Заклятие дома с химерами

14 Ведерко для льда

Повествование Клода Айрмонгера продолжается

 

На Штопоре
Мы были словно какие-то блохи, пчелы или маленькие мушки, квакающие жуки или бегающие блеялки, скарабеевые муравьи или рогатые мотыльки, которые живут очень недолго, дрожат, суетятся, ползают, едят, живут, любят — а затем умирают за несколько мгновений. И тогда все кончено, остаются лишь пятнышки грязи. Целая жизнь втиснута в столь короткий промежуток времени. О, вот она, мысль — лучшая из мыслей! Лучшие мысли в моей жизни были о Люси Пеннант. Этой ночью я вновь ее увижу, сказал я себе, увижу, когда снова стемнеет. Осталось совсем немного — и она будет ждать меня в гостиной. Мы будем вместе сидеть на Виктории Холлест, и я скажу, что думаю о ней. А потом я снова ее поцелую.
— Э-э-э-эли-и-ис-с-с Хи-и-и-и-и-иг-гс-с-с-с-с-с-с.
— Джеймс Генри Хейворд.
— Ты права, Элис, мы уже идем, — сказал я дверной ручке, слегка поглаживая ее в кармане жилетки. Ее голос был таким слабым, таким дрожащим.
Путь до лазарета занял не менее получаса. Я должен поспешить, чтобы отдать эту дверную ручку тетушке Розамути до того, как дядюшка Идвид найдет меня или, что было бы хуже всего, найдет у меня Элис Хиггс. Я не мог идти напрямик: главная лестница в любую минуту могла взорваться голосами предметов рождения, ведь было начало нового дня. Айрмонгеры пробуждались, и средние этажи были уже переполнены людьми. Я мог пойти обходным путем, по каменной винтовой лестнице, известной как Штопор, и войти в дверь, ведущую в расположенную на средних этажах Длинную галерею — бывший крытый мост через реку Флит, — а затем спуститься с другой стороны и наконец достигнуть лазарета, который в прошлой жизни был комплексом турецких бань в районе Сент-Джеймс-сквер.
Я шел и шел, мои шаги гремели по старым каменным ступеням Штопора, словно обозначая: «Вот он я, здесь». Я сбился со счета, наматывая один виток за другим, но в итоге все же добрался до двери. Однако, подергав ее, я понял, что она заперта. С другой стороны что-то было, что-то, у чего было имя, хотя из-за толщины двери я поначалу не мог его расслышать. Может быть, дверь охраняют? Возможно, Идвид поставил часового? Или же я неожиданно наткнулся на Туммисова страуса? Затем ручка повернулась, дверь начала открываться, и я расслышал достаточно четко:
— Роберт Баррингтон.
Вот что это было. Я бросился бежать. Не в силах от ужаса здраво рассуждать, я, вместо того чтобы вернуться, что и следовало сделать в данной ситуации, все бежал и бежал вверх по Штопору к северной части дома, куда мне было совершенно не нужно. Бежал тихо. Настолько тихо и медленно, насколько смел. Дверь, подумал я, она все еще продолжает открываться? Ответом мне стал глухой шум, донесшийся снизу. Я взмолился, чтобы это было всего лишь мое собственное эхо. Вот только эхо становилось все громче и громче, топало само по себе, начинало жить своей собственной жизнью, становилось чем-то совершенно самостоятельным. Среди этого ужасного грохота я слышал имя, и оно все быстрее и быстрее мчалось наверх, подобно дедову локомотиву:
— Роберт Баррингтон. Роберт Баррингтон! РОБЕРТ БАРРИНГТОН!
Кто бы ни носил с собой то, что называло себя Робертом Баррингтоном, он мчался сквозь тьму вверх по винтовой лестнице, стремительно приближаясь ко мне. И тогда я побежал быстро, судорожно хватая ртом воздух. Грохот за моей спиной нарастал. По пути больше не было дверей — лишь одна на самом верху, которая вела туда, где раньше стоял колокол. Теперь его перенесли вниз и с его помощью созывали нас на обед.
Итак, наверху была дверь на чердак, и именно к этой ужасной двери, которая словно вела в другое измерение, теперь бесшумно мчались я, Джеймс Генри Хейворд, и полуживая Элис Хиггс. Мы бежали по древним ступеням, настолько истоптанным за века, что покрывавшие и без того скользкую поверхность выбоины делали опасным каждый шаг. Я забирался все выше и выше, но оглушительный рев Роберта Баррингтона неумолимо приближался. Вот наконец и старинная, напоминающая по форме арку дверь, — всего в одном пролете лестницы надо мной. Поскользнувшись, я на четвереньках бросился к этой двери и под рев, ставший уже совершенно невыносимым, коснулся ее. Всего в одном пролете от меня был Роберт Баррингтон. Тяжелый вздох — и: «Роберт…», еще один вздох — и: «Баррингтон…» Наконец дверь поддалась, и я вырвался из ужасающей каменной горловины навстречу очередной опасности.

 

Чердак Дома-на-Свалке
Чердак Дома-на-Свалке посещать не следовало, поскольку в этом пахнущем тленом помещении жили летучие мыши. Их были десятки тысяч, и они всегда были полны решимости впиться зубами во что-либо живое. Их укусы вызывали ужасные инфекции: на моей памяти было семь случаев гибели Айрмонгеров от бешенства после укусов летучих мышей. Именно в их владения, трясясь от ужаса, я и вступил, а за моей спиной нечто выкрикивало имя Роберта Баррингтона. Я не обратил никакого внимания на литую табличку на двери бывшей колокольни, гласившую: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».
Я захлопнул за собой дверь и нырнул в резко пахнущую влажную темноту. Надо мной послышался шорох. Я не должен их разбудить, надо двигаться очень тихо. И я двигался вперед так тихо, как только мог. Один раз я поскользнулся и ощутил рукой что-то грязное, но продолжил отчаянный бег по загаженному полу, стремясь найти хоть какое-то укрытие.
Я заметил огромную, слегка фосфоресцирующую кучу. Она была очень высокая и конусовидная. За этой кучей я спрятался и стал ждать. Я не слышал Роберта Баррингтона, и дверь на чердак оставалась закрытой. Быть может, владелец Роберта не придет, подумал я. Быть может, ему известно, что такое чердаки, и он дважды подумает, прежде чем подняться сюда? Быть может, в нем возобладает разум и он предпочтет держаться отсюда подальше? А может, подумал я, он не настолько глуп, чтобы подниматься по ненадежным ступеням наверх? Я все еще пребывал в размышлениях, когда до меня донесся тихий скрип, за которым последовал другой звук. Кто бы ни носил с собой Роберта Баррингтона, он стоял в дверном проеме. Я сумел разглядеть лишь фигуру человека — чрезвычайно высокого мужчины в черном цилиндре. Он был выше и худощавее любого, кого я видел раньше, — не меньше восьми футов в высоту и при этом так мало в ширину. Я сидел за кучей и ждал. Что он станет делать?
— Роберт Баррингтон?
Из своего кармана я услышал приглушенный ответ, словно моя затычка хотела поговорить.
— Джеймс Генри Хейворд.
Я затолкал затычку поглубже.
— Роберт Баррингтон? — послышалось снова.
— Эл… Эл… Эл… — это было все, что могла произнести несчастная дверная ручка.
— Роберт Баррингтон? — донеслось вновь.
Пока долговязый ждал, стало происходить что-то очень необычное. Я начал различать другие голоса, исходившие от него. Я понял, что, кроме самого громкого и доминантного Роберта Баррингтона, были и другие. Я услышал голоса Эдит Брэдшоу, Рональда Реджинальда Флеминга и Аласдера Флетчера, Эдвина Брекли, мисс Агаты Шарпли и Сирила Пеннингтона. Сирил Пеннингтон был пожарным ведром из моей комнаты, и этот человек по какой-то причине забрал его оттуда. Никогда раньше я не слышал, чтобы столько имен доносилось от одного человека. Вслушавшись, я различил еще имена. Это были матрона Сэдли и Том Пэкетт, Дженни Роуз Финли и Стокер Барнабус. Тише всех звучал голос Нобби. Именно так, нечто очень тихо произносило: «Нобби». Но и это было еще не все. Слышались и другие имена, хотя я не мог разобрать их, поскольку они были произнесены шепотом, словно кто-то вдыхал и выдыхал их. Но я все же сумел расслышать среди них одно знакомое. Что-то с легким гулом произносило:
— Флоренс Белкомб.
Флоренс Белкомб. Почему она называет свое имя вместе с предметами? В этом не было никакого смысла, и все же я вновь услышал в сонме имен:
— Флоренс Белкомб.
Я был так потрясен, услышав это имя, что почти забыл о том, где нахожусь. Но в этот момент вновь послышался голос Джеймса Генри, словно он хотел поговорить с ними со всеми. И тогда, заглушая все остальные имена, вновь раздалось:
— Роберт Баррингтон!
— Джеймс Генри Хейворд! — выкрикнула моя затычка. Я затолкал ее поглубже в карман и прикрыл носовым платком, чтобы заглушить голос.
— Роберт Баррингтон?
Слышал ли Долговязый мою затычку? Мог ли он ее слышать? Он все так же стоял в дверном проеме, но мне показалось, что он слегка принюхался. Я держался как можно тише и неподвижнее. Я статуя, думал я, статуя. Я сделан из мрамора, и ничто на всем белом свете не заставит меня сдвинуться с места.
— Роберт Баррингтон? Роберт Баррингтон? Матрона Сэдли? Аласдер Флетчер?
Слышат ли их летучие мыши? Ох, пожалуйста, пусть летучие мыши их услышат! Но с бескрайнего опасного потолка надо мной доносился лишь легкий шорох. Долговязый по-прежнему стоял в проеме двери, и оттуда еще раз громко донеслось:
— Роберт Баррингтон? Роберт Баррингтон? Эдит Брэдшоу? Нобби?
Из другого конца комнаты донесся еще голос:
— Фрэдди Тернер.
— Роберт Баррингтон?
— Фрэдди Тернер!
Что-то пролетело над моей головой. В тусклом свете мне показалось, что это был сапожный гвоздь, но в действительности это, конечно же, было какое-то насекомое. Однако что бы это ни было, оно летело прямо к Долговязому. Вот оно ударилось о него с тихим звоном, за которым последовал крик:
— Фрэдди Тернер!
— Роберт Баррингтон! — Голос был гораздо громче.
— Фрэдди Тернер? — послышался шепот.
— Баррингтон!
— Фрэдди?
— Баррингтон!
— Фрэд…
Воцарилась тишина.
Но ее тут же нарушил крик моей затычки для ванны:
— Джеймс Генри Хейворд! Джеймс Генри Хейворд!
Моя затычка звала их! И ответом на ее призыв стал дикий рев, донесшийся от двери:
— Роберт Баррингтон! Роберт Баррингтон!
Дальше все происходило с такой быстротой, что восстановить последовательность событий я сумел лишь позднее. Когда я вновь взглянул на дверь, Долговязого там уже не было. Проем был пустым. В панике я упал на спину и замахал руками и ногами, подобно перевернутому жуку. Мои руки скользили в сыпучем помете летучих мышей. Как только я начал двигаться, потолок надо мной заколыхался, словно на чердак внезапно ворвался ветер. Я попытался встать, но поскользнулся, потерял равновесие и вновь рухнул вниз. Лежа на полу, я увидел, как долговязая фигура быстро приближается. Главный предмет Долговязого заявлял о себе громче, чем когда-либо ранее. Рев был таким, словно разверзлось жерло вулкана или заговорила пушка:
— РОБЕРТ БАРРИНГТОН!
Внезапно я ощутил сильный запах газа, отдававший также дегтем. И тогда Долговязый выдохнул во всю мощь легких:
— РОБЕРТРОБЕРТЭДИТМАТРОНАЭДВИНМИССНОББИФЛОРЕНСБАРРИНГТОН!
После этого наступила полная темнота.
Я мертв.
Теперь я мертв.
Теперь я мертв, думал я.
Теперь я тих и очень даже мертв, и все же, все же, думал я, и все же, начинало доходить до меня, я об этом размышляю. И все же я чувствую, что дышу, и все же я, кажется, нахожусь в том же месте, и все же мои ступни передо мной, и все же мои ноги передо мной, и все же вот моя грудь, одетая во все ту же жилетку. И тогда я подумал: быть может, я не умер? Но откуда тогда эта ужасная чернота прямо передо мной? И что это за дикий скрежет, хлопанье, визг и шлепки? И по-прежнему ли среди этого хлопанья и криков слышится, как кто-то произносит имя Роберт? Здесь ли еще этот Баррингтон? Да, здесь, понял я.
Когда Долговязый двинулся ко мне, он разбудил потолок, и теперь его покрыли полчища летучих мышей. Пока он с ними сражался, я наконец сумел встать и бросился бежать подальше от ужасных криков и визга. Я заметил лестницу, забрался по ней наверх, распахнул слуховое окно и, тяжело дыша, выбрался на крышу Дома-на-Свалке. И тогда я внезапно перестал различать какие бы то ни было звуки.

 

На Крыше Мира
Я перестал их различать потому, что слышал все. Ко мне взывало все. Каждый предмет, у которого был голос, рычал, выл, пел, шептал, смеялся, хихикал, чихал, бормотал и бранился. В этой какофонии я не мог различить ни одного конкретного голоса. Это было похоже на отвратительное копошение, на стену из звука, на оглушающий прилив. Я рос, не покидая пределов дома, и привык смотреть на мир через окно. Выйдя за порог и столкнувшись с таким количеством вещей, я оглох. Так я и стоял на крыше Дома-на-Свалке, а мусорные кучи бурлили внизу, словно море во время шторма.
Крыши Дома-на-Свалке были царством птиц, и они были устланы их перьями и пометом. В число обитавших там пернатых, помимо чаек, входили и голуби, паршивые городские голуби с оторванными лапами или выбитыми глазами. Чайки не так опасны, как летучие мыши, но злить их все же не стоит. Характер у них отвратительный. И, как бы там ни было, это их дом, а не мой. Мне следовало забраться на пару куполов и найти путь к внешней спиральной лестнице, которая опутывала весь дом и состояла из лестниц, свезенных из библиотек по всему Лондону. Я огляделся. Затем посмотрел вниз. Повсюду был лишь мусор.
Какие пики и впадины, какие горы и долины, какие недосягаемые глубины! Смотреть, как все это движется, перемещается, воняет и скрежещет, было просто невероятно! Оно вздымалось и гудело… Айрмонгер не мог не гордиться этими кучами мусора. Равно как не мог не испытывать перед ними благоговейного страха. Я мог до бесконечности любоваться их величием, мог подхватить свалочную слепоту, от которой погибло столько Айрмонгеров до меня. Моя троюродная сестра Рута, которую в злосчастные часы школьных занятий задирали и толкали, шпыняли и забрасывали всяким хламом, оскорбляли и били, день за днем забиралась на крыши в поисках утешения, пока наконец не влюбилась в Свалку и не отдала ей свое сердце. В один злосчастный день она, вконец измученная школьными задирами, залезла на крышу и, глядя на движущиеся волны мусора, отдала себя им полностью, бросившись в их пучину. Поначалу это был чудесный полет, Рута словно парила, но вскоре чуду пришел конец и она камнем рухнула вниз.
И тут я заметил кое-что еще. Люк, через который я сумел сбежать, открылся. В нем показался цилиндр, словно прорывающийся сквозь крышу дымоход. Он высовывался все больше и больше. Цилиндр был исцарапан и избит, но все так же сидел на странной голове.
Долговязый приближался.
Я бросился бежать по крыше так быстро, как только мог, молясь о том, чтобы он меня не заметил. Как ему удалось пережить нападение летучих мышей? Я все бежал и бежал, уворачиваясь от бросавшихся на меня рассерженных чаек. Наконец я добрался до Леса-на-Крыше.

 

Лес-на-Крыше
Лесом мы называли скопление дымоходов, которые мудрый дедушка свез со всего Лондона. Маленькие трубы соседствовали с громадными органными. Их было великое множество, и лишь некоторые соединялись с вертикальными шахтами внизу. Несколько сотен костяшек домино, между которыми я с криком бежал, пока за мной сквозь вихрь из чаек и их перьев неумолимо шагал длиннолицый, длиннорукий и длинноногий Долговязый.
Я свернул на какую-то тропинку посреди Леса и продолжил свой бег, отбрасывая ногами птиц со своего пути. Я не стал задерживаться на этой аллее из дымоходов, а продолжил петлять, все дальше углубляясь в Лес, поворачивая сначала налево, затем направо, затем снова направо, еще раз направо, затем налево; посчитать три-четыре-пять, снова повернуть, немного вернуться, налево, налево, долго бежать, не сворачивая, опять свернуть на другую тропинку, пробежать другим путем и снова повернуть налево, чуть-чуть вперед и развернуться, быстро-быстро — кто здесь? — птицы и дымоходы, быстро спрятаться за одним из них — за которым? — за этим. Именно за этим высоким дымоходом с пятью меньшими трубами я и спрятался, пыхтя и отдуваясь. На всякий случай я запихал Джеймса Генри еще глубже. Я ждал и отдувался, отдувался, ждал и думал. Кто этот человек? Что он? Откуда он пришел? Как он стал таким странным и долговязым?
Снова он. Он шел не по моей тропинке, а в трех-четырех тропинках от нее. Он был выше дымоходов, и его голова торчала над ними. Он натыкался на преграды, сбивая их. Если дымоход был слишком большим, он заглядывал в него, засовывал в него руки, иногда вытаскивая оттуда птичьи гнезда. Пару раз ему попадались чайки. Они клевали его и пронзительно кричали, а он механически отшвыривал их подальше. Казалось, он не чувствует ни боли, ни испуга. Он выборочно проверял дымоходы — здесь, там, топал между ними, выглядывал из-за них. Он подходил все ближе и ближе, пока его тень не нависла над тропинкой, где притаился я, всего в двух дымоходах от моего укрытия. Она затмила все передо мной, но затем длинные ноги понесли его дальше. Не в силах унять дрожь, я ждал, прижавшись лицом к грубой глине. Каждый раз, думая, что он ушел, я вскоре замечал его вновь, видел его цилиндр над Лесом.
Наконец я решил, что должен попытаться. Должен, иначе моя голова взорвется. Я выглянул из-за дымохода. Долговязого не было видно. Я вышел на тропинку между дымоходами, взглянув на восток и на запад. Никого. Я топнул ногой. Нет ответа. Вдалеке виднелся ржавый купол над винтовой лестницей, по которой я мог безопасно вернуться в дом, но от этой металлической лестницы меня отделяли настоящие улицы и переулки из дымоходов. Он мог поджидать меня за любым из них.
Я не видел его. Сейчас или никогда.
Я побежал.
И тогда я вдруг заметил его.
Он сидел между двумя трубами, прямой как палка. Его цилиндр торчал на уровне дымохода. Поначалу я подумал, что это всего лишь еще одна труба, только более широкая. Но у этой трубы были руки, которыми она обхватила себя, длинные ноги, которые она вытянула, длинное тело и, что самое ужасное, вытянутое лицо. До этого я видел его лишь в темноте или с расстояния, но теперь он находился всего в нескольких шагах от меня, неподвижно сидя среди дымовых труб. Ожидая. Убивая время. Именно тогда, оказавшись к нему так близко, я смог разглядеть его по-настоящему. И вид его был ужасен.
Долговязый худой человек не был человеком.
Вообще не был.
Он, точнее это, было огромной коллекцией предметов. Оно состояло из металла — из трубок, пружин, шестеренок и поршней. Механическое существо, сделанное из великого множества различных вещей. Внутри него был своего рода двигатель, а его цилиндр представлял собой длинную трубу с крышкой. Из нее поднималась струйка дыма. Мелкие детали соединялись с более крупными металлическими трубами, облепляя их, словно морские желуди днище корабля. Там были штопор, глиняная трубка, увеличительное стекло, клубок бечевки, фартук, огромный крюк, свисавший с его цилиндра и болтавшийся перед лицом, подобно моноклю. Я сумел ясно разглядеть, каким было его лицо. Впрочем, это не было настоящим лицом. Это была отполированная медная пластинка, на которой было написано: «Проверено в лабораторных условиях. Ручной огнетушитель объемом 5½ галлонов, классификация № 650859». Я ошибочно посчитал эту маркировку глазами. То, что я принял за рот, было гораздо более крупными буквами, гласившими: «СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ ПРИ ОБРАЩЕНИИ С ОГНЕМ». То, что я считал носом, было краником огнетушителя — длинной черной трубкой с бронзовой насадкой. Все это, вся эта чудовищная коллекция и была Долговязым, и я стоял перед ним, испытывая ужас. Ужас и восхищение. Остановился ли он? Сломался ли? Конечно же, он никогда на самом деле не двигался. Конечно же, я все это выдумал. Но как бы там ни было, ходил он раньше или нет, сейчас он был совершенно неподвижен. Ну вот, сказал я себе, вот что с тобой сделало твое же собственное воображение. Я вытянул руку, чтобы потрогать его пальцем. И тогда оно снова ожило.
Насадка начала двигаться и, как мне показалось, принюхиваться. Я сумел различить доносящиеся изнутри существа жужжание и глухой стук. Оно вставало.
Не медля больше ни секунды и громко вопя, я бросился бежать. Вне себя от страха, я бежал к ржавому куполу. Вдруг рядом со мной упала корзина, принесенная, вероятно, птицами со Свалки. Она покатилась туда, откуда я бежал, отчаянно стремясь соединиться с огромным существом. Внезапно пришли в движение и другие предметы. Проносясь мимо меня, они врезались в массу, главным именем которой было имя Роберт Баррингтон, и эта огромная коллекция становилась все больше и больше. Я оглянулся. Существо вновь вытянулось в полный рост и огромными шагами двигалось вперед, увеличиваясь на ходу, сшибая дымовые трубы. Его длинные руки, сделанные из граблей, поршней и разномастных трубок, были вытянуты вперед, а нос-насадка тревожно раскачивался. Думаю, что, если бы не громоотвод, полетевший прямо к вожделенной коллекции и ненадолго сбивший Роберта Баррингтона с ног, он бы меня раздавил. Но существо какое-то мгновение в ошеломлении лежало на земле, пытаясь разобраться со своим новым приобретением, и я успел забраться под купол. Я выскочил на ржавую металлическую лестницу и схватился за перила. Я поскакал вниз, продолжая кричать. Я кричал всю дорогу до двери. Добравшись до нее, я влетел на один из верхних этажей Дома-на-Свалке.
Я снова был внутри. Я мог слышать. Я мог слышать свой собственный крик.
Она не остановится, эта штуковина, все эти штуковины, их невозможно остановить, подумал я. Она спустится в любой момент, принеся с собой всю крышу. Ее невозможно остановить. Летучие мыши не смогли этого сделать. Она все увеличивается и увеличивается. Она заберет себе все, она хочет всего, и все мчится к ней. Она знает, что у меня есть Джеймс Генри, она знает, что у меня есть Элис Хиггс, и страстно желает заполучить их. Ее не остановят. Никогда не остановят. Как вещи могут творить такое? Как вещи могут двигаться сами по себе?
Не стой на месте, сказал я себе, не стой у двери, она ведь так близко к внешней лестнице. Скоро она откроется — откроется, и все эти предметы ворвутся внутрь, вынюхивая Джеймса Генри и Элис Хиггс. Скорее, скорее, двигай. Дом уже трясется, разве нет? Разве нет? Добралось ли уже существо до лестницы? Мчится ли оно вниз?
Вперед, Клод, вперед, в лазарет! Верни Розамути ее дверную ручку и тогда, во имя Господа, зови на помощь.
И я вскочил и побежал в лазарет.

 

Лазарет
Ко мне начал возвращаться слух. Хотя гул все еще стоял в голове, постепенно он начинал ослабевать. Я не слышал голоса Роберта Баррингтона, хотя и продолжал оглядываться, ожидая услышать лязг этой Вещи-из-Вещей. Лязга все еще не было, но вскоре он явно зазвучит снова. Я должен был вернуть дверную ручку по имени Элис Хиггс тетушке Розамути. Все это началось с дверной ручки и, возможно, ею и закончится. Возможно, когда она вернется к законной владелице, весь этот хаос в Доме-на-Свалке прекратится, Роберт Баррингтон рассыплется на части, все снова наладится и, что самое важное, ночью я смогу увидеться с Люси Пеннант. Значит, лазарет.
Я не мог так просто пойти в лазарет и объявить о себе. Нужно было действовать осторожно и тихо. Пока матрона Айрмонгер не уйдет из-за стола у входа вместе со своим огромным белым платком на голове, ничего сделать нельзя. Она сидела там с семью часами, висевшими на ее груди. Я ждал. Давай же, давай, говорил я про себя, беспрерывно оглядываясь в ожидании появления Роберта Баррингтона. Давай, давай же! Наконец послышался крик какого-то больного Айрмонгера, и матрона поспешила к нему, стуча подошвами по половицам. Тогда я вошел в лазарет и стал искать тетушку Розамуть.
Имя каждого пациента было написано на двери его палаты, поэтому я надеялся найти тетушку очень быстро. В первом коридоре ее не было, не было и во втором. Третий коридор был гораздо более многолюдным, и мне пришлось спрятаться за огромной корзиной с грязным бельем. На этом этаже слышался целый сонм имен. Кто-то охал, кто-то стонал. Голоса некоторых звучали жалобно, а кто-то говорил шепотом. В некоторых голосах слышалась боль, кое-кто громко кричал. Мне понадобилось время, чтобы отрешиться от них и заставить свой слух вернуться. Наконец шум стих, и мне среди всего прочего удалось различить:
— Джеральдина Уайтхед!
Дядюшка Идвид находился прямо за дверью. В помещении царила суматоха. Но и это было еще не все. Не менее важным было то, что среди всей этой какофонии имен я расслышал еще одно, звучавшее медленно и серьезно, резко и язвительно:
— Джек Пайк.
Дедушка. Сам дедушка пришел сюда, хотя в это время он уже должен был быть в городе. Лишь тогда я осознал, что этим утром впервые не слышал шума поезда.
Сам дедушка, его переносная плевательница Джек Пайк, дядюшка Идвид со своими щипцами по имени Джеральдина Уайтхед — вся эта четверка стояла за дверью передо мной. А затем я услышал крик, ужасный вой, мучительный вопль, визг, скрежет, дикое завывание. Но хуже всего было имя, которое выкрикивали с невыразимым страданием:
— Перси Детмолд! Перси Детмолд! Перси Детмолд!
Что они делают с несчастным Перси Детмолдом, кем бы он ни был? Что происходит в этой комнате? Я подкрался к двери и заглянул в замочную скважину. Дедушка сидел своей огромной спиной к двери, а рядом с ним я увидел дядюшку Идвида с Джеральдиной Уайтхед в руке. Но, кроме них, в комнате никого не было. Вообще никого. И все же крики продолжались, становясь все более душераздирающими каждый раз, когда Идвид дотрагивался своими щипцами до чего-то вне моего поля зрения. Идвид отодвинулся, и я увидел, что страдало и билось в агонии… чайное ситечко. На столе лежало всего лишь покореженное чайное ситечко, по которому Идвид все время постукивал своей Джеральдиной.
— Перси, Перси Детмолд!
Чайное ситечко. Чайное ситечко в агонии.
— Ты останешься тем, чем являешься, Перси Детмолд, — сказал Идвид. Его голос уже не был мягким, в нем звучали те же нотки, что и в голосе Тимфи. — Ты всего лишь чайное ситечко! Тебе ничего не известно о чашке с подусником, вообще ничего. Ты есть и будешь чайным ситечком. И сейчас ты отправишься к Амбитту!
— ПЕРСИ ДЕТМОЛД! ПЕРСИ ДЕТМОЛД!
Почему дедушка с Идвидом так издеваются над этим Предметом? Что случилось с моим домом, что произошло? Как что-либо может вновь обрести смысл? Избавься от дверной ручки, говорил я себе, избавься хотя бы от дверной ручки! И сделай это быстро, пока Идвид не услышал ее или моего Джеймса Генри.
В лазарете было множество дверей с неправильными именами. Нарин, моя двоюродная прабабушка, тетушка Шорли, мой троюродный брат Лорри… В самом конце едва освещенного маленького коридора нашлась нужная мне табличка: «АЙРМОНГЕР РОЗАМУТЬ». Я вошел в палату, закрыв за собой дверь.
Я оказался в просто обставленной комнате. Табуретка, стол, кровать. На кровати лежала неподвижная масса, которая, когда я произнес ее имя, ответила: «Я здесь».
Я подошел к табуретке. Она была довольно высокой, и я увидел, что сбоку на ней виднеется надпись: «СОБСТВЕННОСТЬ КЛУБА “СТРЕЙНДЖЕРС”, БАР МУЖСКОЙ БИЛЬЯРДНОЙ, ЗАПАДНЫЙ ЛОНДОН». Я положил Элис Хиггс на стул, хотя мой измученный слух не уловил от нее ни звука.
— Здравствуйте, тетушка Розамуть, — сказал я. — Это я, Клод. Как вы? Как вам жилось в эти… все это время? Я вам кое-что принес, тетушка Розамуть. Вот. На табуретке. Вы здесь?
Нет ответа. Ни движения, ни звука. Ничего.
— Вы здесь, тетушка Розамуть? Вы здесь? Я вам кое-что принес, что-то такое, что вы будете очень рады увидеть. Где вы? Или, точнее, что вы? Я не припоминаю, чтобы вы были подушкой. Нет, вы никогда не были подушкой.
Я не мог ее разглядеть. Там было множество наваленных друг на друга простыней и одеял и целая груда подушек. Но тетушки Розамути я среди них не обнаружил. Я не видел ее. Я начал рисовать ее в своей голове по воспоминаниям — сердитую, размахивающую своей дверной ручкой. И, вспоминая ее, я увидел смысл во всей этой куче белья на кровати. Я начал отличать простыню от наволочки, шерстяное одеяло — от лоскутного. Затем понемногу я стал различать силуэт под ними. И тогда наконец я увидел тетушку Розамуть. Она лежала на кровати, вытянувшись во весь рост, но ее тело, как мне показалось — нет, я точно был в этом уверен, — состояло из простыней, одеял и подушек. Она состояла из постельных принадлежностей, которые были просто свалены друг на друга кучей, грубо повторявшей ее силуэт. Глядя на нее сейчас, я был уверен, что несчастная Розамуть стала кучей тряпок.
— Тетушка Розамуть! — позвал я. — Тетушка Розамуть, вы стали постельными принадлежностями.
Я подумал, что следует позвать на помощь, потому что мне показался несомненным тот факт, что эти тряпки и были тетей Розамутью и что их движение, когда на пол упало одно печальное утиное перо, было чистой случайностью. Моя тетушка-покрывало, моя тетушка-одеяло, дорогая тетушка-наволочка, бедная тетушка-плед, ох, на помощь, на помощь!
Я начал рыться в постельных принадлежностях, стараясь найти под ними тетушку. Я прорывался сквозь них, путался в них. Наконец я сорвал с кровати последнее покрывало, но никакой тетушки там не было. Ни единой. Должно быть, она где-то в другом месте, подумал я. Должно быть, она ушла. На кровати было лишь металлическое ведерко. Оно было холодным, как те, в которых держат кусочки льда. На нем была крышка, и оно выглядело печально, но в то же время очень знакомо, словно я видел это ведерко раньше, словно я знал его очень хорошо и слегка побаивался. Затем мне показалось, что я что-то слышу, слышу какой-то легкий шум. Я прислушался и с уверенностью смог различить слова:
— Розамуть Айрмонгер.
— Тетушка! — позвал я. — Тетушка! Вы где? Я хорошо вас слышу. Тетушка! Тетушка!
— Розамуть Айрмонгер.
— Я слышу вас, но не вижу. Где вы прячетесь? Выходите. Это я, Клод. Ох, где же вы, тетушка?
— Розамуть Айрмонгер, — вновь послышался печальный голос.
Никто не прятался. Звук исходил от ведерка на кровати. Именно оно подавало голос. Моя тетушка Розамуть стала ведерком для льда.
И тогда донесся еще один голос:
— Привет.
Это слово произнесло уже не ведерко. Новый голос исходил откуда-то еще. Я понял, что он доносится со стороны табуретки. Кто-то сидел на табуретке моей тетушки. Оглянувшись, я увидел, что это была маленькая и очень грязная девочка в изношенном платье. Она была невероятно худой и бледной, под глазами у нее темнели синяки. Голодный оборвыш со Свалки. Я никогда не видел эту беспризорницу раньше, и все же, как и в случае с ведерком, что-то в ней казалось мне очень знакомым. У этой взъерошенной девочки была большая голова и настолько худое тело, что оно казалось просто продолжением головы, следовавшим за ней, словно тень. Но голова выглядела вполне материально. Если бы она была предметом, я бы сказал, что она блестит, словно… И в этот момент девочка вновь заговорила, назвав свое имя:
— Элис Хиггс.
Я упал в обморок.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий