Заклятие дома с химерами

11 Щипцы для носа

Повествование Клода Айрмонгера продолжается

 

Люси Пеннант у меня в голове
Ее зовут Люси Пеннант. Она чистит камины в некоторых комнатах после того, как мы ложимся спать. Со многими из суетящихся по дому, убирающих его, пахнущих мылом, полирующих мебель, отскребающих полы, отбеливающих простыни, чистящих обувь, гладящих одежду, крахмалящих воротнички и дезинфицирующих помещения от блох Айрмонгеров, со многими из тех, которые с наступлением дня скрывались вместе со своими щетками и совками где-то на подвальных этажах Дома-на-Свалке, я даже не имел возможности поговорить. Я думал, что они ведут ночной образ жизни. Нам не положено было спускаться на нижние этажи. Если кто-то пытался это сделать, дядюшка Тимфи дул в свой свисток, да и мистер Старридж тогда был очень недоволен.
Поэтому я редко видел этих людей. У них не было имен, с помощью которых к ним можно было бы обратиться. Я мог не думать о них месяцами, словно это подвальные крысы стирали наше белье, убирали наш дворец и выносили из него весь мусор. Но теперь я увидел одну из них — чудесного мотылька, прилетевшего на свет свечи. В нашем доме, в двух шагах от моей собственной комнаты.
— Я видел Люси Пеннант этой ночью. Она ударила меня своим ведерком. Она приехала из Лондона. Я слышал голос ее Предмета, но не мог разобрать его имя, — прошептал я.
Что еще я могу о ней рассказать? У нее зеленые глаза. Она чуть старше меня и чуть выше. Но я могу вырасти, так что это не имеет особого значения. Пайналиппи просила меня вырасти, но я больше не хотел думать о ней. Я хотел думать о Люси Пеннант. Она решила, что я призрак. Я напугал ее. Не припоминаю, чтобы мне когда-нибудь кого-нибудь удавалось напугать. Я должен узнать имя ее Предмета. Я начинаю понимать человека гораздо лучше, когда узнаю, чем является предмет его рождения и как его зовут.

 

Секрет от Туммиса
Ранним утром следующего дня кузен Туммис постучал ко мне в комнату.
— Туммис, — сказал я. — Туммис и Хилари, войдите и закройте дверь. У меня для тебя невероятные новости. Просто чудесные. Закрой дверь.
— Что такое, Клод?
— Хилари Эвелин Уорд-Джексон.
— У тебя течет из носу. Привет, Хилари.
Туммис вытер нос манжетой рубашки.
— Думаю, Лейка может вернуться этой ночью, — сказал он. — Ведь может же, правда? Я искал ее, ходил по всему дому, но не нашел и следа. Я не хочу, чтобы ее поймал Муркус, он дежурил прошлой ночью. Сегодня дежурит Дювит, и, возможно, мне повезет. Но я думаю, что Лейка сама вернется домой, когда устанет.
— Обязательно вернется, — сказал я.
— Расскажи мне свою новость, Клод. Я очень хочу ее узнать.
— Туммис, — спросил я, — у тебя когда-нибудь было такое, чтобы все твое тело зудело, чтобы ты раз за разом вытирал нос и смотрел на дверь, ожидая, что она вот-вот откроется и перед тобой появится кто-то невероятный. Это будет твоя собственная история, а не чья бы то ни было еще, и ты будешь играть в ней, будешь главным героем, а не эпизодическим персонажем в чужой опере. Твоя история. Твоя. Тебе когда-нибудь хотелось быть главным героем в своей собственной истории?
— Чего ты ко мне привязался, Клод? Да еще и с утра.
— Твоя история, Туммис, подумай об этом. Твоя собственная. Как бы это было?
— История Туммиса? Как такое возможно?
— Моя история пришла ко мне, Туммис. Я так думаю.
— О, Клод!
— О, Туммис!
— Ты должен мне все рассказать. Как она? Как прошло Сидение? Я знаю, что она выглядит довольно крупной и грубоватой, но ведь она не оказалась такой на самом деле, правда?
— Прекрати! Прекрати немедленно, Туммис Гердж Ойлим Мерк Айрмонгер. Пайналиппи — это не моя история. Я говорю не о Пайналиппи. Моя история о совершенно другом человеке.
— Не может быть.
— Может, Туммис. У тебя течет из носу.
— Спасибо. Так что это за история?
— Ну… — сказал я и засомневался. Я не хотел случайно все разрушить. Я вдруг подумал, что это очень новое и деликатное дело. И я не сказал Туммису правду. Обычно я рассказывал ему обо всем, но сейчас почувствовал, как между нами возникла пропасть. И она стремительно разрасталась. Я чувствовал это, но не пытался ее сократить. — Я еще не совсем разобрался. Не хочу наломать дров, пока не буду уверен. Но могу сказать, что в деле замешан рыжий цвет.
— Рыжий? Правда?
— Рыжий и зеленый.
— Грязновато-коричневый?
— Да нет же.
Снизу донесся гудок отправлявшегося в Лондон поезда.
— Скажи мне, Клод, пожалуйста, скажи.
— Перси Хочкис.
— Это Аливер, — прошептал я. — Он пришел за мной.
— Расскажи мне, Клод. Скорее, прошу тебя.
Раздался стук в дверь.
— Клодиус, — послышался голос. — Я могу войти?
— Вот черт, — прошептал Туммис нервно. — Черт.
Дверь открылась. Перед нами стоял дядюшка Аливер.
— Мне показалось, что я слышал голоса, — сказал он. — Разве ты должен быть здесь, Туммис?
— Нет, дядя.
— Ты утомляешь его, Туммис. Он легко устает.
— Я сегодня вполне хорошо себя чувствую, дядя, — сказал я.
— Бедный Клод, ты не крепче одуванчика.
— Что такое одуванчик? — спросил я.
— Это не должно тебя волновать. Некоторые из нас, Туммис, были рождены не такими крепкими, как ты, колокольня.
— Он похож на Монумент, дядя? — спросил я. — На статую, возведенную в 1677 году в память о Великом лондонском пожаре? Ту, что двести два фута в высоту? Ту, что стоит на пересечении Монумент-стрит и Фиш-стрит?
— Да, — сказал он. — Очень похож. А ты много читал, Клод.
— Да, дядя, много книг о Лондоне.
— Прости, дядя, — сказал Туммис. — У него было Сидение, понимаешь, и я…
— Больше мне здесь не попадайся.
— Не попадусь, дядюшка.
— Вот и иди.
И несчастный аист ушел, обиженный и весь в соплях.

 

Дядюшка по имени Аливер
Мой дядюшка Аливер снабжал нас сиропами, микстурами и пилюлями, которые выглядели как помет животных и пахли так же. Дядюшка Аливер был врачом, водопроводчиком человеческих внутренностей, и все его мысли были направлены внутрь. Смотря на человека, он видел лишь то, что находится у него внутри, его выделения и особенности коагуляции, его почернения и синюшность. В его воображении были лишь ожоги и сыпь, его заботили лишь боли и опухоли, ноющие суставы, простуды и грибок, язвы и перекрученные яички, гнилые зубы, ноги и кишки, желудочные спазмы, вросшие ногти и кожные наросты. Вся его общительность распространялась только на больных. Ему были небезразличны лишь они, и лишь к ним он относился с любовью. Он решительно не понимал молодых, здоровых и жизнерадостных людей с крепким сном. Они были ему не интересны. Он познавал людей лишь по их болезням. Он дружил лишь с теми, у кого были простуда, костная мозоль, катаракта, рак, сибирская язва, киста, каталепсия или кретинизм. Лишь ими он восхищался и лишь о них беспокоился. С больными он был любящим, заботливым и терпеливым, со здоровыми — грубым, слепым, глухим и ужасным. Когда его больные выздоравливали, он сразу поворачивался к ним спиной. В такие минуты он был совершенно несчастным, он уже тосковал по болезни, которую скрепя сердце помог вылечить. Дядюшка Аливер когда-то был женат на тетушке Джоклан. Их брак не был счастливым до тех пор, пока бедная тетушка Джоклан не подхватила антракоз. С тех пор он ни на минуту не покидал тетушку до самой ее смерти.
Со мной дядюшка Аливер обычно был очень внимательным и чутким. Он за меня очень волновался и так заботился о моей голове, что мне хотелось, чтобы его внимание к ней ослабло. В те же дни, когда он говорил со мной коротко и резко, я понимал, что мне лучше. Он был первоклассным медиком, знавшим все о работе человеческой единицы.
— Похоже, ты не выспался, — сказал дядюшка Аливер. Он потрогал мой лоб и послушал мое сердце, а затем выложил недельный запас пилюль. После этого, не считая нескольких коротких вопросов, его визит обычно заканчивался. — Бедная Розамуть, Клод. Она так страдает. У нее выпадают волосы, а кожа темнеет.
— Да, бедная тетушка.
— Из-за нее весь дом вверх дном. Мой брат Ричид считает, что видел, как по его спальне бегала деревянная резьба, но я думаю, что виной всему выпитый им бокал бордо. Мистер Грум сообщил о внезапном свертывании продуктов, начиная с молока и заканчивая марципанами, а висевшая в кладовке свиная туша будто бы внезапно пошла странными синими полосами. Не говоря уже о том, что ребенок кузины Лолли, которого она назвала Кеннифом в честь своего отца, родился очень слабым. А тетушка Оммебол Олиф, твоя многоуважаемая бабушка, постоянно пребывающая в отвратительном настроении, дала несчастному ребенку в качестве предмета рождения кусок стружки от карандаша. Не думаю, что он доживет до следующего утра. И конечно же, проснувшаяся Свалка. Этого достаточно, чтобы заставить нервничать любого. Не припомню таких неприятностей со времени пропажи Риппита. Впрочем, ты не меняешься. Неизменный Клод.
— Я прислушивался к дверной ручке, но так и не сумел ее обнаружить.
— Она должна где-нибудь быть. Клод, возможно, мы могли бы побегать по дому и посмотреть, что ты сможешь услышать. Только тихо, Тимфи не нужно об этом знать. Да, думаю, мы могли бы. Ты не против, Клод? Тебе не нужно будет идти на уроки.
— Конечно, дядя.
— Кстати, как прошло твое Сидение? Я забыл спросить. Хорошая девушка?
— Думаю, все прошло нормально. И, дядя, во время Сидения…
— Думаю, ты говоришь о салфетке.
— Да, салфетка. И, дядя, кое-что еще. Диван в гостиной — он говорил. Очень тихо. Он сказал, что его имя — Виктория Холлест.
— Виктория Холлест, неужели? — сказал дядя рассеянно.
— Да, — сказал я. — Больше мне нечего сказать, за исключением того факта, что он произносил кое-что еще, кроме своего имени. Он спрашивал о ком-то по имени Маргарет. Я совершенно уверен, что слышал это. Если хочешь, я могу пойти и послушать еще раз.
— Клод-обормот! — сказал дядя с жаром. — Ты должен был сразу мне об этом сказать. Дай-ка мне взглянуть на твой Предмет.
Такое случалось раз или два в год, и дядюшка Аливер ясно давал понять, что ему это не нравится — для предметов рождения существовали свои доктора. Я вынул свою затычку и положил на его ладонь. Цепочка натянулась. Он достал из кармана увеличительное стекло и внимательно осмотрел ее. Затем дядя Аливер отложил лупу, достал пинцет и перевернул затычку вверх ногами.
— Вдохни, — сказал он.
Я послушался.
— Теперь выдохни.
Я вновь выполнил его указание.
Он слегка постучал по затычке пальцами. Я очень забеспокоился.
— Что-то не так с моим Джеймсом Генри? — спросил я.
— Не думаю. Но, похоже, тебе нужно увидеться кое с кем еще.
Он вернул мне мою затычку.
— Как ты себя чувствуешь?
— Неплохо, дядя.
— Я хочу услышать то, что слышишь в доме ты, Клод.

 

Говорящий дом
Мы поднялись по мраморной лестнице и спустились по железной. Мы заходили в маленькие чуланы и большие залы, пытаясь найти дверную ручку по имени Элис Хиггс, хотя совершенно не представляли, где ее искать. Мы пытались услышать ее имя в общей какофонии дома. Как же разобрать его среди всего этого грохота? Дом говорил, болтал, шептал, ревел, пел, выводил трели, каркал, трещал, плевался, хихикал, хлопал, тяжело вздыхал, трубил и стонал. Голоса были молодыми — высокими и полными жизни, старческими — надтреснутыми и дрожащими, женскими, мужскими — их было множество, и ни один из них не принадлежал человеку. Это все были предметы говорящего дома — карниз для штор, птичья клетка, пресс-папье, чернильница, половица, балясина перил, абажур, шнурок колокольчика, чайный поднос, расческа, дверь, тумбочка, пиала, помазок, гильотина для сигар, гриб для штопанья, половик, ковер. Я нашел говорящую дверную ручку, но это была ручка из уитбийского гагата, которая вела в Траурную комнату — туда, где мыли и обряжали умерших Айрмонгеров. Изначально эта комната была частью дома гробовщика из Уайтчепела. Ручка произносила имя Марджори Кларк. Мы наведались и к Виктории Холлест — туда, где я вчера встречался с Пайналиппи. Теперь там был только диван, который действительно спрашивал шепотом:
— Где Маргарет?
— Это все? — спросил Аливер.
— Да, дядя. И еще: «Виктория Холлест». Эти четыре слова.
— В таком случае, полагаю, последующие Сидения должны быть отложены. Я бы сказал, что нам следует заменить диван на другой, но на нем сидели уже более сотни лет. К тому же у нас нет никаких доказательств, кроме твоих слов.
И мы продолжили наши поиски. Мы даже вошли в дверь с надписью «ЭФА» (рядом имелась другая, с надписью «ОДОМ»). Мы использовали Айрмонгерские варианты имен несчастной пары, изгнанной из Эдемского сада, для обозначения того, куда должны входить женщины, а куда — мужчины. По правде говоря, классы для девочек не сильно отличались от тех, что были с одомской стороны, не считая того, что другие предметы произносили другие слова. В классе, предназначенном для старших учениц, я заметил Пайналиппи, смотревшую на меня странным взглядом. Другие девочки таращились то на нее, то на меня. Именно там случилось второе происшествие. Дядя шепотом поговорил с классной дамой, после чего она велела всем замолчать. Я прошелся по классу, внимательно прислушиваясь, но ничего не услышал. Я так бы и ушел ни с чем, если бы, встав на колени у парты кузины Тиби, не расслышал сквозь легкий шум ее чехла для грелки (Эми Эйкен) фарфоровую чернильницу по имени Джеремайя Харрис, которая, помимо своего имени, говорила:
— Я был бы очень обязан.
Дядя спросил меня, уверен ли я в этом на сто процентов. Я был уверен.
— Полагаю, ничего серьезного, — сказал дядя классной даме. — Но вам нужно отослать эту чернильницу вниз, предварительно наклеив на нее ярлык.
Ощущая на себе взгляды кузин, я чувствовал себя очень важным, пока не услышал бормотание кузины Хоррит: «Вот и отослали бы его вместе с ней».
Хоррит считалась самой красивой из кузин-Айрмонгеров. Ее шумный предмет рождения звали Валери Бортвик, но я не знал, чем конкретно он был. В следующем месяце Хоррит должна была выйти за Муркуса.
Мы продолжили свой путь. В длинной галерее, по которой мы шли, я заметил выбивалку, которая, помимо своего имени (Эстер Флеминг), произносила слово «коклюш». А в огромной дедушкиной столовой стоял графин по имени Александр Фитцджеральд, который говорил: «Я бы предпочел этого не делать». Но Элис Хиггс нигде не было слышно. И мы так и не спустились на подвальный этаж, где жили и работали слуги. Туда, где была Люси Пеннант. Наконец дядюшка Аливер сказал, что мы можем остановиться. Мы сели на мраморные ступени главной лестницы у площадки, с одной стороны которой торчал бабушкин полусонный швейцар, а с другой был вход в комнаты прадедушки.
— Что происходит с предметами, дядя? — спросил я.
— Не знаю, Клод. Возможно, нам нужно обратиться за помощью. Как ты себя чувствуешь? Я не слишком тебя утомил?
— Нет, сэр.
— Спасибо тебе, Клод.
И тогда я почувствовал, насколько устал за этот напряженный день от всех этих предметов, издававших совершенно незнакомые звуки.
Вздохнув, дядюшка Аливер заговорил снова:
— Клод, твой дедушка просил меня о тебе позаботиться.
— Дедушка? — спросил я. — Дедушка упоминал обо мне?
— Да, Клод, он часто говорит о тебе. Когда я осматриваю его, он всегда спрашивает: «А скажи-ка мне, Аливер, как сейчас дела у нашего Клода? У нас на него большие надежды».
— Правда? — спросил я. — Он правда так говорил? Я не видел дедушку уже больше года. Хотя я, конечно же, слышу, как приезжает и уезжает его поезд. А бабушка не собирается со мной видеться. Она сказала, что может пригласить меня летом, но кто знает, как все сложится? Я всегда думал, что дедушка любит меня больше, чем бабушка.
— Он не забыл о тебе. На днях он спросил меня: «Думаю, Клод скоро должен получить брюки?» Я сказал, что да. А твой дедушка ответил: «Я должен увидеться с ним до этого».
— Дедушка хочет увидеться со мной? Он на самом деле сказал так? — Дедушка посещал меня лишь во сне, и тогда я просыпался в поту.
— Да, Клод, на самом деле. Твой случай особый. Ты слышишь Предметы, а значит, нам нужно быть осторожными с тобой. Ты должен быть в безопасности, пока дедушка не откроет свои планы насчет тебя.
— Дедушка… — прошептал я. — Когда я увижусь с ним? Но я ведь не пойду к нему один, правда? Ты ведь пойдешь со мной, дядя Аливер?
— Ты не должен волноваться. Думаю, я и так уже сказал слишком много. Возвращайся в свою комнату, Клод, и отдохни. Я напишу записку и отправлю ее в школу. И, Клод, тебе не стоит якшаться с Туммисом Айрмонгером. Туммис — это не тот друг, которого тебе стоит иметь. Держись от него подальше, такие знакомства до добра не доведут. Вместо него ты мог бы общаться, например, с твоим кузеном Муркусом.
— Но Туммис… — начал протестовать я.
— Я расскажу твоему дедушке о том, насколько ты хорош. Ты ведь этого хочешь, правда? Хочешь получить хорошую характеристику?
— Да, дядя, конечно.
— Тогда иди, мой маленький микроб. Я должен отправить письмо в Дом лавровых листьев. Ступай осторожно.

 

В Солнечной комнате
День медленно приближался к вечеру. Секунды тянулись, по капле превращаясь в минуты. Довольно солнца, сказал я себе, и решил станцевать с ним своеобразный танец. То тут то там я погружался в состояние дремоты, пропуская дневные мгновения, надвигая занавес на свои глаза и стараясь сберечь несколько позаимствованных у дня минут, чтобы передать их ночи. Наконец по дому разнесся звук дедушкиного локомотива. Недолго, теперь уже недолго.
Я ждал Люси Пеннант. Я был одет и полностью готов, хотя все остальные Айрмонгеры уже, несомненно, переоделись в пижамы и лежали под простынями и сетками для волос, для усов и от комаров. Я ждал. Причесался перед зеркалом, подтянул носки, проверил ботинки, лег на кровать и стал ждать, пока дом затихнет. Я слышал, как лакей прошелся по коридору, чтобы узнать, все ли в порядке и все ли легли спать. Забывшись в ожидании, я, должно быть, уснул. Разбудило меня что-то, с карканьем промчавшееся мимо моей двери.
Что бы это ни было, оно меня разбудило. Как долго я спал? Не могу сказать. Я опоздал? Я не знал ответа на этот вопрос. Я быстро причесался на пробор, говоря себе, что, если хочу хотя бы попытаться увидеться с ней, мне нужно спешить. Я открыл дверь своей спальни. Что было за ней? Лишь ночь. И я вступил в нее.
Поначалу я не мог найти Люси. Ее не было в Общей комнате — стоявший там камин уже был вычищен. Школьные классы тоже были пусты. Наконец в глубине коридора, темнота в котором была настолько густой, что моя маленькая свеча едва не погасла, я заметил ее. Среди голосов других находившихся в помещении Предметов, Патрика Велленса и Дженни Мак-Маннистер (каминной решетки и шнурка колокольчика), я расслышал тихий шепот, доносившийся из-под ее чепчика. Люси была в Солнечной комнате, но, вместо того чтобы чистить камины, она протирала окна.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Не подкрадывайся ко мне так! Если, конечно, не хочешь получить совком по уху.
— Я думал, ты чистишь камины.
— Я хотела выглянуть наружу, — сказала она.
— Разве тебе следует это делать? В смысле — это правильно? То есть у тебя не будет неприятностей?
— Кто моет окна в этом доме? Они невероятно грязные.
— Думаю, все считают, что в этом нет смысла. Они покрываются грязью очень быстро.
— Я просто хочу выглянуть наружу, но не могу открыть окно — оно закреплено болтами.
— Ну, понимаешь, если бы оно не было закреплено, в дом влетели бы чайки.
— Я думала, что если хорошенько его протру, то смогу хотя бы одним глазком увидеть, что снаружи.
— Знаешь, снаружи может оказаться еще хуже.
— Я об этом не подумала.
— В этом заключается одна из проблем. Если ты живешь на свалке, то вокруг столько пыли, сажи и золы, что они способны проникнуть куда угодно. Если ты выйдешь хотя бы на минуту, а затем, войдя в дом, высморкаешься, твои сопли будут черными. Пыль проникает во все — не только в дом, но и в людей.
— Тогда мыть окна действительно особого смысла нет.
— Думаю, что нет.
— Но это может сделать комнату чуть светлее, правда?
— Думаю, темнее от этого точно не станет.
— Тогда давай попробуем.
— Я? Ты не могла иметь в виду меня, я же Айрмонгер.
— Да, ты можешь помочь.
— Ох, — сказал я. — Ладно.
Так мы и поступили. Стали протирать окно. Мы терли его старыми тряпками, и тряпки, которые и так не были слишком белыми, очень скоро стали совершенно черными. Мы брали все новые и новые тряпки, но и они вскоре чернели. Они были пропитаны мраком, а его от этого не становилось меньше. Стоя рядом с Люси, я тер окно и прислушивался к тихим словам. Они казались еще тише, чем раньше, но я наконец разобрал первое из них.
— Эл! — сказал я. — Думаю, это Эл!
— Что ты сказал? — спросила она.
— Эл, — сказал я. — Мне нравится протирать окна, хоть и приходится изгибаться буквой «Л».
— Идиот, — пробормотала она. — Где ты вообще был? Я думала, ты не придешь.
— Я собирался прийти гораздо раньше, правда, но у меня не получилось. Следующей ночью я приду гораздо быстрее.
— Хорошо бы. Я не могу стоять здесь всю ночь и ждать тебя.
— Нет-нет, никто об этом и не просил.
— Нам есть чем заняться.
— Да, да, — сказал я, и некоторое время мы продолжали тереть молча.
— Извини за ухо, — наконец сказала она.
— С ним уже все в порядке, спасибо.
— Скоро ударят в колокол, и мне нужно будет идти вниз. Завтра будь порасторопнее. Если, конечно, хочешь, чтобы я тебе о чем-нибудь рассказала.
К тому моменту наши руки были уже очень грязными, но я об этом не думал. Мы отступили назад, чтобы посмотреть на оконное стекло. Мне оно казалось таким же, как и раньше, но ей я, конечно, сказал, что оно стало чуть светлее. Похоже, она обрадовалась. Она взяла с меня обещание, что я приду в Солнечную комнату днем и посмотрю, стало ли в ней светлее.
— Тебе известно, что мы сейчас делаем? — сказал я. — Я не должен этого делать.
— Мыть окна?
— Ни мыть окна, ни, прежде всего, разговаривать с тобой.
— Почему?
— Это запрещено. Правило Дома.
— Кто это сказал?
— Дедушка.
— Чей дедушка?
— Амбитт Айрмонгер, глава Дома-на-Свалке.
— Я тоже одна из вас, — сказала она. — Я Айрмонгер. По материнской линии.
— Я чистокровный Айрмонгер. И по матери, и по отцу.
— Тогда я знаю, что это для тебя значит.
— Что?
— Это значит, что, когда вырастешь, ты будешь нескладным и скрюченным.
Мне стало не по себе.
— Я ведь не очень высокий, правда?
— Ты ведь довольно хилый, правда?
— Для моего возраста? Мне пятнадцать с половиной. Когда мне будет шестнадцать, я должен буду жениться.
— Что ж, удачи.
— Я не хочу жениться. Совсем.
— Тогда скажи «нет».
— Не могу.
— Почему?
— Правило. Все женятся в шестнадцать. Ну, почти все.
— Тебе нравятся ваши правила, правда?
— Нет, не нравятся. Но они все равно существуют, не так ли? Я не могу их нарушить.
— Потому что ты маленький?
— Потому что я Айрмонгер.
— Мне уже шестнадцать, и я не замужем. И не собираюсь. Один раз меня чуть не выдали. Еле сумела этого избежать.
— Правда? Тебя действительно чуть не выдали замуж? Можно спросить, за кого?
— За Свалку, придурок.
— Ох.
— Он говорит «ох»!
— Ты расскажешь мне об этом?
— Что у тебя на той цепочке?
— Мой Джеймс Генри Хейворд.
— Твой что?
— Мой Дже… моя затычка, мой предмет рождения. Хочешь увидеть его? Я покажу тебе.
— Мгновение назад ты назвал ее по-другому.
— А… Ладно, думаю, я могу тебе сказать. Я слышу голоса.
— Ты — что?
— Предметы… Понимаешь, у некоторых предметов есть голоса и имена. Они говорят мне свои имена. Видишь вон тот шнурок колокольчика?
— Да.
— Его имя — Дженни Мак-Маннистер.
— О чем ты говоришь? Ты что, болен?
— Да, я болен. Дядя Аливер дает мне пилюли.
— С тобой что-то не так. Я чувствовала это с самого начала, чувствовала. Ты опасен? Ты не выглядишь опасным.
— Нет, нет, я совершенно не опасен.
— Лучше бы это действительно было так. Я стукну тебя, если ты опасен.
— Я не опасен, — сказал я. — Я просто слышу предметы.
— Тогда слушай предметы подальше от меня. Не пугай меня, а не то я опять возьмусь за совок.
— Нет-нет, я об этом даже и не думал.
— Лучше я пойду вниз, пока меня не хватились.
— Тогда спокойной ночи. Спасибо за разговор. Завтра я приду раньше.
— Надеюсь.
И Люси пошла прочь со всеми своими принадлежностями для уборки. Но, дойдя до двери, она обернулась.
— Скажи еще раз, как меня зовут? — сказала она довольно сердито.
— Люси Пеннант, конечно, — сказал я.
— Спасибо, — сказала она и ушла.
— И какой-то Эл, — прошептал я.
Так все и закончилось. Что за ночь! Возвращаясь в свою комнату, я чувствовал себя легко и даже размахивал цепочкой с Джеймсом Генри. Мне оставалось пройти еще совсем немного, когда я, взбегая по лестнице, заметил, как что-то быстро пронеслось в тени мимо меня. Я успел разглядеть — это была птица.
— Лейка! — позвал я.
Но она уже скрылась из виду, улетев на верхние этажи. Лучше бы ей не забираться на чердак, летучие мыши быстро с ней разделаются.
Я лег спать, жалея о том, что у меня нет ничего на память о Люси Пеннант. Любая мелочь, напоминавшая о ней, сделала бы день веселее. Лучше всего было бы иметь ее портрет или фотографию.

 

Дядюшка Идвид
Ранним утром следующего дня, едва я успел одеться и услышать звук отправления дедушкиного поезда, до меня донесся голос двигавшегося по коридору Перси Хочкиса вместе с голосом кого-то незнакомого по имени Джеральдина Уайтхед. Дядюшка Аливер постучал ко мне в дверь и сразу же вошел. Он очень нервничал; вместе с ним был человек, которого я никогда раньше не видел, но при этом мне казалось, будто знал его всю жизнь. В нем было что-то очень знакомое. Он был одет в униформу с вышитым золотыми нитками лавровым листом на воротнике. Человек был маленького роста, с редкими прилизанными волосами на большом светлом черепе; на виске его выступали вены. Кто он и почему кажется мне таким знакомым?
— Я хотел бы представить тебе твоего дядю Идвида Айрмонгера, — порывисто сказал дядя Аливер. — Не думаю, что ты виделся с ним раньше. Он — брат-близнец твоего дяди Тимфи.
— Как там малыш Тимфи? — спросил Идвид. — На самом деле он мой младший брат. Он родился на двадцать две минуты позже меня.
Он произносил эти слова, улыбаясь. Он казался очень улыбчивым. В отличие от голоса его близнеца, его голос был очень мягким. Я слышал о дядюшке Идвиде и раньше, но никогда его не видел. Он был губернатором, одним из самых высокопоставленных Айрмонгеров, но жил в городе, а не в Доме.
— Вот и наш мальчик, не так ли? — сказал дядюшка Идвид, обнажив зубы в ослепительной улыбке. Однако, произнося эти слова, он смотрел не на меня, а совсем в другую сторону. Лишь тогда я заметил, что его глаза были совершенно белыми. Дядюшка Идвид был слепым. Широко улыбаясь, он осматривал комнату невидящим взглядом и глубоко дышал. Он словно хотел вдохнуть весь воздух, который в ней был. — Помоги мне сесть, Аливер.
Дядюшка Аливер проводил его к одному из моих стульев.
— Подвинь меня поближе к нему, настолько близко, насколько это возможно. А ты подвинься ко мне, дорогой Клод. Посиди со мной. Ты ведь не против?
Я сел почти вплотную к нему. Ни мои, ни его ноги не доставали до пола.
— Как приятно вновь оказаться в Доме-на-Свалке, — сказал он. — Так, что я слышу?
Он приложил свои маленькие ухоженные руки к ушам и начал что-то мурлыкать, шлепая губами.
— Я слышу Джеймса Генри Хейворда! Привет! Привет! Иди ко мне, Джеймс Генри Хейворд, иди же ко мне! — Он простер ладони. — Я знаю, что ты здесь. Иди ко мне, я хочу с тобой познакомиться. Достань его, Клод, и дай мне на него взглянуть.
Я не смог сдержать улыбки. Он слышит то же, что и я! Аливер кивнул, и я медленно положил мою затычку ему в руки. Идвид поднес ее к носу и понюхал. Он похлопывал и гладил ее.
— Джеймс Генри Хейворд, — сказала затычка.
Ее голос казался очень довольным.
Идвид перевернул ее вверх ногами и защекотал.
— Джеймс Генри Хейворд! — Казалось, затычка хихикала.
Я никогда раньше не слышал, чтобы она смеялась. И пока Джеймс Генри выкрикивал свое имя все быстрее и быстрее, будучи совершенно счастлив, я различил приближение другого голоса, говорившего холодным шепотом.
— Джеральдина Уайтхед.
И я наконец увидел, чем являлась Джеральдина Уайтхед. Это было металлическое приспособление с длинным изогнутым носиком, похожим на странный тонкий зажим. Джеймс Генри немедленно умолк.
— Моя затычка! — вскрикнул я.
— Тише, — сказал дядюшка Идвид, улыбаясь. — Тише, с ним все в порядке. Его лишь немного осмотрят мои щипцы.
— Джеральдина Уайтхед, — сказал я. — Так их зовут.
— Верно. Какой же ты умница! Мне говорили, что ты слышишь имена всех Предметов без исключения! — сказал Идвид. — Джеральдина Уайтхед — это специальные щипцы, предназначенные для удаления волос из носа, а также из ушей. Очень хорошие и полезные. Теперь посмотрим.
Он предельно аккуратно взял мою затычку своей Джеральдиной Уайтхед и почти сразу отпустил ее, убрав щипцы в карман.
— Джеймс Генри Хейворд, — сказал Джеймс Генри.
— Аливер, — спросил дядюшка Идвид, — ты ведь недавно осматривал Клода?
— Да, губернатор, совсем недавно.
— И на нем нет решительно никаких трещин, ты проверял?
— Проверял, губернатор. Никаких.
— Ты его слушал? Пустот нет?
— Пустот нет, губернатор. Я слушал его очень внимательно.
— Значит, — сказал Идвид довольным голосом, — меня вызвали как раз вовремя. Невероятно, что у нас появился слышащий. Я сам слышащий, и я стал Чрезвычайным губернатором предметов рождения.
— Я не знал, что есть еще кто-то такой же, как я. Никто никогда об этом не говорил.
— Клод, нам нужно держаться вместе.
— Я очень рад, что вы здесь, сэр.
— Мы созданы друг для друга.
— Что-то не так с Джеймсом Генри? — спросил я.
— Думаю, ничего особенного. Но нам нужно прислушиваться к нему, — сказал Идвид, улыбаясь. — Скажи мне, Клод, что ты слышал? Ты слышал, как Виктория Холлест спрашивала о Маргарет. А кроме этого? Расскажи мне, пожалуйста, расскажи.
— Я слышу голоса, — сказал я. — Думаю, я всегда их слышал. Предметы произносят свои имена, всегда только имена. Я точно не знаю, что это значит…
— Это значит, что ты очень умный.
— Я просто слышу имена. Но не у всего есть имя.
— Истинно так.
— Однако у некоторых предметов оно есть. Некоторые предметы шепчут свои имена, другие — выкрикивают. Имена есть у многих предметов рождения, но не у всех…
— Не у всех? Как интересно!
— Имя есть у пожарного ведра в холле, у балясины мраморной лестницы. По всему дому есть куча предметов с разными именами.
— Ты просто чудо! — сказал Идвид. Он все так же держал в руках мою затычку. — Как же я рад, что нашел тебя! Я останусь здесь, пока все предметы не угомонятся. Понимаешь, — он наклонился ко мне так близко, что его сияющее круглое лицо почти коснулось моего, — они стали немного беспокойными. Ничего серьезного, просто они время от времени начинают выдумывать всякую ерунду, и тогда им нужно вежливо напомнить о том, чем они являются. А я могу это сделать. Клод, мой маленький ушастик. Нам нужно много друг о друге узнать, очень много, и тогда все будет замечательно. Значит, Клод, по словам твоего дяди Аливера, некоторые предметы стали вести себя беспокойно после пропажи дверной ручки по имени…
— Элис Хиггс! — воскликнул я, внезапно начав понимать. Не Эл. Не Эл! Каким же я был глупцом!
— Элис Хиггс? Что ты знаешь о дверной ручке по имени Элис Хиггс?
— Что она принадлежит тетушке Розамути и что та ее потеряла.
— Больше ничего? — спросил он.
— Ничего, — сказал я, дрожа. Я не должен был говорить ему правду, и в то же время в нем было что-то такое, из-за чего очень хотелось поступать так, как хочется ему. И я чуть не рассказал ему все, что знал. Но хоть он мне и нравился, я должен был держать местоположение Элис Хиггс в секрете, по крайней мере пока.
— Ладно-ладно, мы найдем эту Элис Хиггс, где бы она ни была. Она прячется, но мы найдем ее. Дверной ручке по имени Элис Хиггс нигде не скрыться от меня. Я, Идвид Персибл Айрмонгер, всегда нахожу вещи, вне зависимости от того, хотят они этого или нет. Когда что-то теряется, то за помощью часто обращаются ко мне.
Теперь Идвид уже не нравился мне так сильно, как раньше. Он отдал мне мою затычку.
— Большое тебе спасибо, — сказал он.
— Джеймс Генри Хейворд, — прошептала затычка.
— До свидания, Джеймс Генри Хейворд. Скоро услышимся. И до свидания, дорогой Клод. Мы еще поговорим, ты и я. У нас, слышащих столько всего, есть еще много тем для разговора. Проводи меня, — сказал он тихим шепотом, и дядюшка Аливер поставил его на ноги.
Лучезарный коротышка, улыбаясь, вышел из комнаты, и я остался наедине со своими мыслями, мыслями о Люси Пеннант, которая, как я, по своей глупости, понял только сейчас, прятала Элис Хиггс под своим чепцом. Я должен забрать Элис у Люси до того, как до нее доберется дядюшка Идвид. Кто знает, что с ней сделают, если Идвид услышит Элис Хиггс первым?
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий