— А это? — спросил он, бросая мне небольшую линзу.
Я поднес ее к уху.
— Она говорит: «Питер Уоллингфорд. Понедельник — пятница, с десяти до четырех. Вход только по записи, стучать три раза». Это правда. Я не выдумываю.
— Знаю.
— Моя затычка разговаривает, твоя плевательница разговаривает.
— Конечно же, они разговаривают, Клод. Нам об этом прекрасно известно. Мы поняли, что ты — Слушатель, еще когда ты был младенцем. Некоторые младенцы не могут спать из-за воплей Предметов. Мы всегда о тебе знали. Аливеру не стоило поднимать такой шум, его вмешательство вряд ли было нужно. Нам все уже было ясно.
— И дядюшка Идвид тоже слышит. Сэр, дядюшка Идвид… — Я уже не мог остановиться. — Перси Детмолд… Сэр, Элис Хиггс — это девочка, а не дверная ручка! Я действительно это видел? Ох, что же случилось с тетушкой Розамутью и со всем миром?
— Спокойствие! Спокойно, Клод. Позволь мне просветить тебя. Время пришло.

 

Вещи — это не то, чем они кажутся
Послышалось шипение, и загорелась газовая лампа. Я не понял, как дедушка зажег ее, — он едва двинулся в своем углу. Тем не менее лампа горела. В ее голубоватом свете комната казалась расположенной на океанском дне. В ней пахло газом, тяжелым воздухом и опасностью. Огромная темная фигура, эта гора щебня, эта величайшая из всех мусорных куч, бывшая моим дедом, так и не снявшим своего цилиндра, из-под которого виднелось его лицо, лицо старика, подобное древнему выщербленному камню, лицо обветренное и высохшее — фигура императора Свалки — заговорила вновь:
— Начнем же.
Внезапно все пришло в движение. Из его карманов посыпались предметы, они буквально лились из него, рассыпались по полу, метались и сталкивались друг с другом. Это были самые разные вещи. Не жуки и мелкие животные, нет, это были именно вещи, предметы, маленькие кусочки того и сего, сбегавшие по дедушкиным брюкам, копошившиеся у его ботинок. Их становилось все больше и больше, а дедушка сидел все так же спокойно и прямо. Маленькие чашечки, ножи, вилки, салфетки, иголки, булавки, винты, гвозди, пуговицы — все это двигалось и оживало. Наконец все они выстроились на полу по обе стороны от дедушкиных больших ботинок и вновь замерли в ожидании.
Из внутреннего кармана его пиджака начал появляться большой кусок аспидного сланца — осколок черепицы с чьей-то крыши. Дедушкины толстые пальцы его не касались, сланец двигался сам по себе. Он дополз по полу до моей кровати и лег в ее ногах.
— Но как..? — сказал я. — Как ты..? Что ты..?
— Вещи, — сказал дедушка, — это не то, чем они кажутся.
— Они двигаются совершенно самостоятельно!
— Эта пластина, — сказал дедушка, — этот кусок темнейшего сланца, должен стать нашим театром, нашей сценой. Он покажет тебе историю твоей Семьи и ее Предметов. Ты внимательно смотришь, мальчик?
— Да, сэр.
— Много предметов тому назад, — сказал дедушка из своего угла, — жил да был складной нож.
Названный предмет вышел вперед. Он двигался как хромой старик, сначала выбрасывая лезвие, а затем подтягивая рукоятку. Нож быстро добрался до сланца. Он постоял на нем несколько мгновений, а затем начал двигаться взад-вперед, оставляя на черной поверхности царапины, словно был человеком, который прохаживался в глубокой задумчивости.
— Этот предмет, первый из всех предметов рождения, был подарен на крещение твоему прапрапрадеду Септимусу Айрмонгеру. — В этот момент нож сделал в мою сторону движение, похожее на поклон. — Он был первым судебным исполнителем в нашей семье, члены которой раньше были нищими тряпичниками. Он занял эту непопулярную должность и начал трясти людей, отнимая у них деньги и собственность. В этом деле он был просто гениален. — При этих словах многие маленькие предметы, например печально выглядевшие глиняные и матерчатые пуговицы, подпрыгнули и стали вращаться вокруг ножа, который их шпынял, тыкал, царапал и раскладывал в кучки. — С каждой чужой неудачей мы под руководством Септимуса взлетали все выше. Чужое поражение означало нашу победу. Мы росли, а они усыхали, мы забирали все больше места, а им становилось все теснее, у нас было все больше детей, а их дети умирали. Нас не любили, но нам было все равно. Мы выкупали все долги, любые долги, каждый долг. Мы скупали их, они становились нашими. Люди рыдали из-за нас, но мы привыкли к слезам, люди умоляли нас, но мы оставались глухими к их мольбам, люди плевали в нас, но мы лишь налагали на них за это штрафы, люди проклинали нас, но мы и за это их штрафовали, люди бросались на нас с кулаками и попадали за это в тюрьму. В лучшем случае. Именно Септимус начал все это. Как же это было давно! Септимус любил деньги и жил на мусорке, в самом сердце лондонской свалки. Он рылся в мерзости, рыться в которой другим не позволяла гордость. Он находил ценные мелочи, выброшенные другими. И однажды он зарезал себя своим же собственным ножом, после чего кровь Айрмонгеров навсегда смешалась с грязью.
В ответ на последние слова дедушки появился свернутый носовой платок с несколькими складными ножами внутри. Некоторые были большими, другие — маленькими, одни — ржавыми, другие — сверкающими. Каждый из них поклонился мне, после чего они все покинули сцену. Сланец вновь опустел.

 

Не доверяй вещам
— По завещанию Септимуса мы скупили все мусорные кучи в городе вплоть до самой маленькой и перевезли их сюда, — сказал дедушка, и при этих словах в центре сланцевой сцены выросла маленькая мусорная куча. — Мы собрали все сломанные вещи. Мы, Айрмонгеры, нежеланная, всеми покинутая и презираемая семья, были чем-то на них похожи. — Мусорная куча достигла размеров куска сланца и начала высыпаться за его пределы. Вскоре она покрыла всю постель и продолжала расти. — Неприятные и дурно пахнущие, разбитые и треснувшие, проржавевшие и перекрученные, лишенные части деталей, мерзкие и отвратительные, ядовитые и просто бесполезные — все эти вещи мы любили так сильно, как только могли. Нет любви сильнее той, что Айрмонгеры испытывают к брошенным вещам. Все, что принадлежит нам, — коричневое, серое и желтоватое, грязное, пыльное и дурно пахнущее. Мы — короли плесени. Я действительно думаю, что мы властвуем над плесенью. Мы — плесневые магнаты.
Теперь мусорная куча покрывала почти всю мою кровать. Мои ноги уже были засыпаны, а она все увеличивалась, ссыпаясь вниз по бокам кровати и угрожая завалить всю комнату. Я больше не видел дедушку, но продолжал его слышать.
— Мы поселились в самом сердце Свалки, — говорил он. — Мы построили это имение из сломанных судеб. Люди усыхали, а мы росли, люди выбрасывали вещи, а мы росли, люди просили милостыню, а мы росли. Каждый раз, когда в Лондоне кто-то что-то выбрасывал, мы получали от этого прибыль. Нам принадлежит каждая куриная кость, каждый испорченный лист бумаги, каждый объедок, каждый обломок. Другие ненавидят нас, считают злыми, иремерзкими, жестокими и невероятно жадными, наши мысли — грязными, а наши сердца — не способными любить. Они запретили нам появляться в других частях Лондона, издав закон, в соответствии с которым ни один Айрмонгер не имеет права покидать район Филчинг. С тех пор мы и живем в Филчинге, стены которого покрыты нашей грязью. Знаешь ли ты, Клод, что говорят лондонцы? Они говорят, что если Айрмонгеры выйдут за пределы Филчинга, то весь Лондон падет. Они попросту ненавидят нас, считая, что от нас веет смертью и разложением.
К тому моменту мусорная куча разрослась настолько, что засыпала всю комнату, но все равно продолжала увеличиваться. По обе стороны от моей кровати было темно от грязи. Она бурлила, поднималась и вскоре выплеснулась на кровать, окружая меня.
— Это и твой запах, Клод Айрмонгер. Им веет от тебя.
— Дедушка, помоги! Останови это!
— Мы выросли в окружении отвратительных вещей, которые крадутся в тенях, подобно животным.
Грязь доходила мне уже до груди. Все эти комья, щебень, обломки и осколки, все это вонючее старье давило на меня, стремясь расплющить.
— Дедушка!
— Именно здесь, в Филчинге, в самом бедном и грязном, в самом таинственном из всех районов Лондона, расположена Великая Свалка. А посреди Свалки стоит Дом, в котором живем мы.
Грязь дошла уже до моей шеи и продолжала, продолжала подниматься.
— Дедушка, я утону!
Грязь дошла до подбородка и все равно поднималась.
— Дедушка!
— Здесь, где все окутала ночь.
Внезапно вся грязь исчезла. В палате лазарета вновь остались лишь дедушка и я.

 

Путь всех вещей
— Клодиус Айрмонгер, это последнее, что я скажу тебе, поэтому попрошу тебя слушать очень внимательно, — произнес дедушка, и его голос смягчился. — В Филчинг свозят не только мусор. Многих бедняков тоже свозят сюда. Голодающие, неудачники, преступники, должники, чужаки — все эти люди, худшие из людей, уставшие и сломленные, пьяные и стонущие, все эти маленькие люди копаются на Свалке для нас. Они переносят мусор, сортируют его и отдают нам. Бедные и обездоленные. В мире всегда были бедные и обездоленные.
В ответ на его слова маленькие несчастные куски тряпья завязались в узелки, приняв форму подобия согбенных людей, и сгрудились на куске сланца.
— Мудрые Айрмонгеры, родившиеся до нас с тобой, помогали этим людям. На Свалке люди могли заработать деньги, но настолько маленькие, что они навек оставались привязанными к ней. И связь между этими скрюченными людьми и предметами, которыми они дышали, о которые ранились, с которыми смешивалась их кровь, — эта связь стала настолько сильна, что кое-что пошло не так.
Один из маленьких узелков развязался, и в мгновение ока на его месте осталась лишь избитая медная пуговица.
— Иногда, просыпаясь, они обнаруживали на своих лицах глубокие борозды, которые при более тщательном осмотре оказывались трещинами. А иногда, хотя это начало происходить позже, они просто переставали работать. Люди замирали, словно заржавевшие механизмы, и никто не знал, что происходит. Точно известно лишь то, что им уже никогда не становилось лучше. Поначалу мы решили, что эти остановившиеся люди должны просто исчезать. Мы пустили слухи об убийствах и снизили цены на джин. Но потом люди перестали просто останавливаться. Они стали превращаться, трансформироваться в предметы. Довольно часто прекрасно чувствовавший себя человек отправлялся в постель вместе со своей чумазой супругой, но когда та просыпалась, оказывалось, что его рядом нет, а на кровати лежит, к примеру, стиральная доска. Исчезновений становилось все больше. Среди нас убийца, говорили мы им. Но почему тогда, спрашивали наиболее проницательные жители Филчинга, почему в таком случае при инвентаризации имущества после смерти человека среди его вещей всегда находится что-нибудь лишнее — кастрюля или тарелка, чашка или эмалированная миска, подсвечник или перчатка? Что мы могли им ответить? Болезнь распространялась волнообразно, иногда за месяц превратиться в предметы могло всего два человека. А бывали периоды, когда не было зафиксировано ни единого случая исчезновения, то есть трансформации. Но мы знали, мы, Айрмонгеры, знали, что люди, мой дорогой Клод, продолжают превращаться в предметы.
Еще две тряпки изменили форму, раскрывшись, подобно лепесткам. Одна из них превратилась в простую подставку для дров в камине, вторая — в складной табурет. Они были слишком крупными и соскользнули с куска сланца, служившего сценой. Покачиваясь на ходу подобно домашним животным, они вскоре исчезли под кроватью.
— Чтобы облегчить страдания работников Свалки и помочь им справиться с бедой, мы организовали нечто наподобие благотворительного фонда. В некоторых отчаявшихся семьях, которых хватало всегда, наблюдался переизбыток иждивенцев — обычно детей, поскольку стариков в Филчинге не так много, ведь редкий работник Свалки доживает до сорока. Они просто не знали, что делать. Трущобы переполнялись людьми. Тогда было объявлено, что чрезмерно разросшиеся семьи могут отдать некоторых своих членов в обмен на награду. Таким образом многие дети, а также некоторые старые и немощные люди оказались в Доме лавровых листьев. Их семьи получили деньги и квитанции. Им было велено беречь квитанции как зеницу ока, так как в случае ее потери они лишались права на возвращение своего родственника вне зависимости от наличия денег.
— Это ужасно, дедушка.
— Это бизнес, внук.
Оставшиеся тряпки каким-то образом превратились из бесформенного рванья в хрустящие картонные квитанции. На каждой из них аккуратным почерком было выведено имя, а под ним виднелись подпись и номер. Я подался вперед, чтобы прочитать их внимательнее.
ПОЛУЧЕНО: Томас Кнапп (4 года)
ЗА СУММУ: 11 ф. 3 ш. 5 п.
СТОИМОСТЬ ВОЗВРАТА: 31 ф.
ПОДПИСЬ: Фредерик Кнапп (отец)
— Томас Кнапп! — сказал я. — Мне знакомо это имя.
— Правда, мальчик? Это возможно.
— Томас Кнапп — это то, что говорит обувной рожок младшего дворецкого Бриггса! Я слышал его голос.
— Действительно?
— Я в этом уверен. Но почему, дедушка, почему он это говорит?
— Спокойно, дитя. Время продолжить наш рассказ.
— Он говорит: «Томас Кнапп»…
— Заложенных людей забирали из трущоб, чтобы приставить к полезной работе. Поначалу их свозили в Дом лавровых листьев. Через время несколько хитроумных Айрмонгеров, которые кормили заложенных (часто называемых просто «квитанциями») объедками, обнаружили простой способ притуплять чувства людей и превращать их в бездумную рабочую силу. Определенное количество лондонской грязи, превращенной в порошок или пасту, может лишить человека большей части мыслей, лишить его памяти. Смесь, состоящая из касторового и машинного масел, грязи лондонских улиц, воды из Темзы, пеньковых очесок и селитры. Этот порошок очень легко смешать с бедняцкой едой или хлебом. Или же просто слегка подсластить и давать ложками. Для нас это оказалось очень выгодным. Но было одно «но».
— Одно «но», дедушка?
— Одно «но». Начались осложнения, и возникла серьезная проблема.
Квитанции улетели. Сланцевая сцена подскочила и вернулась в карман дедушкиного пиджака. Старик выглядел очень обеспокоенным.
— Утечка. В нашем районе случилась утечка, распространившаяся за его пределы. Люди, дышащие разным воздухом, пьющие воду из Темзы и ощущающие запах разной грязи, люди из Челси, Кенсингтона, Найтсбриджа и Сити стали заболевать свалочной болезнью. Это стало серьезным бедствием, и многие начали пенять на семью Айрмонгеров. Нам пришлось объяснять им, как уберечься. Свалочная болезнь, как и любое другое заболевание, затрагивает не всех. И есть способ от нее защититься. Выяснилось, что болезнь обходит стороной тех, кто держит при себе превратившегося в предмет человека. Они не станут вещью до тех пор, пока с ними рядом будет такой предмет. В некоторых случаях этот предмет нужно носить с собой всегда, но обычно хватает того, чтобы он просто находился поблизости. Существует способ связать человека из плоти с человеком, превратившимся в предмет. Толика (для этого достаточно крупицы) превратившегося в предмет человека должна быть превращена в жидкость и введена путем инъекции человеку из плоти, а капля крови человека из плоти должна впитаться в человека-предмет. После этого двое должны находиться в относительной близости друг от друга — только так человек из плоти сможет не бояться ужасной болезни. Только так и никак иначе.
— Наши предметы рождения!
— Именно, юный Клод. Наши предметы рождения.
— Значит, вот почему, о небеса, вот почему Томас Кнапп… Но тогда… Джеймс Генри! Он ведь был человеком! Кем был Джеймс Генри?
— Кем он был или кем он не был — не важно. Дело в тебе, Клод, а не в Джеймсе Генри. Дядюшка Идвид уже не молод. И поэтому нам нужен ты, новый Слушатель, чтобы знать, у каких предметов есть… история, если можно так выразиться. Чтобы отделять обычные предметы от говорящих. Чтобы быть в безопасности.
— Я хочу вернуть Джеймса Генри Хейворда в его семью.
— Клод, Клод, ты не можешь этого сделать.
— Нет, дедушка, я настаиваю на том, чтобы вернуть его.
— Предметы рождения и их владельцы, Клод, за все это время, за все эти поколения жизни в огромной семье Айрмонгеров, образовали странную связь. Выяснилось, что один из них всегда должен быть предметом. Если ты вернешь эту штуковину…
— Джеймса Генри.
— …в ее семью, то ты, скорее всего, сам станешь предметом. Если ты отпустишь свою затычку на свободу, то вполне возможно, что Джеймс Генри Хейворд будет носить Клодиуса Айрмонгера в кармане своей жилетки.
— Что же мне делать?
— Думаю, заботиться о нем. Хорошо с ним обращаться.
— Меня мутит.
— Да, да, — сказал дедушка, зевая. — Не сомневаюсь. Равно как и не сомневаюсь в том, что ты доверяешь своей затычке, не так ли? Но правда в том, что мы не знаем, кто такой этот Джеймс Генри Хейворд и как он отреагирует, если дать ему шанс. Кто победит, если вы с ним столкнетесь? Твоего дорогого кузена Риппита у нас похитил именно его предмет рождения, нож для бумаги по имени Александр Эркманн. Он похитил его у нас.
— Но ведь Риппит погиб на Свалке.
— Это мы тебе так сказали. На самом деле его похитил его собственный нож для бумаги. Приняв человеческую форму, он вместе с Риппитом спрятался в нашем поезде. Во что превратился Риппит, нам не известно. Мы знаем лишь, что Эркманн увез его куда-то в Лондон. А на Свалке сгинул его камердинер-полукровка, ушедший туда от горя. Моего бедного Риппита так никогда и не нашли, и это случилось потому, что он позволил своему Предмету взять верх.
— Бедный, бедный пропавший Риппит!
— Потому-то, Клод, ты никогда и не должен доверять вещам.
— Скажи, дедушка, а что случится, если нас разлучить с нашими Предметами?
— Смерть, Клод, только смерть. Умрут и человек, и его Предмет. Смерть одного означает смерть обоих. Мы связаны, и человеком может быть только один. Таков порядок вещей.
— А теперь тетушка Розамуть стала ведерком для льда.
— Нет, Клод, нет, Элис Хиггс вновь стала дверной ручкой, а твоя тетушка идет на поправку. Ты вернул ей ручку как раз вовремя. Я сумел втиснуть Элис Хиггс обратно в медный шарик.
— Элис Хиггс — это маленькая девочка.
— Элис Хиггс — это медная дверная ручка. Я думал, ты это понял. И, чтоб ты знал, чернильница наверху — это твой дядя, а мой собственный брат Габриель — картофелечистка. Моя мать, моя собственная мать, стала чашкой для зубных щеток. А мой бывший учитель, так часто лупивший учеников, превратился в складную трость. Таков порядок вещей, Клод, и его не изменить.
— Это ужасно! Чудовищно!
— Поначалу действительно так кажется. И потому мы держим это в секрете от молодого поколения. Но если молодой Айрмонгер оказывается талантливым, то его отправляют в город — в Филчинг, не дальше — и информируют о том, как все устроено в действительности, после чего он становится важной частью великой машины Айрмонгеров.
— Я не хочу иметь с этим ничего общего!
— Придется. Твоя помощь защитит нашу семью.
— Нет.
— Да. Увы. И ты либо научишься любить свою семью, либо будешь раздавлен. Как ты думаешь, почему мой дядя, мой брат, мой учитель и моя собственная мать стали тем, чем стали? Им помог я. Я понимаю Предметы и, как видишь, могу их уничтожать. Я еще не встречал ни одного Предмета, который не мог бы уничтожить. И ни одного человека, Клод. Ни одного человека. Люди считают, что у них есть воля, но на самом деле это неправда.
— Мне страшно, дедушка.
— И это, Клод, отличное начало, — сказал дедушка, вставая. — Теперь я тебя оставлю. Я опаздываю на поезд, а дела не ждут. Ты должен одеться, Клод, и навестить свою бабку.
— Я должен увидеться с бабушкой? Ты уверен?
— Оденься в свою новую одежду. Твоя бабушка хочет тебя увидеть. А завтра утром ты непременно поедешь со мной в город. В брюках.
— Завтра!
— Я очень рад, что мы с тобой поговорили, Клод, очень рад. Оденься.
— Джек Пайк.
— Джеймс Генри Хейворд.
И он ушел.
Через полчаса послышался гудок, возвестивший об отбытии поезда в Лондон.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий