Заклятие дома с химерами

13 Чашка с подусником

Повествование Люси Пеннант продолжается
На следующее утро, очнувшись от кошмарного сна о вспыхнувшем спичечном коробке, огонь с которого перекинулся на меня, я обнаружила, что все в спальне встревожены. Айрмонгеры жались по углам, перешептывались и явно не собирались идти на работу.
— Что случилось? — спросила я.
— Что случилось? — повторили они мой вопрос. — Где ты была?
— Наверху. А после пыталась заснуть, как всегда.
— Из города прибывают незнакомцы. Нас всех допросят, они приехали с Амбиттом.
— Что-то происходит! — сказала одна из них.
— Что-то ужасное! — взвизгнула другая, после чего все закудахтали, как перепуганные куры. Они клекотали, тарахтели, оживленно жестикулировали и гримасничали.
— Я видела, как один из городских Айрмонгеров орал на мистера Старриджа, — заныла одна.
— И что сказал Старридж? — спросила я. — Он этого так не оставил бы.
— Разве? Он не сделал ровным счетом ничего! Просто стоял с опущенной головой.
— А Пиггот в ярости. Один из Айрмонгеров видел ее в слезах.
— Миссис Пиггот! Почему? Что-то случилось?
— Случилось! — заговорили все хором. — Ой, случилось!
— Так что же случилось? — спросила я.
Одна из Айрмонгеров, решив взять на себя роль оратора, пригладила платье и шагнула вперед, выпятив от важности грудь.
— Прошлой ночью ты, Лорки Пигнат, должно быть, чистила каминную решетку. Это случилось после звонка в коридоре, ведущем к Пепельной комнате. Послышался ужасный крик. Сначала кричал лишь один Айрмонгер, затем к нему присоединились другие. Мы все, прямо в ночных рубашках, едва успев обуться, побежали по коридору. Айрмонгеры-слуги, Айрмонгеры-камердинеры — все. Столько белых лиц! Растолкав остальных, я наконец сумела разглядеть, что случилось. А затем, о да, я увидела это собственными глазами! И тоже закричала!
— О ужас! — вцепившись в собственные шевелюры, возопили Айрмонгеры вокруг нее.
— Что? — спросила я. — Что стряслось?
— Это была… — сильно побледнев, сообщила рассказчица, ее руки тряслись, — это была чашка с подусником.
— Чашка с подусником? — спросила я. — Что это, во имя мироздания?
— Если честно, мы поначалу не поняли. Мы никогда таких не видели. Но у чашки с подусником есть специальная планка на ободке, чтобы джентльмен…
— Вероятно, важный джентльмен, — добавил кто-то.
— Да, важный джентльмен, — продолжила ораторша, привлекая к себе внимание, — не запачкал свои аккуратные нафабренные усы во время чаепития. Именно это — чашка с подусником, чтобы ты знала. И одна такая чашка оказалась там прошлой ночью! В коридоре. Чашка со странной полочкой на ободке. Из белого фарфора без всяких рисунков. Никто не знал, как она туда попала, никто ее раньше не видел.
— Но что в этом такого страшного? — спросила я.
— Да будет тебе известно, Луки Пайнот, что она двигалась.
— Двигалась? — переспросила я.
— Двигалась сама по себе. Я лично это видела, иначе не поверила бы. Она скользила на своем донце, наматывая круги. Время от времени она останавливалась, а затем прыгала на небольшое расстояние вперед, как малиновка, воробей или какая-нибудь другая маленькая птичка. Иногда она почти добиралась до ног одного из Айрмонгеров, и тогда поднимались дикий крик и суматоха — все пытались убраться от нее подальше. Один Айрмонгер напугал чашку кочергой, после чего она к нам больше не приближалась.
— Должно быть, внутри была какая-то тварь. Может быть, мышь или землеройка, — сказала я, — или даже большой жук.
— Нет! Нет! — сказала она. — Там была только чашка, ничего больше. Сумасшедшая чашка, со звоном носившаяся по полу. Пока не пришла миссис Пиггот и не заорала: «Что это вы все делаете?» И когда Айрмонгеры расступились, чтобы пропустить ее, чашка воспользовалась шансом и со звоном и грохотом заскользила по проходу. Она скользила, пока не врезалась в огнетушитель, со стуком отлетев от него по коридору в сторону кухонь. И миссис Пиггот стала белой как полотно. А затем крик: «Ловите ее! Ловите ее!»
— Ты должна была заметить всю эту суматоху вокруг, — сказал кто-то. — Некоторые Айрмонгеры с воплями скакали по стульям и столам, пока чашка, словно взбесившись, сновала туда-сюда. Так продолжалось до тех пор, пока мистер Грум, повар, не сумел накрыть ее медной кастрюлей. После этого Грум сел на кастрюлю, но всем было слышно, как чашка с громким звоном колотилась о ее стенки. Она отчаянно пыталась вырваться.
На какое-то мгновение голос рассказчицы заглушил звук поезда, отправлявшегося в Лондон.
— Где она сейчас? — спросила я.
— По-прежнему здесь, под кастрюлей, — только мистер Грум ушел и на его месте сейчас большая кухонная гиря.
— Двенадцать фунтов! — добавил кто-то из Айрмонгеров с сильным возбуждением в голосе, выйдя вперед, а затем отступив.
— И чашка все еще там, позвякивает время от времени, но гораздо тише, чем раньше. Можно сказать, что она делает это печально.
— Я бы очень хотела ее увидеть, — сказала я.
— Ее сторожат. На кухне всегда находятся хотя бы четверо Грумовых подручных, каждый вооружен чем-то тупым и тяжелым: скалкой, толстой деревянной лопаткой, сковородой на длинной ручке… На случай, если она снова вырвется на свободу.
— Я все равно хочу ее увидеть, — сказала я.
— Ну уж нет, Айрмонгер! — сказала миссис Пиггот, появившись в дверях. — Всем стать в ногах своих кроватей! Общий досмотр!
Миссис Пиггот крепко держала в руках чайное ситечко. Это было ситечко моей подруги, нацарапавшей свое имя и забывшей где. Я была в этом уверена. И ее кровать была пуста, ее не было в спальне. Где же она?
Нам пришлось стоять у кроватей и ждать, пока нас вызовут. Так было во всех нижних спальнях. Это был настоящий обыск. Всех слуг должны были допросить. Нас строго по одному вызывали в кабинет мистера Старриджа, где и происходила беседа. Была устроена перекличка, каждый слуга был внесен в список под своим номером.
Нас спрашивали, куда подевалась моя пропавшая подруга, кто видел ее последним. Один Айрмонгер сказал, что она принесла с собой что-то со Свалки и грелась в Пепельной. Вошли люди, выглядевшие более официально. Это были городские Айрмонгеры. На них были темные костюмы и шляпы, и у каждого на воротнике был золотой лавровый лист. Они прибыли из Дома лавровых листьев. Они приказали нескольким мальчикам-слугам унести кровать моей подруги, ее табурет и сменную одежду — все ее вещи. Мы хорошо расслышали, куда их уносят. В мусоросжигатель. Вскоре после этого зашла еще одна Айрмонгер. У нее при себе были швабра и ведро, и она вымыла пол там, где стояла кровать моей подруги.
— Что происходит? — прошептала я уборщице. — Ты знаешь, где она?
— Не знаю. Замолчи. Не разговаривай.
Чуть позже пришел мальчик с отбеливателем и вымыл им стену.
— Ты знаешь, что происходит? — спросила я его.
— Мне нельзя говорить. Распоряжения вполне четкие.
После того как он ушел, в спальне появился еще один Айрмонгер с большим металлическим резервуаром за спиной и пульверизатором в руках.
— Закрыть глаза! — проревел он.
Он стал разбрызгивать какую-то жидкость. Она лилась на нас, на наши кровати. Это было похоже на дождь. Когда мы начали протестовать, один из городских Айрмонгеров нажал на ручной клаксон, издавший мерзкий оглушительный звук, и приказал:
— Не разговаривать! Тишина! Тишина во время очистки!
И нас опрыскали. Вода стекала не только с нас и нашей одежды, но и с кроватей и стен. Промокло все.
— Теперь, леди, забудьте об этом, — сказал городской Айрмонгер. — Все это опрыскивание не имеет значения. Пожалуйста, не беспокойтесь ради вашей же собственной безопасности. Теперь, будьте добры, постойте, пока не высохнете. Все хорошо. И я прошу вас об одной услуге. Пожалуйста, сдвиньте кровати так, чтобы не осталось пустого места. Оно выглядит странно, вам не кажется?
Мы сделали это, и вскоре все выглядело так, словно ничего не произошло.
— Как хорошо! Как хорошо! Вдохните! — воскликнул он.
— Простите меня, сэр, — сказала я.
— Что? — сказал Айрмонгер. — В чем дело?
— Я чищу каминные решетки, сэр. Наверху, по ночам.
— И?
— Айрмонгер, которая раньше спала здесь, — сказала я. — Где она?
— Да какая вам разница?
Однако теперь он выглядел очень заинтересованным. Он достал из кармана записную книжку, бормоча: «Каминные решетки…» Берегись, сказала я себе, эти люди в черных костюмах, вне всяких сомнений, могут сделать с человеком все, что захотят. Они могут выбросить тебя на Свалку без всякой задней мысли.
— Она… — сказала я, — она взяла у меня носовой платок, одолжила. Я хотела бы вернуть его.
— Нет! — сказал он. — Платка больше нет.
— С ней все в порядке?
— Она пропала, вероятно, заблудилась на Свалке.
— Но она была в Пепельной комнате. Она грелась. Она уже пришла и не могла быть на Свалке.
— Какова ваша работа?
— Как я и сказала, я чищу решетки наверху.
— Ну, тогда вам не о чем волноваться, не так ли? Это вас не касается, разве нет? Вашу потерю возместят. Один носовой платок. А теперь я прошу всех присутствующих подождать еще немного. Лучше всего молча.
Он ушел.
— Вы даже не пытались разузнать о ней, — прошептала я остальным в спальне. — Она пропала, а вы и пальцем не пошевелили. Вы просто стоите и делаете то, что вам говорят.
— Уж ты-то, конечно, вела себя очень храбро, Айрмонгер, — сказала моя соседка.
— Не припоминаю, чтобы ты сделала что-то особенное, — сказала другая.
— Я, по крайней мере, спрашивала, — сказала я.
— Не слишком-то это помогло.
— Вообще не помогло.
— Да, не слишком, — признала я.
— Нет, я бы сказала, нет.
— Но я найду ее. Я узнаю, что случилось.
— Вы только послушайте эту героиню!
— Я найду, — сказала я. — Найду.
— Ты будешь чистить каминные решетки и заткнешься. Именно так.
— Я не позволю ей исчезнуть. У меня есть друзья наверху.
Это их рассмешило.
— Не позволю! Вот увидите!
Смех стал громче.
— Сколько же от нее суматохи! — сказала одна.
— И оно того стоит? — поинтересовалась другая.
— Суматоха вокруг мусорной кучи.
— Ну же, Айрмонгер! Много шума из ничего.
— Ты — чистильщица каминных решеток. Ими и занимайся, — сказала еще одна соседка. Затем ее голос смягчился: — Нам так нравится слушать твои истории.
— Ты хотя бы можешь вспомнить ее? — спросила другая. Ее голос тоже стал мягче.
— Конечно, могу.
— Ты можешь рассказать нам, как она выглядела?
— Она носила черное платье и белый чепчик, а на ногах у нее были башмаки на деревянной подошве, — сказала я, изо всех сил пытаясь вспомнить.
— Как и все мы.
— У нее был большой нос и карие глаза.
— А скажи нам, если сможешь, как ее звали.
— Айрмонгер, — прошептала я.
Они оставили нас сохнуть целое утро. Затем стали вызывать по одной и сопровождать на допрос. Обратно никто не возвращался, так что мы могли лишь строить догадки о том, что происходит. День чрезвычайно медленно, но все же начинал клониться к вечеру. Один Айрмонгер, кухонный мойщик, просунул голову в нашу спальню и прошептал, что чашке с подусником удалось сбежать. Один из мальчиков-подручных очень захотел посмотреть на нее, приподнял кастрюлю, и чашка вырвалась. Мальчика отправили на Свалку, а все остальные теперь ищут чашку. Что за суета, подумала я, что за люди! Мне захотелось, чтобы они никогда не нашли эту чашку с подусником. Потом я подумала о Клоде, который, несмотря на свою странность и жутковатость, большую голову и бледную кожу, маленький рост и болезненность, проявил ко мне доброту. Возможно, Клод, этот чудаковатый Клод, сможет помочь мне узнать, что произошло с Айрмонгер, нацарапавшей где-то свое имя. С его помощью я найду ее. Вместе мы найдем ее.
— Айрмонгер!
Вызывали меня.
У входа в кабинет мистера Старриджа были кучей свалены вещи: корабельный фонарь, Предмет дворецкого и много чего другого: стеклянное пресс-папье, большая точилка с рукояткой, перо для письма, подставка для книг, кусок плинтуса, брусок фенолового мыла без обертки, пряжка для ремня и скребница. Предметы рождения других людей, предположила я. Но я не имела ни малейшего понятия, зачем их там сложили.
Мне сказали войти. Мистер Старридж стоял в углу. Он был чрезвычайно высоким, его голова почти касалась потолка, отчего он казался колонной, — создавалось впечатление, что если он уйдет, то кабинет обрушится. Мистер Старридж выглядел очень расстроенным, даже несчастным. Вокруг стола дворецкого стояло несколько городских Айрмонгеров, а за самим столом на множестве подушек сидел такой Айрмонгер, подобных которому я никогда раньше не видела. Он был маленьким и сияющим, у него было круглое лицо и очень элегантная униформа с золотым лавровым листом на воротнике. Он казался очень счастливым человеком — на лице его играла широкая улыбка. Однако самой уникальной его особенностью были глаза, молочно-белые без единого темного пятнышка. Человек был слепым.
— Эта комната! — воскликнул он. — Она по-прежнему очень шумная, очень много болтает. Там! Что это? — Он сел прямо и осмотрелся, после чего поднял свои маленькие руки. — Всем тихо! Ни звука. Я нашел ее! Там, там! Там! — Он вытянул руку в указующем жесте. — Что там?
— Это стенной канделябр, сэр, — сказал один из городских Айрмонгеров.
— Этот канделябр, который поначалу был тихим, даже застенчивым, теперь разговаривает. Я слышу тебя, тебя зовут Чарли Уайт. Я знал! Я слышал какой-то звон в ушах, я знал, что слышу что-то! Подожди, остановись! Чарли Уайт, помолчи!
Слепой коротышка достал из своего кармана какой-то металлический инструмент и начал махать им в направлении канделябра.
— Я добьюсь тишины, Чарли! Добьюсь! — сказал он.
Один из городских Айрмонгеров подошел, чтобы помочь ему.
— Мистер Идвид, сэр, губернатор, могу ли я вам чем-нибудь помочь?
— Да, и впрямь можете. Это очень мило с вашей стороны. Здесь Чарли Уайт! Я разбудил Чарли Уайта, и он очень взволнован. Я не могу услышать ничего другого, пока он чарлит и уайтит. И я знаю, точно знаю, что в этой комнате есть еще что-то, кроме Чарли Уайта и моей Джеральдины. Дворецкий!
— Да, сэр, — сказал Старридж.
— Кто-то только что вошел — кто это?
— Это, — сказал высокий джентльмен усталым голосом, — еще одна Айрмонгер, сэр.
— Без принадлежностей, только в одежде?
— Так точно, сэр.
— Подойди, пожалуйста, сюда, очередная Айрмонгер, — сказал человечек, подавшись вперед и повернув голову так, что его левое ухо было теперь направлено в мою сторону. — Тебе нечего бояться. Ну что же ты, — прошептал он с широкой улыбкой на пухлых губах. — Подойди. Думаю, я тебя слышу.
Я попыталась отступить, но один из городских Айрмонгеров подтолкнул меня на шаг или два вперед, поближе к уху слепого. Непонятно как, но он, кажется, знал, что я что-то прячу.
— Поближе, пожалуйста, — сказал он мне. — Подойди поближе!
Меня еще раз подтолкнули к столу, но как только я подвинулась вплотную к нему и городской Айрмонгер за моей спиной попытался немного наклонить мне голову, коротышка воскликнул:
— Чарли Уайт, я не могу ничего услышать из-за твоей болтовни. Вы, Данналт!
— Губернатор, — сказал городской Айрмонгер за его спиной.
— Унесите отсюда этот канделябр.
Пока разбирались с канделябром, маленький безумец откинулся на спинку кресла, бормоча что-то себе под нос. Он время от времени поднимал руку и указывал в мою сторону.
— Здесь что-то есть! Я слышу тебя! Не тебя, Чарли, не тебя. Помолчи!
Им пришлось потратить некоторое время на то, чтобы снять канделябр со стены, но наконец все было кончено. Помимо канделябра стена лишилась еще и значительной части штукатурки. Но как только коротышка вынул свои ухоженные пальцы из ушей, в комнату кто-то вбежал.
— Будет Собрание, губернатор! Собрание! Не хватает двух метел, пропал огнетушитель, исчез ершик для чистки камина, а вместе с ним три джутовых светильника и рукоятка от водяного насоса! Грумы только что принесли свой доклад. В холодном чулане не досчитались двух крюков, а на кухнях — черпака, дуршлага и шинковки. Можно нарисовать целую карту исчезновений с подробными маршрутами!
— В моем расписании нет никакого собрания! — ответил коротышка, на мгновение перестав улыбаться. Но вскоре улыбка вновь вернулась на его лицо.
— Более тридцати предметов, сэр.
— Отведите меня, Данналт, отведите меня сейчас же. Укажите мне путь немедленно, дорогой мой человек.
Через минуту его уже здесь не было, а с ним ушли и все городские Айрмонгеры. Я осталась наедине с мистером Старриджем в его кабинете.
— Вы все еще здесь, Айрмонгер? — сказал дворецкий. — Возвращайтесь к своим обязанностям. Цирк окончен! — добавил он недовольно.
— Да, сэр, спасибо, сэр. — Я немедленно ушла и вскоре уже вновь исполняла свои повседневные обязанности. Весь этот долгий день я держалась среди других Айрмонгеров и, едва заслышав о губернаторе, быстро убиралась с его пути. Чуть не попалась я лишь один раз — на обувном складе, где моя смена чистила обувь. Губернатор заглянул туда ненадолго, но быстро ушел, жалуясь на слишком сильный шум, хотя кроме меня стоявшие на полках ботинки чистили еще только две Айрмонгерши. Он ни разу даже не взглянул в нашу сторону.
— Слишком громко, слишком громко! Здесь чересчур громко! — кричал он. — Кто распределял прислугу по местам?
— Мистер Старридж, губернатор, — ответил человек по имени Данналт.
— Он не знает своего места. Дождитесь возвращения Амбитта. Тогда он и узнает свое место. Тогда, — широкая улыбка, — его и разместят.
— Да, сэр.
— Ведите же меня, ведите!
— Да, сэр, конечно, губернатор. Сюда.
— Иголка в стоге сена! И никто не может отличить одного слугу от другого. В итоге мы имеем недостачу в виде сорока двух предметов.
И он продолжил свой путь, вероятно наверх. Больше я его не видела. В тот день. Впрочем, мне еще предстояло с ним встретиться.
Поезд подошел в обычное время. Мы поужинали в обычное время. В обычное время я была готова отправиться к заждавшимся меня каминным решеткам. Как только прозвенел звонок, я заторопилась наверх.
Я ждала в Солнечной комнате, уверенная, что он будет искать меня там. Но затем мне пришло в голову, что учительская подойдет для этого лучше. Я начала было чистить каминные решетки, но у меня не получалось сосредоточиться. Я продолжала прислушиваться, мне казалось, что эта ночь гораздо более шумная. Я как раз сидела у камина, прислушиваясь к невнятному бормотанию, доносившемуся из вентиляции, и пытаясь понять, действительно ли мне удалось разобрать что-то похожее на «Ах, Амбитт!», когда он внезапно оказался рядом со мной.
— Я же просила тебя не подкрадываться! — сказала я.
— Ох, да, прости, — сказал он. — Я очень спешил. В смысле, я так волновался. В смысле, рад тебя видеть. Я ждал весь день. Я бы сам спустился в подвал, если бы не знал, что он там. Я не хотел привлекать внимание. Я был очень взволнован. Я так рад тебя видеть!
— Ладно, — сказала я. — Хорошо. Не надо подходить так близко.
— Ах! Прости, — сказал он, заметно нервничая.
— На самом деле я тоже просто рада тебя видеть, — сказала я.
— Правда? Действительно?
— Не переигрывай.
— Ничего не могу с собой поделать. — Он пригладил пробор у себя на голове, подходя чуть ближе. Попытался улыбнуться, потом передумал, хотел что-то сказать, но не смог, протянул руку к моей голове и отдернул. Немного помялся. Казалось, он решил отложить все на потом. — Если ты не против, я хотел бы показать тебе еще несколько мест в доме. Пойдем.
Нужно было немедленно сказать ему о том, как слепой слушал меня. Нужно было сказать ему, что это я воровка. Нужно было рассказать ему и об исчезнувшей Айрмонгер, но я колебалась, а он все водил и водил меня по этому уродливому дворцу.
— Дорогая Люси Пеннант, — сказал он, остановившись посреди ничем не примечательной комнаты, — это место называют Комнатой щипцов.
— Их здесь складируют? Что-то не похоже.
— Нет, здесь всей семье стригут ногти.
— Ясно. Есть еще что-нибудь интересное?
Мы двинулись дальше. Впрочем, шли мы недолго. Клод тихо шагал впереди. Казалось, он к чему-то внимательно прислушивался. Внезапно он дернул меня за руку и затащил за высокую вазу. Я услышала, как что-то приближается, стуча по полу когтями. Раздался пронзительный вопль, и я тоже чуть не закричала, но Клод зажал мне рот рукой. Я увидела чайку. Это была большая шумная птица. Она засеменила по половицам, шаря повсюду клювом. Птица проковыляла совсем близко от нас и продолжила свой путь.
— Это всего лишь Лейка, — сказал Клод. — Кш-ш, Лейка, кш-ш!
— Лейка?
— Ручная чайка моего кузена Туммиса. Моевка черноногая, — объяснил Клод. — Она сбежала. Домой, Лейка, домой!
Но Лейка не улетела. Вместо этого она расправила крылья и стала прыгать с ноги на ногу, словно танцуя, после чего издала горловой звук, похожий на неприятную песню.
— Она нас выдаст, — сказала я. — Пошла вон, птица, брысь!
Клод достал что-то из своего кармана.
— Это все, что у меня есть, мое последнее смородиновое печенье. Я брошу его как можно дальше, после чего мы побежим. Ты готова?
— Готова!
Он швырнул печенье, птица бросилась за ним, и мы побежали. Когда мы добрались до другого коридора, Клод внезапно остановился и затащил меня за пожарный щит.
— Что такое? — спросила я.
— Тс-с-с-с! — сказал он.
Там мы сидели довольно долго. Я ничего не слышала и уже готова была сказать Клоду, что там ничего нет, когда поняла, что это не так. Послышались шаги. Я увидела высокого мальчишку с очень светлыми пушистыми волосами. Он куда-то шел в домашнем халате. В какой-то момент он ненадолго остановился, вытер нос рукавом и тихо позвал:
— Лейка? Это ты?
И продолжил свой путь.
— Это Туммис, — сказал Клод. — Ищет свою Лейку. Он хороший парень. Давай выйдем к нему. Он очень удивится, увидев тебя. С другой стороны, к тому времени он уже найдет Лейку. Поднимется ужасный шум. Мы очень часто гуляли вместе. Было время, когда мы ночи напролет искали страусенка.
— Страусенка? Здесь?
— По правде говоря, особой надежды не было никогда — спасибо кузену Муркусу. Тебе как-нибудь обязательно нужно познакомиться с Туммисом. Но сначала я его предупрежу.
Нужно сказать ему сейчас, подумала я. Поможет ли он? Сможет ли помочь? Он Верхний Айрмонгер, это должно что-то значить. Но гулять в компании Айрмонгера… Любой в Филчинге сказал бы, что это очень плохая идея. Нельзя доверять Айрмонгеру. Любой знает, что от них нужно держаться подальше. Спутайся с Айрмонгером — и тебе не избежать неприятностей. Это прописная истина, любой в Филчинге скажет, что это так. И все же я была с Клодом.
— Пожалуйста, входи, Люси, — сказал он, стоя в проеме еще одной двери. — Эту комнату называют Смоговой.
— И почему ее так называют?
— Именно сюда взрослые Айрмонгеры приходят посмоговать.
— Посмоговать?
— Да, посмоговать. Может, посмогуем, Люси, ты и я? Ведь именно для этого комната и предназначена. Давай посмогуем на кожаном диване.
— Не знаю, если честно, меня так еще никогда не спрашивали. К тебе подходит пацан, не так ли? Он придвигается ближе, и тогда… В общем, или да, или нет. Я не уверена, Клод. Ты мне нравишься и все такое, но…
— Ты садишься в одно из этих кресел, они очень удобные, после чего к тебе подходит мужчина и дает трубку. Он зажигает ее, и ты смогуешь, пускаешь смог. Иногда комната бывает настолько засмогована, что, сидя у одной стены, ты не видишь противоположной. Иногда смога так много, что не видно пола. Это очень дымное и туманное место. Представила?
— Представила. Ладно, я посмогую.
Он достал с полки глиняную трубку, и мы стали ее курить, передавая друг другу.
— Мне нравится смоговать, — сказала я.
— Мне тоже, — ответил он. — Мне по душе хороший смог.
— Это великолепно.
— Воистину.
— Слишком хорошо.
— Значит, нам обоим сейчас хорошо. Теперь ты можешь сказать мне?
— Сказать что?
— Ну… можешь ли ты сказать мне… не хотела бы ты сказать… рассказать своими словами… о себе. Я хотел бы узнать. У нас все еще есть время, целая ночь.
Я должна была сказать ему о том, что произошло внизу. Но я не могла — еще нет. Он сидел так близко от меня, и я не возражала. Мы передавали трубку друг другу, и нам было так хорошо, настолько хорошо, что я не хотела останавливаться. Что он сделает, думала я, что он сделает, когда я скажу ему? Он ведь меня не выдаст? Эти Айрмонгеры так щепетильны в вопросах собственности, но все же я не думаю, что он меня выдаст. Он сидел рядом со мной, и его голова почти касалась моей. Он мне действительно нравился. Нравился по-своему. Если бы все сложилось по-другому, если бы это был не Дом, а, скажем, пансион, мы могли бы проводить много времени вместе. Тогда я подумала: а почему бы и нет? И начала говорить. Мы продолжали смоговать, передавая трубку друг другу, пока я рассказывала ему обо всем. Самым важным было то, как нам начать, как, если можно так выразиться, заложить первый камень.
Я рассказала ему о сиротском приюте и той, другой, рыжей девчонке, задире, о доме, в котором я жила раньше, о семьях, обитавших на его этажах, о том, что я вместе с отцом и матерью жила в цоколе, о том, что мать стирала одежду, а отец служил портье. После этого я поведала ему о болезни и о том, что поначалу больными казались предметы, а после них стали заболевать и люди, о том, что везде стали закрываться двери и подъезды, и о том, что в один несчастливый день, когда я пришла из школы, мои мать и отец «вроде как остановились».
— Они опредметились, — сказала я неуверенно. — Застыли и перестали быть собой.
— Мне об этом никогда не рассказывали! — вздохнул Клод. — Даже слухи не доходили!
Мы некоторое время помолчали, после чего он тихо сказал:
— Значит, у тебя нет родителей, как и у меня.
— Но ведь у тебя есть все эти кузены и кузины, тетушки и дядюшки.
— Я вполне мог бы прожить и без них, не считая Туммиса, — сказал он. — Люси, я знаю о Лондоне, хотя никогда его не видел. Монумент. Слон и замок. Линкольнс-Инн-Филдс. Треднидл-стрит! Стрэнд! Хай-Холборн!
— Ты их когда-нибудь видел?
— Перекресток семи солнечных часов! Уайтчепел! Кровавая башня! Харли-стрит!
— Что все это доказывает?
— Вот что я знаю. «Швейные машины Уайта» расположены по адресу: Холборнский виадук, 48. «Чернильные порошки Хорла» — на Фаррингдонской дороге, 11. «Театральное ателье У. Уоллера» — на Тэбернейкл-стрит, 84 / Финсбери-сквер, 86. «Бульоны из говяжьих костей “Компании Либиха”» — на Фенчерч-авеню, 9. Все это и есть Лондон.
— Но это лишь слова, сказанные так, словно они ничего не значат.
— «Заварной крем-концентрат Берда, никаких яиц, продается везде»!
— Достаточно.
— Еще? Есть еще, гораздо больше. «Пилюли Бичема от нервов и мигреней, всего одна гинея за упаковку».
— Ладно, ладно.
Мы еще посмоговали в тишине.
— Люси Пеннант, — спросил он, — ты знаешь что-нибудь о моей тетушке Розамути?
— Пару раз о ней слышала, — сказала я, краснея.
— Ну, видишь ли… Как бы это сказать, моя тетушка Розамуть… Ну, она… Нет, не так. Я не слишком люблю тетушку Розамуть. Да, но как бы начать… Когда мы, Айрмонгеры из Дома-на-Свалке, рождаемся на свет, нам — каждому из нас — что-то дарят… что-то, что мы всегда должны носить с собой… Нет, опять не так. Я начну сначала. Люси?
— Да, что?
— Люси!
— Да?
— Веди себя очень тихо. За диван, быстро!
И вновь я ничего не услышала, но Клод прижал ладони к ушам и смертельно побледнел. И вновь он оказался прав. Задолго, задолго до того, как я это услышала, он понял: что-то приближается. Это что-то казалось очень большим, и ужасный грохот предшествовал ему. Казалось, он сотрясал всю комнату. Махина все приближалась и приближалась, пока не затряслось все вокруг. Помещение наполнил ужасный запах газа. Клод был в такой панике, что, казалось, вот-вот закричит. Я притянула его к себе и зажала ему рот. Но вскоре громыхание стало удаляться, становясь все тише и тише. Тогда я отпустила Клода. Он огляделся. На его лице читался неподдельный ужас.
— Что это было? — спросила я.
— Это был… — сказал он слабым голосом. — Это был кто-то, несущий что-то очень громкое по имени Роберт Баррингтон.
— Кто такой Роберт Баррингтон?
— Точно не знаю. Я никогда раньше не слышал эту штуковину и не знаю, для чего она и кому принадлежит. Но я не думаю, что оставаться здесь — это хорошая идея. Теперь тут небезопасно.
Он снова взял меня за руку, вытащил из Смоговой и очень тихо повел вниз по лестнице мимо спящего за столом человека в форме, мимо громадных часов. Наконец мы оказались в каком-то огромном зале, которого я раньше никогда не видела и даже не догадывалась о его существовании.
— Вот мы и пришли, дорогая Люси.
— Дорогая Люси?
— Как ты уже поняла, это — Мраморный зал.
— Он очень велик, не так ли?
— Вот Великий сундук. В нем хранят предметы рождения умерших Айрмонгеров. Если хочешь, я расскажу тебе о паре из них. Вон та мочалка для классной доски принадлежала моему отцу. Рядом с ней лежит маленький ключик от фортепиано. Он принадлежал моей матери.
— Ты показываешь мне своих родителей?
— Да.
— Спасибо тебе, Клод, — сказала я очень искренне. — Это честь для меня.
— Я не знал никого из них. Но я часто прихожу сюда, чтобы посмотреть на их Предметы и поразмышлять — как будто я лучше их узнаю, рассматривая весь этот хлам. Все эти жизни из прошлого. Вот трость прадедушки Эдвальда.
— А это что?
— Это нарваловый бивень двоюродного прадедушки Докина, а рядом с ним — морская раковина его жены Осты. А вот красный коралл двоюродной бабушки Лупинды.
— А кому принадлежали эти маленькие часы?
— Эти позолоченные часы принадлежали Эмомуэлю, он умер больше ста лет назад. А это широкий меч его брата Освильда. Они пришли из тех времен, когда предметы рождения были прекрасны, не то что все эти щетки и чернильницы, промокашки и вантузы. Тогда людям дарили фигурки слонов, вырезанные из слоновой же кости, позолоченные армиллярные сферы, заводных птиц и красивые пуфики для ног. Но теперь все изменилось, поскольку бабушка говорит, что нам нужны предметы на каждый день, так как мы живем в век практичности.
— Шкаф накрепко заперт, правда?
— О да, его всегда запирают и открывают лишь тогда, когда кто-то умирает.
— Детский башмачок. Грустно.
— Да нет, он принадлежал двоюродному дедушке Фратцу, он дожил до девяноста трех лет. Грусть навевают эта матерчатая кепка, тот волчок и вон та гильотина для сигар. Их владельцы умерли очень молодыми. Еще грустно смотреть на солонку и перечницу.
— Близнецы?
— Верно. Тиф.
— А что это за предметы в маленьком убогом шкафчике рядом с большим? Коробочка для пилюль, скакалка, стеклянная ваза и стеклянный глаз — чьи они?
— Они принадлежали Айрмонгерам-самоубийцам, — сказал Клод.
— Бедолаги. Нет, мне больше нравится большой шкаф. Толстое стекло, правда?
— Такое же толстое, как то, что используется в глубоководных шлемах. В правом нижнем углу есть маркировка. «ПРЕББЛ И СЫН, ПРОИЗВОДИТЕЛИ СТЕКЛА ДЛЯ ГЛУБИН». Ну вот, это Мраморный зал и Великий сундук.
— Спасибо тебе. Большое.
— Я показал тебе несколько комнат, не так ли?
— Да, показал.
— А теперь я спрошу тебя кое о чем. И буду говорить более чем прямо.
— Давай, не тяни.
— Думаю, что под волосами и чепчиком ты прячешь дверную ручку моей тетушки Розамути.
— Я… как бы это… ну… Не могу сказать, что это не так.
— Я знаю, что это так, Люси, и это неправильно.
— Как ты узнал? Может, у меня ее нет?
— Я слышу ее.
— Это дверная ручка! Ты не можешь слышать…
— Сейчас ее голос очень слабый… он похож на шепот. Я слышу, как она разговаривает, произносит свое имя.
— Полная чушь, тебе не кажется? Не пытайся меня запугать.
— Она говорит: «Элис Хиггс», очень слабым голосом. Ее слова едва слышны.
— Это всего лишь слова. Они ничего не доказывают.
— Тогда сними свой чепчик.
— Нет!
— Пожалуйста, Люси. Пожалуйста. Это небезопасно. Больше нет.
— Чур, мое! Я нашла!
— А они найдут тебя. И я сомневаюсь, что после этого они будут считать тебя своей.
— У меня больше ничего нет! Вообще ничего! Ничего на всем белом свете! Ни единой вещички, Клод, ни единой! Ты не станешь забирать ее у меня, ведь правда? Ее вес так приятен — замечательная маленькая тяжесть.
— Я должен забрать ее у тебя и отнести тетушке Розамути. После этого, думаю, все закончится, все встанет на свои места. Городские Айрмонгеры вернутся в город, и все снова будет хорошо. Я буду видеться с тобой каждую ночь, обещаю. А ты будешь в безопасности. В полной безопасности. Как только отдашь мне дверную ручку. Но если ты не отдашь ее мне, они продолжат искать тебя и вскоре найдут. И тогда, ох, Люси, если они поймают тебя с дверной ручкой, я и представить себе не могу, что они с тобой сделают. Это будет просто ужасно. Однако что бы с тобой ни сделали, ясно одно: если они найдут эту штуку в твоем чепчике, тебе этого не простят. И тогда тебя уж точно, абсолютно точно никогда больше не пустят наверх, и я никогда тебя больше не увижу. От этой мысли я прихожу в ужас. Отдай мне ее, Люси. Отдай мне ее сейчас, Люси Пеннант, прошу, позволь мне помочь тебе!
Это была невероятная речь. Я почувствовала, как мои руки сами снимают чепчик с головы, но все же на мгновение они остановились.
— При одном условии, — сказала я.
— Ну же, Люси, поторопись! Ты знаешь, что так надо!
— Ты должен кое-что сделать.
— Что угодно! Только скажи и отдай мне ручку!
— Я ищу свою подругу, нижнюю Айрмонгер. Она ушла то ли на Свалку, то ли в Пепельную комнату, после чего исчезла. Они подняли ужасный шум, и я хочу знать, куда она пропала. Я думаю, она в опасности, и хочу, чтобы ты мне помог.
— Что угодно, только отдай мне ручку!
— Ты узнаешь, что с ней произошло?
— Да, я сделаю все, что смогу. Как ее имя? О ком мне спрашивать?
— Здесь все просто, — сказала я. — Она — пропавшая Айрмонгер.
— Хорошо! — сказал он и протянул руку.
— Она забыла свое имя, но успела нацарапать его где-то здесь, в Доме-на-Свалке. Однако она не могла вспомнить, где именно.
— Вероятно, я видел его. Тебе надо было спросить раньше. Люди исписали своими именами много поверхностей.
— Расскажи!
— Некоторые выжигали их увеличительным стеклом, как это сделал Джейми Бринкли в 1804 году. Но его имя было выжжено на подоконнике еще до того, как тот попал сюда.
— Женское, Клод. Ты видел женские имена?
— Хелен Баллен, 2-Б класс.
— Где это было?
— На классной линейке.
— Нет, не думаю, что это она.
— Флоренс Белкомб, 1875.
— А это где?
— Хм, на одной из черных лестниц. Нацарапано на ступеньке.
— Это оно! Ты нашел его, Клод, черт возьми, ты нашел его!
От радости я поцеловала его прямо в губы. Клода это ошеломило, словно я его ударила.
— У нас есть ее имя! — сказала я. — Теперь нам нужно найти ее саму. Поспрашивай, Клод, пожалуйста. Узнай, что произошло.
Я сняла чепчик. Мои волосы рассыпались, и я услышала, как Клод прошептал:
— Я сейчас взлечу. Ох, я ударюсь о потолок!
— Что?
— Ничего, абсолютно ничего, Люси Пеннант, — сказал он. — Твои волосы совершенно рыжие, правда? Ты поцеловала меня.
Но затем он снова побелел как полотно.
— Это был всего лишь поцелуй, Клод.
— Альберт Поулинг! — прошептал он. — Скорее!
Мы спрятались за огромным шкафом, возвышавшимся уже на двенадцать футов, хотя еще минуту назад эта цифра равнялась восьми.
Шаги. Еще шаги. Разные шаги. А затем и слова.
— Я что-то слышал, — донесся голос мужчины.
— Да, дядюшка Тимфи, что это было? — ответил ему юноша.
— Думаю, это были голоса. Станли, Дювит?
— Да, дядюшка.
— Я хочу, чтобы вы были очень бдительными. Я не позволю этим городским указывать нам, как и что делать. Я здесь главный указчик. Мне все равно, что Идвид вернулся. Что мне этот Идвид? Он всегда ставит мне палки в колеса. Что с того, что он губернатор? Я приглядываю за Домом-на-Свалке. Я здесь зрячий. Я — главный дядюшка в этом доме, я! И меня будут уважать. Ладно, вы провели обход. Кто отсутствует, кого нет на месте?
— Туммиса, дядюшка.
— И Клода.
— Если на то будет моя воля, они не получат брюк. Где Муркус?
— На задании.
— И на каком?
Стук шагов по мраморным плитам.
— Опять эта птица.
— Поймать ее! Изловить ее!
Сидя в укрытии, я услышала, как затаившийся рядом со мной Клод прошептал: «О нет».
Пронзительный крик.
— Я поймал ее, дядюшка!
— Хорошие мальчики, хорошие.
— Хилари Эвелин Уорд-Джексон, — прошептал Клод. — О нет!
Еще шаги. Людей в комнате прибавилось.
— Смотрите, кто идет!
— Туммис Айрмонгер!
— Лейка! Лейка! Наконец-то я тебя нашел.
— Сверните ей шею! Сломайте ее! — завизжал тот, кого называли дядюшкой.
Последовал звук, похожий на треск ломающейся трости.
— Лейка! — послышался чей-то мучительный крик.
— Отлично, Муркус. Теперь отведи его наверх, лично к Амбитту.
И тогда все ушли. Тяжело дыша и вздрагивая, мы выползли из-за шкафа. На полу лежала чайка.
— О мой бедный, бедный Туммис! — сказал Клод.
— И бедная Лейка, — сказала я.
— Это должно прекратиться. Это неправильно, — сказал он. — Отдай мне дверную ручку, Люси, ради всего хорошего на этом свете.
Я распустила волосы и отдала ему ручку.
— Мы завтра увидимся? — спросила я.
— Да, да, — сказал Клод. Он был в панике. — Ты знаешь, где гостиная?
— С красным диваном?
— Точно. Мы обязательно встретимся там следующей ночью.
— Почему там?
— Так нужно. Я очень хочу увидеться с тобой там. Ох, все идет не так, как должно. Я отнесу эту штуковину Розамути. Это поможет, обязательно поможет. Следующей ночью, Люси, дорогая Люси!
Он заплакал, держа меня за руки и жарко целуя в губы. А затем ушел. Не думаю, что раньше он часто целовался. Но если он снова захочет это сделать, я не буду против.
Я тоже побежала. Побежала обратно к своим ведрам и щеткам. Я мчалась по лестнице, но было уже очень поздно. Настолько поздно, что через окна уже начинал проникать свет. День уже сражался с ночью. Я подумала, что во всем этом хаосе меня никто не хватится. Когда я вернулась вниз, все было тихо — так, как и должно было быть. Звуки доносились лишь с кухонь, в которых готовили завтрак. Ничего необычного. Мне удалось, подумала я. Я в безопасности. Теперь мне ничто не угрожает. Все закончилось, Клод мне поможет. Должен помочь. В конце концов, он хороший парень.
Да, он мне нравился. Я вдруг осознала это с необыкновенным удовольствием. Он, Клод Айрмонгер, мне нравится. На моем лице играла улыбка. Я поставила ведра на место и пошла в спальню. Я была в безопасности и чувствовала себя гораздо лучше. Думала о том, что нужно попытаться заснуть. Завтра я увижусь с ним снова. Все будет хорошо. Флоренс Белкомб, сказала я себе, Флоренс Белкомб и Клод Айрмонгер. Я открыла дверь. Все было тихо. Тупицы спали в своих кроватях. Я бесшумно проскользнула мимо них. Все было хорошо. Я почти добралась до своей кровати. Почти добралась. А затем увидела нечто странное. Кто-то сидел на табурете рядом с моей кроватью. Должно быть, я ошиблась. Несомненно, это место какой-то другой Айрмонгер. Она, эта другая, сидит, готовясь к новому дню. Не о чем волноваться. Моя кровать должна быть дальше. Я прошла еще немного вперед. Женщина, сидевшая на табурете, проводила меня взглядом, после чего я услышала ее голос:
— Доброе утро, Айрмонгер. Я ждала тебя.
И я, к своему ужасу, сказала:
— Доброе утро, миссис Пиггот.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий