Титан. Фея. Демон

Глава 40
Достойное наследство

Наверняка бывают обязанности попроще, чем сопровождать беременную титаниду в местности, которая вполне могла бы обескуражить горного козла. Однако Крис представлял себе положения и еще более сложные, и менее приятные. Положение несколько облегчала компания, а также тщательно размеченный маршрут.
Все утряслось, и со временем стало казаться, что иначе и быть не могло. Руки Вальи все крепли, но походка не улучшалась, так как титанида быстро тяжелела. Приходилось быть как никогда осторожными, ибо ее растущая неуклюжесть могла спровоцировать соскальзывание задних ног — и серьезно повредить все еще хрупкие передние ноги. По мере того как подходил срок новые восторги задних сексуальных забав все утихали и наконец прекратились. Зато передний секс становился все роскошнее по мере того, как заживали ноги. Крис постепенно терял то возбуждающее ощущение дикой экзотики, которое прежде испытывал рядом с Вальей. Теперь он порой просто недоумевал, как это она могла казаться ему чужой и странной. Однако с более тесным знакомством завязались непринужденные отношения, порождавшие еще большую близость.
Валью разносило как зреющую тыкву. Лицо ее стало лучезарно-красивым, а на и без того пятнистой коже, что любопытно, высыпали все новые коричневатые веснушки.
Удивляться было чему. Поначалу Крис ровным счетом ничего не знал о рождении титанид, но к тому времени, как должен был родиться Змей, он уже был подкован не хуже Вальи.
Так, он узнал, что не просто из-за общего местоимения Валья называет своего ребенка «он». Пол был заранее оговорен с двумя другими родителями. Крис узнал — хотя и не смог до конца в это поверить, — что Валья общается с зародышем неким образом, удовлетворительно описать который она не смогла. Титанида заявила, что они вместе подобрали ему имя, хотя она повлияла на решение из-за не зависящего от их воли обстоятельства. Дело заключалось в титанидском обычае называть ребенка в честь первого музыкального инструмента, которым он овладевал. Обычай этот давно уже соблюдался далеко не всеми, но Валья придерживалась старых традиций. Поэтому она заранее стала работать над первым инструментом для своего сына — змеем, витой деревянной трубочкой наподобие медного рожка. Выбор материалов в пещере был весьма ограничен.
Крис узнал, что роды не будут болезненными и долгими, а Змей, только родившись, уже будет способен говорить и ходить. Но когда Валья выразила надежду, что он будет говорить по-английски, первой мыслью Криса было, что она совсем сдурела. Этого он не сказал, но сомнение выразил.
— Я знаю, — сказала Валья. — Фея тоже сомневается. Это уже не первая попытка родить ребенка, который сможет разговаривать сразу на двух молочных языках. Но даже Фея не может утверждать, что это в принципе невозможно. Наша генетика отличается от вашей. У нас внутри многое происходит по-другому.
— Что, к примеру?
— Про научную сторону мне ничего не известно. Но ты должен признать, что мы другие. У себя в лаборатории Фея успешно скрещивала наши яйца с генетической материей лягушек, рыб, собак и обезьян.
— Это противоречит всему, что я знаю о генетике, — признал Крис. — Впрочем, я не так много и знаю. Но что тут общего с англоговорящим Змеем? Даже если бы хоть один из его родителей был человеком — а ты сама знаешь, что это не так — мы, когда рождаемся, только и можем, что верещать.
— Фея называет это эффектом Лысенко, — сказала Валья. — Себе самой она уже окончательно доказала, что титаниды могут наследовать требуемые характеристики. Мы — те из нас, кто считает, что знание английского можно передать по наследству, — считаем, что если знание родителей будет достаточно углубленным, дело может выгореть. Ты как-то спрашивал меня, не проглотила ли я словарь. На самом деле почти так оно и есть. Для успеха эксперимента необходимо, чтобы все родители знали все английские слова. Эта цель труднодостижима, но у нас очень хорошая память.
— За это я могу поручиться. — Порой это раздражало Криса, и ему потребовалось время, чтобы привыкнуть. Но до конца он так и не привык. Крис и сам не знал, почему это его расстраивает. И все-таки то и дело расстраивался.
— Но мне интересно, зачем, — много позже сказал Крис. — Зачем вам английский, когда ваш собственный язык так прекрасен? Я, правда, его не понимаю, но очень бы хотел. Впрочем, насколько мне известно, не считая Сирокко и Габи, которым его имплантировали, никто из людей не заходил в овладении титанидским пением дальше зачаточной стадии.
— Это правда. Мы владеем своим языком инстинктивно, а людям, несмотря на их подчас колоссальные интеллектуальные достижения, удача здесь не светит. Наши песни не подвергаются грамматическому разбору. Более того — они редко одни и те же, даже когда выражается одна и та же самая мысль.
Фея рассудила, что тут действует и телепатическая составляющая.
— Неважно. Я вот о чем говорю — вернее, спрашиваю. Зачем вы так усиленно над этим работаете? Чем вам плох титанидский? По-моему, уже чудо, что вы рождаетесь, зная хоть какой-то язык. Зачем вам сдался английский?
— Наверное, ты недопонял, — сказала Валья. — Змей будет владеть нашим пением. Это уже точно. Я бы и думать не стала о том, чтобы лишить его этой способности. Скорее бы я пожелала, чтобы он родился только с двумя ногами, как… ох, милый. Пожалуйста…
Крис посмеялся и заверил ее, что все нормально.
— Я только намекала на поговорку, которой пользуются, когда у кого-то что-то не выходит. Тогда мы говорим: «Ходит на двух ногах, и обе левые».
— Я и не сомневался.
— Клянусь тебе… но ты опять насмехаешься. Ничего, когда-нибудь я к этому привыкну.
— Не привыкнешь, если я не помогу. Но ты так и не сказала, зачем вы над этим бьетесь.
— Мне казалось, это очевидно.
— Не для меня. — вздохнула Валья.
— Ладно. Почему именно английский? Просто потому, что первые люди в Гее говорили на нем, и он сразу привился. А почему вообще земной язык… Дело в том, что со времен первого контакта здесь селится все больше и больше людей. Больших групп не прибывает, зато мелкие — постоянно. И вполне понятно наше желание лучше вас узнать.
— Малоприятные соседи, которые пришли навсегда? Так?
Валья подумала.
— Не хотелось бы говорить о людях пренебрежительно. Как отдельные личности, некоторые из них замечательны.
— А как раса мы сущая чума.
— Не мне об этом судить.
— Почему? Ты приговорена к нам так же, как и все остальные. И я с тобой согласен. Мы страшные подонки, когда начинаем о чем-то вместе мозговать. Тогда и появляются всякие атомные бомбы и тому подобное. А большинство отдельных личностей… A-а, черт. — Тут Крис испытал острые уколы шовинизма, которых терпеть не мог — но не мог и избежать. Это заставляло его искать защитные доводы, чтобы предъявить их Валье. Но сейчас таких доводов не нашлось. — Знаешь, — сказал он наконец, — я вдруг понял, что не встречал титаниды, которая бы мне не понравилась.
— А я многих встречала, — сказала Валья. — И знаю их лучше тебя. Но я не встречала титаниды, с которой не смогла бы поладить. Я никогда не слышала, чтобы одна титанида убила другую. И я никогда не встречала титаниду, которую бы я возненавидела.
— Ага, вот в чем соль, правда? Вы, ребята, ладите между собой куда лучше, чем мы.
— Придется согласиться.
— Тогда говори. Скажи мне правду. Забудь хоть на минуту, что я человек…
— Да я об этом и не вспоминаю.
Валья хотела пояснить, но Криса интересовало другое.
— Просто скажи мне все, что думаешь о присутствии в Гее людей. Что думаешь ты лично и что думают титаниды в целом. Или мнения разделяются?
— Мнения, конечно, разделяются, но я согласна с теми, кто за большие ограничения. Да, мы не единственная разумная раса в Гее и говорим только за себя. Но что касается земель, где мы живем — Гипериона, Крия и Метиды, — то здесь нам хотелось бы иметь право голоса в том, кого туда пускать, а кого нет. Думаю, процентов девяносто мы бы завернули назад.
— Так много?
— Может быть, и меньше. Ты просил меня быть откровенной — вот я и стараюсь. Люди принесли в Гею алкоголизм. Вино мы всегда любили, но та бурда, которую вы зовете текилой, а мы… — Валья пропела краткую мелодию —…что переводится как Смерть-со-щепоткой-соли-и-кружком-лимона, вызывает у нас болезненное пристрастие. Люди принесли венерические болезни — единственные недуги земного происхождения, которые нам передаются. Люди принесли садизм, изнасилование и убийство.
— Как похоже на историю американских индейцев, — заметил Крис.
— Сходство есть, но, по-моему, оно скорее иллюзорное. Множество раз на Земле более мощная технология, встречаясь с более слабой, ее подавляла. Но на Гею люди доставляют только то, что могут принести с собой — а это не столь уж серьезный фактор. Кроме того, наше общество далеко не примитивно. Но мы бессильны что-либо поделать. У людей слишком хорошая протекция.
— В каком смысле?
— Гее нравятся земляне. В том смысле, что они ей интересны. Она любит за ними наблюдать. Пока они ей не надоели, нам приходится принимать всех, кто сюда прибывает. — Увидев лицо Криса, Валья вдруг сделалась такой же озабоченной.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала она.
— И о чем же?
— Что будь установлены нормы, ты бы их не прошел.
Крису пришлось признать, что она права.
— Ты ошибаешься. Как бы тебе получше объяснить… Вот ты расстраиваешься из-за своих эпизодов насилия. — Валья вздохнула. — Пожалуй, мне следует сказать больше. Легко произнести справедливую диатрибу по поводу людей, которые могут не нравиться. Множество землян мой народ отверг бы без всяких условий: предубежденных, слабоумных, вероломных, заблудших. Дурно воспитанных — которых еще в невинном детстве не научили, как стать достойными людьми. Мы считаем, что корни всех человеческих бед лежат в недостатке воспитания. Похоже, вы рождаетесь только с жестокостью и аппетитом — и часто эти побуждения перерастают в образ жизни… И все же с представителями вашего рода мы вступаем в отношения любви-ненависти. Порой мы обожаем, а порой ненавидим пламя ваших страстей. В каждом из вас есть черточка насилия, и мы это принимаем. Для нас это нетрудно, раз уж мы намного крупнее; без пистолета у вас мало шансов причинить кому-либо из нас вред. Между прочим, мы прежде всего хотели бы запретить это уравнивающее оружие. Не имея агрессивных побуждений, мы не можем позволить вам стать нам равными физически.
Титанида чуть подумала.
— И есть среди вас личности, чья внутренняя суть пылает так ярко, что мы бываем ослеплены ее сиянием. Лучшие из вас намного замечательней лучших из нас. Мы это знаем и принимаем. Ни у кого из вас нет нашего смирения, но мы понимаем, что смирение — это еще не все. Мы многое можем предложить человеческому роду. Правда, человеческий род пока что особого интереса не проявил, но мы не теряем надежд. Однако и нам следует у вас учиться. Мы долго пытались перенять ваш огонь, все лучше вас узнавая. И раз уж здесь, в Гее, Лысенко оказался прав, мы теперь пытаемся впитать вас в себя. Вот зачем мы учим английский.
Крис никогда не слышал от Вальи ни таких долгих, ни таких страстных речей. Он думал, что все о ней знает, но теперь понял, что это не так. Крис уже подметил, и даже упоминал об этом Валье, что ее произношение постепенно улучшается. А со словарным запасом титанида уже далеко его перещеголяла. Когда требовалось, она могла разговаривать на его родном языке в десять раз лучше самого Криса. Это его не раздражало; Крис понимал, что по мере сближения она будет раскрываться все больше и больше.
Так и должно было быть. Но кое-что ему не нравилось.
— Не хочу, чтобы это показалось резкостью, но должен вот о чем тебя спросить. Вся история с яйцом из той же серии? Заветы Лысенко?
— Не буду лгать. Да, и это тоже. Но я никогда не стала бы заниматься с тобой любовью без чего-то более сильного. Я говорю о любви, которая, насколько мне известно, единственное чувство, идентичное у людей и титанид.
— Сирокко так не считала.
— Она ошибается. Да, я, конечно же, понимаю, что любовь связана у людей с ревностью, страстью и собственничеством. У титанид же все по-иному. Но это не делает иным само чувство. Просто немногие люди познали любовь, не окрашенную всеми этими наслоениями. Тебе придется поверить мне на слово; в этом мы вас превосходим. Люди тысячелетиями пели и писали о природе любви, но так и не нашли определения, которое бы всех удовлетворило. Для нас же любовь — не загадка. Мы ее понимаем. Именно в песне — и в ее лучшей подруге поэзии — люди ближе всего подошли к сути любви. И тут нам есть чему их научить.
Крису хотелось в это поверить, но его по-прежнему раздражало что-то, чего он никак не мог до конца осознать. Валья уже объясняла, как она справляется с его приступами бешенства. Быть может, именно из-за этого глубоко внутри себя он и не мог ей поверить?
— Крис, ты меня не обнимешь? — спросила титанида. — Я чувствую, что расстроила тебя. Мне это ужасно не нравится.
Валья, похоже, заметила его колебания, так как глаза ее наполнились слезами. Они сидели в каком-то метре друг от друга — и все же Крис почувствовал разверзшуюся меж ними пропасть. Это испугало его. Ведь совсем недавно она казалась так ему близка.
— Я боюсь, что мы станем друг другу слишком чужими. Ты никогда не поймешь меня, а я не пойму тебя. Но ты должен! И я должна! — Тут она остановилась и немного успокоилась. — Дай я снова попробую. Я ни за что не сдамся… Я сказала, что лучшие из вас лучше нас. Могу тебя заверить, что мы это видим. Змей тоже увидит сразу же, еще новорожденным. Когда появляется один из таких лучших людей, мы сразу это замечаем. Но если собрать их вместе, ты никогда бы не понял, что у них общего. Это не какое-то одно качество — и даже не всегда одни и те же.
Многие отважны, другие трусливы. Застенчивы или бесстыдны. Умны или глупы. Многие внешне очень яркие; они лучше чувствуют жизнь и горят таким огнем, которого нам прежде было и не представить. Другие, на человеческий взгляд, совсем подавлены — как бываешь подавлен ты — но на наш взгляд они лучатся светом… Мы толком не знаем, что это за свет, но хотелось бы его хоть немножко — только без той тяги к самоуничтожению, что составляет проклятие вашего рода. А быть может, даже и с этой ужасной тягой, ибо тепло его бесподобно.
Выражение лица Вальи было мягким и мечтательным.
— Для таких людей у нас есть песнь. Вот она… — Валья пропела, но затем быстро переметнулась обратно на английский, словно чувствовала, что времени мало и что она опять не успеет до него достучаться. — В примерном переводе это значит «Те-кто-однажды-могут-запеть» или, более буквально, «Те-кто-могут-понимать-титанид». Если только захотят. Боюсь, перевод вышел нескладный… Сирокко такой человек. Ты не почувствовал и сотой доли ее тепла. Габи была такой. И Робин такая. Кое-кто в Титанополе. В поселении, мимо которого мы проплывали в Крие. И ты. Не будь ты таким, я бы скорее камень полюбила. А я безумно тебя люблю.
«Интересно у нее получается», — подумал Крис. И еще: какое совпадение, что все они четверо обладают этим неуловимым качеством. И еще: вот стыд-то, ведь она такая необыкновенная, только как мне сказать ей?..
Но все эти мысли вдруг смыло прочь переживание, которое Крис позднее описал для себя как похожее на явление утопающему в одно мгновение всей его жизни или как вспышку гениальности, о которых часто рассказывают. Выводом же оказался вопрос: «И как это я так долго был таким кретином?» А заключение состояло во внезапном осознании, что он тоже безумно ее любит.
Валья мгновенно увидела вспыхнувшее в нем чувство — и если Крису требовалось доказательство изложенным ею теоремам, то лучшего было не найти. Но оно ему не требовалось. И, пока Крис пытался придумать что-то болеё интеллектуальное, чем «я тебя люблю», Валья крепко поцеловала его.
— Я же говорила, что ты меня любишь, — сказала она, и Крис кивнул, серьезно задумываясь над тем, сможет ли он теперь когда-нибудь перестать улыбаться.
Знать процесс рождения титаниды и представлять себе связь разумов матери и ребенка было совсем не одно и то же. Крис замучил Валью вопросами на этот счет и получил некоторые ответы. Да, она могла спросить Змея, а тот мог ответить. Нет, Змей не мог сообщить ей, знает ли он английский.
— Он мыслит рисунками и песнями, — объяснила Валья. — Песнь его непереводима — или разве что на уровне эмоций. В определенном смысле титанидские песни вообще непереводимы. Именно поэтому никому из людей так и не удалось составить титанидско-английский словарь. Я слышу и вижу то, что он думает.
— Как же ты тогда спрашивала у него, какое имя ему хочется?
— Я обрисовала инструменты, которые здесь можно было изготовить, и мысленно на них поиграла.
Когда его разум выразил восторг, я поняла, что он Змей.
— А обо мне он знает?
— Он очень хорошо тебя знает. Правда, не знает, как тебя зовут. Вскоре после рождения он об этом спросит. Он знает, что я тебя люблю.
— А знает он, что я человек?
— Прекрасно знает.
— И что он на этот счет думает? Не станет ли это проблемой?
Валья улыбнулась.
— Змей родится без предубеждений. А дальше все зависит только от тебя.
Титанида лежала на боку в удобном месте, приготовленном для нее Крисом. Роды приближались, а Валья была радостна и безмятежна, не испытывала никакой боли. Крис чувствовал, что ведет себя так же по-дурацки, как любой новоиспеченный отец за дверями родильной палаты, но ничего не мог с этим поделать.
— Кажется, я еще многого не понимаю, — признался он. — Змей что, выползет, сядет тут и сразу начнет излагать свою точку зрения по поводу цен на кофе в Крие? Или все-таки начнет со стадии агуканья?
Валья посмеялась, но недолго. Мышцы ее живота заработали подобно руке, сжимающей резиновую грушу. Затем она глотнула воды.
— Он будет слаб и растерян, — ответила титанида. — Он многое увидит и ничего не скажет. Ведь он пока что не полностью разумен. Сейчас его мыслительные пути как бы залиты смазкой для сохранности. Их сначала нужно будет прочистить, а только потом использовать. Зато дальше… — Она замолчала, прислушиваясь к чему-то для Криса неслышному, затем улыбнулась.
— Придется тебе с этим подождать, — сказала она. — Змей почти здесь, и я должна провести ритуал, передаваемый в моем аккорде из поколения в поколение.
— Конечно-конечно, — торопливо согласился Крис.
— Пожалуйста, будь снисходителен, — продолжила Валья. — Я могла бы вложить в ритуал всю красоту моей песни, но раз Змей будет говорить по-английски, я решила нарушить традицию и спеть на твоем языке… а еще потому, что ты здесь. Сомневаюсь, что по-английски у меня выйдет красиво. Мое сочинение может прозвучать нескладно, и…
— Бога ради, не извиняйся, — замахал руками Крис. — Давай начинай. А то времени не останется.
— Хорошо. Первая часть уже готова, я лишь буду пересказывать. А в конце добавлю свое. — Проведя языком по пересохшим губам, Валья уставилась в никуда. — «Желты как небо Мадригалы». — И она запела:
— «Вначале была Богиня, и Богиня была колесо, и колесо было Гея. И отняла Гея комок плоти от тела своего, и сделала из него первых титанид, и поведала им, что Гея — Богиня. Титаниды не спорили. Они обратились к Гее, со словами: «Что ты хочешь, чтобы мы делали?». И Гея им ответила: «Не имейте других Богинь, кроме меня. Будьте плодовиты и размножайтесь, но помните, что место ваше ограничено. Поступайте с другими так, как бы вам хотелось, чтобы они с вами поступали». Знайте, что когда умрете, то возвратитесь во прах. И не донимайте меня вашими бедами. Я не стану вам помогать». Так титаниды возымели бремя свободной воли.
Средь первых был тот, что звался Саранги Желтокожий. Со многими сотоварищами отправился он к великому древу и увидел, что оно хорошо. Впоследствии он дал начало аккорду Мадригалов. Оглядев мир, он познал, что жизнь сладостна, но что однажды он умрет. Опечалился Саранги и задумался, как ему жить дальше. Тогда возлюбил он Альта, Виолончель и Валторну. Вчетвером они спели Диезный Миксолидийский Квартет, и Саранги сделался задоматерью Пикколо. Альт стал передоотцом, Виолончель передоматерью, а Валторна задоотцом».
Еще некоторое время песня в таком ключе и продолжалась. Крис больше прислушивался к мелодии, чем к словам. Перечень имен мало что для него значил. Род прослеживался исключительно по задоматери, хотя и другие родители неизменно упоминались.
Крис не мог проследить свою родословную до десятого колена, как это делала Валья, зато он знал, что его прародители в тысячном или миллионном колене — либо Адам и Ева, либо пара обезьян. А у Вальи десять поколений составляли всю историю. Змей станет одиннадцатым в роду. Именно это ярче, чем что-либо другое, продемонстрировало ему, что значит быть титанидой — членом расы, знавшей, кем и когда она сотворена. Хотя Крис не знал, насколько верны слова в начале песни, они вполне могли быть точной, буквальной истиной. Гея сотворила титанид где-то около 1935 года. С таком сроком вполне могла справиться и устная традиция, а титаниды вдобавок были дотошными хранительницами летописей.
Впрочем, песня была не просто перечислением задоматерей и ансамблей, которые образовывались для рождения на свет новых поколений. Валья пела песнь каждой упоминаемой титаниды, порой невольно переходя на кристальное пение своего рода, но чаще оставаясь в пределах английского. Перечисляя доблестные подвиги и добрые дела, она не упоминала о бедах и неудачах. Правда, Крису довелось услышать о страданиях времен войны титанид с ангелами. Затем появилась Фея, и в песнях все чаще стали упоминаться стратагемы, призванные привлечь ее внимание к предложениям на Карнавале.
— «… и Табула удостоилась милости Феи. Исполняя Эолийское Соло, она дала жизнь Валье, о которой мало что можно до сего времени пропеть, которая оставляет петь ее песнь грядущим поколениям. Валья полюбила Хичирика, рожденного во Фригийском Квартете другой ветви аккорда Мадригал, и Гитару, Лидийское Трио из аккорда Прелюдия. Они дали жизнь Змею (Двухбемольное Миксолидийское трио) Мадригал, который сам споет свою песнь».
Тут Валья замолчала, откашлялась и принялась разглядывать свои ладони.
— Я же говорила, что выйдет коряво. Быть может, у Змея выйдет лучше, когда придет его час. На титанидском песнь течет как река, а на английском…
— Он будет тобой гордиться, — сказал Крис. — Впрочем, начало не из лучших, правда? — Он обвел рукой голые скалы темной пещеры. — Наверное, рядом с тобой следовало быть Хичирику, Гитаре и всем твоим друзьям.
— Да. — Валья подумала. — Еще мне следовало бы попросить тебя спеть.
— Ты бы сразу об этом пожалела.
Титанида рассмеялась.
— Ну, тогда — оп-ля! Крис, вот он.
И точно. Поблескивающая от влаги фигурка появлялась медленно, но неотвратимо. У Криса просто зудело чем-то помочь — вскипятить воду, вызвать врача, утешить Валью, помочь Змею выйти… Хоть чем-нибудь, но помочь. Но если бы выход Змея в мир можно было ускорить, он выскочил бы на землю будто пущенное двумя пальцами арбузное семечко. Подперев голову рукой, Валья тихонько посмеивалась. Да, если доктор и требовался, то не ей, а Крису.
— Ты уверена, что я ничем не могу помочь?
— Да, поверь мне. — Валья рассмеялась. — Хотя… Можешь его поднять — только осторожно, не наступи на пуповину. Она ему еще некоторое время понадобится. Принеси его мне. Поднимай обеими руками за животик. Его туловище повалится вперед, так что проследи, чтобы он не ударился головой. А вообще-то — не беспокойся.
Все это она уже ему говорила, но хорошо, что теперь повторила еще раз. В этот момент Крис не чувствовал себя достаточно компетентным, чтобы вообще совать свой нос, — не говоря уж о том, чтобы брать на руки новорожденную титаниду. Подойдя поближе, он присел на корточки и осмотрел младенца.
— Он не дышит!
— Я же говорю — не беспокойся. Задышит, когда будет готов. Принеси его мне.
Змей казался бесформенной кучкой из палочек и влажной кожи. Поначалу Крис просто не мог разобрать, где у него хвост, а где голова. Затем все вдруг прояснилась, и он увидел прелестное личико спящей девочки с прилипшими к нему розовыми растрепанными волосами. Ничего себе девочка… груди у нее уже вполне сформировались. Да и вообще никакая не девочка. Этим фокусом титаниды не переставали дурачить землян, представляясь женщинами независимо от истинного пола. Передний пенис Змея был там, где и полагалось, — меж передних ног, прикрытый розовыми лобковыми волосами.
Крис хотел понежнее, поосторожнее. Но после нескольких попыток пришлось сдаться и приложить нешуточные усилия. Змей весил немногим меньше самого Криса. У него были длинные ноги-палочки. Над узкими бедрами возвышалось туловище, которое тут же повалилось вперед, стоило Крису поднять новорожденного. Неся Змея к матери, Крис аккуратно высвобождал запутавшуюся пуповину. Потом Змей зашевелился и задней ногой лягнул Криса по голени. Было не больно, но с этого момента младенец затеял настоящую борьбу. Валья что-то пропела, и он мигом успокоился.
Наконец Крис передал Змея Валье, она положила его перед собой и прижала верхнее туловище к своему. Голова новорожденного болталась. Крис заметил, что все вышло так, как сказала Валья: пуповина не крепилась к животу, а исчезала в заднем влагалище — там же, где у Вальи скрывался другой конец.
Крис пока не знал, чего ему ждать. Он видел юных титанид, но таких юных — еще нет. Пока что, на его взгляд, Змей выглядел… нет, нельзя сказать «уродливо». Пожалуй, скорее нелепо. Но разве человеческие младенцы не выглядели, на взгляд Криса, мягко говоря, нелепо. Вдобавок они бывали окровавленные. Крису не нравилась собственная привередливость — это никак не вписывалось в представления Вальи о нем как о здоровом жизнелюбе. Лучше про него давным-давно никто не говорил. И все же с первым впечатлением о Змее ничего было не поделать. Юная титанида сильно смахивала на недокормленную четырнадцатилетнюю девочку, которую только-только выловили со дна озера. Хотелось даже применить к Змею искусственное дыхание рот в рот.
Змей громко захрипел, потом закашлялся — и начал дышать. Сначала последовало несколько шумных вдохов и выдохов, но затем ритм был найден. Вскоре после этого Змей открыл глаза и в упор уставился на Криса. То ли даже вида землянина ему хватило, то ли он еще просто неважно видел, но почти сразу же Змей заморгал и спрятал лицо на груди у матери.
— Он еще немного покапризничает, — сказала Валья.
— Я тоже.
— Ну, как он тебе?
«Так, приехали», — подумал Крис.
— Он прекрасен, Валья.
Нахмурившись, титанида еще раз оглядела Змея, словно прикидывая, не упустила ли она чего-нибудь.
— Наверное, ты опять шутишь. Не может же быть, чтобы ты так плохо владел английским.
Чувствуя себя так, будто бросается головой в омут, Крис откашлялся и произнес:
— Странный он какой-то.
— Вот именно. Но он очень скоро выправится. Он будет замечательный. Неужели ты не увидел его глаза?
Они занялись туалетом новорожденного. Крис помыл Змея и вытер, а Валья расчесала ему волосы. Титанида оказалась права — Змей действительно выправлялся. Высохнув, кожа его стала мягкой и теплой — и внешность утопленной беспризорницы сразу куда-то испарилась. Пуповина вскоре высохла и отвалилась. Должно было пройти еще немало времени, прежде чем он перестал бы казаться худым, но истощенности уже не чувствовалось. Скорее, пока мышцы приходили в тонус, Змей выглядел гибким и пышущим энергией. Туловище держалось без посторонней помощи. Пока Крис и Валья суетились вокруг его юного тела, Змей наблюдал за ними, но ничего не говорил. Такой возбужденной Крис ее никогда не видел.
— Знаешь, Крис, если бы я только могла это описать, — сказала она. — Ничего чудеснее… Я так хорошо это помню. Вдруг обрести разум, чувствовать, как пробуждаешься от сна примитивных желаний и как вокруг тебя обретает форму огромный мир, полный других созданий. А растущая потребность говорить — почти как приближение оргазма. Впервые зарождающаяся мысль, что с другими можно общаться. Понимаешь, Змей уже знает слова, но без приложения к ним вещественности они для него все еще загадочны. Он будет полон вопросов, но редко будет о чем-то спрашивать. Он просто увидит камень и подумает: «Ага, так вот он какой, камень!» Потом подберет камень и подумает: «Ну вот, я подобрал камень!» Он будет задавать множество вопросов самому себе, находить ответы — и это ощущение открытия так необыкновенно, что самая распространенная мечта титаниды — родиться еще раз, и снова все это пережить. К сожалению, на многие вопросы ответов не найдётся — но таков уж закон жизни. Мы должны стараться все-таки найти эти ответы и всегда быть добрыми. Надеюсь, ты будешь терпелив, позволишь ему думать в своем темпе и в свое время обрести броню фатализма. Нельзя, чтобы он перенимал ее у нас, ибо тогда…
— Обещаю, Валья, обещаю. Я еще долго буду на тебя поглядывать, чтобы ты намекала мне, что тебе желательно, и как можно больше буду оставаться на заднем плане. Но у меня по-прежнему на уме твой безумный эксперимент. Интересно, будет он говорить на…
— Ты человек, — вполне раздельно произнес Змей. Крис уставился на широко расставленные глаза младенца, которые невинно на него смотрели. Потом понял, что до отказа разинул рот, и быстро его закрыл. На губах Змея обозначился намек на улыбку, неуловимую, как у Моны Лизы. Воображаемый мячик диалога был теперь в руке у Криса, а ведь он только и хотел, чтобы оставаться где-нибудь на заднем плане.
— Ага, человек. Причем очень удивленный. Я… — Увидев, что Валья еле заметно повела головой, Крис умолк.
Потом обдумал свои слова. Все верно, разум еще не призван. Крису следовало ступить куда-то на нейтральную землю между агуканьем и Геттисбергской речью — вот только знать бы, где эта нейтральная земля.
— Как тебя зовут? — спросил Змей.
— Крис.
— А меня — Змей.
— Рад познакомиться.
Улыбка окончательно проявилась, и Крис почувствовал ее тепло.
— Я тоже рад познакомиться. — Он обернулся к матери. — Валья, а где мой змей?
Валья потянулась куда-то себе за спину и отдала сыну любовно вырезанный змеевидный рожок в обрамлении из мягкой кожи. Змей взял инструмент и принялся вертеть в руках. Глаза его засияли. Наконец, приложив к губам мундштук, он подул — и в воздух выплыл мрачный басовый тон.
— Я голоден, — заявил Змей. Валья предложила ему сосок. Новорожденный был так любопытен, что никак не мог сосредоточиться. Водя глазами и крутя головой, он умудрялся одновременно удерживать сосок в рту. Он взглянул на Криса, затем на инструмент, покрепче зажал его в руке, и Крис заметил, как на лицо юной титаниды нисходит благоговейное изумление. В этот самый миг Крис понял, что они со Змеем думают об одном и том же, хотя каждый по-своему. Итак, он и вправду Змей.
Ребенок развивался в точности так, как и предсказывала Валья.
Слово «жеребенок», впрочем, точнее к нему подходило. Змей был долговязый и неловкий, резвый и порывистый. Когда пришло время ходить, он за десять минут перепробовал все аллюры — а потом потерял интерес ко всем, кроме сумасшедшего галопа. Девяносто его процентов составляли ноги, а значительную часть ног — коленки. Угловатость Змея была очень далека от грациозной статности взрослых, но зачатки этой статности уже, несомненно, присутствовали. Когда Змей улыбался, пропадала нужда в сиялках.
Малыш очень нуждался в ласке — и ни Валья, ни Крис на нее не скупились. Никогда Змей не отстранялся от прикосновения. Поцелуй Криса воспринимался с таким же восторгом, что и поцелуй матери, — и с таким же восторгом возвращался. Он любил, чтобы его холили и гладили. Валья пыталась нянчить его лежа, но Змея такое не устраивало. Она вставала на костылях, и он ее обнимал. Нередко вот так, стоя, он и засыпал. Тогда Валья просто отходила и оставляла его спать, уперев подбородок в грудь. Змею предстояло нерегулярно засыпать еще три килооборота, а затем навсегда с этим покончить.
Долгое время Крис смотрел на Змея как на ходячее несчастье, которое только и ищет место, где бы влипнуть. Ему и без того тяжко было помогать Валье одолевать трудные участки, недоставало только безрассудного юнца, чтобы раньше времени довести Криса до седых волос. Змей прекрасно справлялся с этой ролью. Однако, как и предсказывала Валья, ровным счетом ничего не случилось. Со временем Крис тревожиться перестал. Змей четко знал свои пределы, и хотя постоянно старался их расширить, границ никогда не переступал. В титанидских детей словно был встроен гувернер; раз их изначально нельзя было защитить от несчастного случая, они страдали от происшествий почти так же редко, как и взрослые титаниды. Крис об этом задумывался — его забавляла мысль, что различие между титанидами и людьми, быть может, состоит в отсутствии у титанид безрассудства, — но жаловаться не собирался.
Змей так преуспевал в узнавании вещей, что очень долго Крис почти не думал о том, что доставляло серьезное беспокойство ему в первой половине похода. И тем сильнее оказалась внезапная тревога, когда рядом с одной из путевых отметок оказалось теплая парка Робин и целая гора снаряжения.
— Ведь я велел ей любой ценой ее сохранить, — жаловался Крис, указывая Валье на парку. — Черт побери, она же вообще не знает, что такое мороз!
— А какой мороз на вкус? — пожелал узнать Змей.
— Не могу тебе ответить, сынок, — сказала Валья. — Придется тебе подождать и самому его попробовать. Крис, у Робин была еще одежда. Если она всю ее наденет…
— Крис, а кто такая Робин?
— Один добрый друг и верный товарищ, — сказал он. — Только вот, боюсь, товарищ этот может оказаться в большой беде. Если только мы ее не догоним.
— Можно мне это надеть?
— Попробуй, только будет очень жарко. А вообще-то хорошо бы забрать парку и остальные вещи. Как, сможешь?
— Конечно, Крис. Если ты сможешь меня догнать.
— Обойдемся, парень, без этого. И прекрати свои хиханьки да хаханьки. Если я медленно хожу, тут уже ничего не поделаешь. Зато вот так тебе слабо? — Крис встал на один вытянутый палец ноги — нехитрый трюк при низкой гравитации — и исполнил пируэт почище заправской балерины. Одним пальцем он при этом касался макушки, а завершил все изящным поклоном. Валья зааплодировала, а Змей смотрел с недоверием.
— Как, на одной ноге? Я не могу…
— Ага! Что, съел? А теперь пошли, и…
Тут Крис умолк и повернул голову. Позади было намного светлее, чем когда-либо за последние… он понятия не имел, за сколько и чего. Послышался глухой рокот, и Крис тут же понял, что краем уха уже давно его слышит, сам того не сознавая. Донесся гул далекого взрыва.
— Что это? Это не…
— Тсс. Пока никаких вопросов. Я… Валья, спрячь его вон за тот валун. Держитесь поближе к земле, пока…
И вдруг заговорил усиленный мегафоном голос. Эхо искажало слова почти до неузнаваемости, но Крис ясно расслышал свое имя и имя Вальи. Последовало несколько вспышек, которые медленно поплыли вниз на небольших парашютиках, а рокот перешел в знакомое стрекотание вертолетов. Крис узнал голос. Это была Сирокко.
Она все-таки за ними пришла.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий