Титан. Фея. Демон

Книга: Титан. Фея. Демон
Назад: Глава 3
Дальше: Глава 5

Глава 4

Света не было.
Даже за этот кусочек негативных знаний можно было уцепиться. Осознание того, что обволакивающая темнота была результатом отсутствия чего-то, называемого светом, значило для нее больше, чем она могла поверить когда-то — когда время состояло для нее из последовательных моментов, подобных бусинкам, нанизанным на шнурок. Теперь же бусинки просыпались сквозь пальцы. И заново расположились в пародии на причинность.
Все нуждается в контексте. Чтобы темнота хоть что-то значила, нужна память о свете. А память эта угасла.
Случившееся раньше повторялось снова. Иногда происходила самоидентификация бесплотного сознания. Гораздо чаще — просто осознание.
Она находилась в брюхе зверя.
(Вот только какого?)
Не вспомнить. Но это непременно вернется. Все возвращается — если ждать достаточно долго. А ждать очень просто. Тысячелетия здесь значили не больше микросекунд. Слоистые пирамиды времени лежали в руинах.
Ее звали Сирокко.
(Что такое сирокко?)
«Сир-рок-ко. Не то горячий ветер из пустыни, не то старая модель фольксвагена. Мама так и не сказала, что имела в виду». Таков был ее обычный ответ. Она вспомнила, как произносила его — почти ощутила, как неосязаемые губы оформляют бессмысленные слова.
«Зови меня капитан Джонс».
(Капитан чего? Каких еще джонс?)
Исследовательского космического корабля «Мастер кольца», корабля для глубокого исследования космического пространства, корабля, направляющегося к Сатурну с семью астронавтами на борту. Одного из членов экипажа звали Габи Плоджит…
(Кто…)
И еще… еще одного… Билл…
(Что за сочетание звуков?)
Это имя висело на кончике языка. Язык — это такое мягкое, мясистое… бывает во рту. А рот… Мгновение назад она это помнила… Но что такое мгновение? Понятие. Вроде света. Чем бы он ни был.
Света не было. А раньше он был? Да, конечно… Так-так, ничего-ничего, держи, держи эту мысль, не упускай. Света не было, и ничего другого тоже не было. А что вообще бывает другое?
Ага! Ни запаха. Ни вкуса. Ни осязания. Никакого ощущения тела. Ни даже ощущения паралича.
Сирокко! Ее зовут Сирокко.
«Мастер Кольца». Сатурн. Фемида. Билл.
Все разом вернулось — и спустя долю секунды она вновь начала жить. Вначале показалось — она сойдет с ума от наплыва впечатлений, — и с этой мыслью пришло другое, более позднее воспоминание. Такое уже бывало. Недавно она об этом вспоминала, но тогда все ускользнуло. Она уже сходила с ума — и не раз.
Зацепка была слаба, но другой просто не находилось. Она поняла, где находится, и поняла характер проблемы.
Феномен этот выявили в прошедшем столетии. Оденьте человека в неопреновый костюм, заклейте ему глаза, ограничьте его движения так, чтобы он не мог себя коснуться, исключите из окружения все звуки и оставьте его плавать в теплой воде. Еще лучше — в невесомости. Есть усовершенствования вроде внутривенного питания и устранения запахов — но они уже не так необходимы.
И результаты окажутся поразительными. Первыми подопытными были летчики-испытатели — люди бывалые, рассудительные и уверенные в себе. Двадцать четыре часа сенсорной депривации обращали их в безвольных младенцев. Более длительные промежутки времени вне ощущений были просто опасны. Разум постепенно извращал немногие воздействия: сердцебиение, запах неопрена, давление воды.
Сирокко была знакома с испытаниями. Двенадцать часов сенсорной депривации составляли часть ее подготовки. Поэтому она знала, что если достаточно долго искать, можно обнаружить собственное дыхание. А дыхание — это уже нечто, чем можно управлять; сделать его, к примеру, аритмичным. Она попыталась дышать как можно чаще, попыталась покашлять. И ничего не вышло.
Тогда давление. Если нечто ее удерживает, значит, можно оказать ему противодействие — хотя бы почувствовать его, каким бы ничтожным оно ни было. Выделяя одну мышцу за другой, представляя себе, где и как они крепятся, Сирокко пыталась напрячься. Достаточно было хотя бы дернуть губой. Это сразу развеяло бы крепнущие опасения, что она просто-напросто мертва.
Сирокко в ужасе шарахнулась от этой мысли. Страшась, подобно всем прочим, смерти как гибели разума, она вдруг представила себе и нечто гораздо худшее. А что, если люди вообще никогда не умирают?
Что, если утрата тела оставляет за собой ВОТ ЭТО? Почему бы вечной жизни не оказаться вечной нехваткой ощущений?
Безумие представилось куда более привлекательной альтернативой.
Итак, пошевелиться не удалось. Сирокко бросила тщетные попытки и взялась перетряхивать более свежие воспоминания, надеясь, что ключ к ее теперешнему состоянию можно обнаружить в последних секундах на борту «Мастера Кольца». Она бы рассмеялась, сумей обнаружить нужные для этого мышцы. Стало быть, если она не мертва, то заключена в брюхе зверя столь огромного, что он оказался способен сожрать целый корабль вместе с экипажем.
По здравому размышлению такая перспектива показалась Сирокко вполне привлекательной. Ведь если ее сожрали, но она невесть почему все еще жива, — вскоре непременно должна наступить смерть. Решительно все казалось лучше кошмарной вечности, безмерная тщета которой уже начала представать перед ней во всей красе.
Тут выяснилось, что рыдать без тела очень даже можно. Без слез, без всхлипов, без спазмов в горле Сирокко безутешно рыдала. Несчастное дитя во мраке — и со страшной болью внутри. Потом она почувствовала, как здравомыслие возвращается, порадовалась этому — и прикусила язык.
Теплая кровь наполнила рот. Сирокко плавала в ней, охваченная страхом и голодом, — подобно мелкой рыбешке в неведомом соленом море. Она сделалась слепым червем — всего-навсего ртом с твердыми округлыми зубами и распухшим языком, ищущим прекрасного вкуса крови, который будил надежду — и таял…
В отчаянии Сирокко снова укусила язык — и была вознаграждена свежей красной струйкой. «Можно ли ощущать цвет на вкус?» — задумалась было она, но тут же мысленно махнула рукой. Какая все-таки упоительная боль!
Боль перенесла ее в прошлое. Оторвав лицо от расколоченных циферблатов и выбитого ветрового стекла небольшого самолетика, Сирокко почувствовала, как ветер холодит кровь ее раскрытого рта. Должно быть, она прикусила язык. На поднесенную к подбородку ладонь выпали два окровавленных зуба. Сирокко тупо разглядывала их, не понимая, откуда они взялись. Несколько недель спустя, выписываясь из госпиталя, она нашла их в кармане парки. Потом она держала их в коробочке на прикроватном столике — как раз для тех ночей, когда просыпалась от мертвящего шепота ветра: «Второй движок накрылся, а внизу — только снег и деревья. Снег и деревья. Деревья и снег». Тогда она хватала коробочку и судорожно трясла. «Я выжила, выжила», — отвечала она ветру.
— Но то было давным-давно, — напомнила себе Сирокко.
…А в висках бешено стучала кровь. Снимали повязки. Настоящее кино! Вот обида, что ей самой не было видно! Кругом заинтересованные лица — меж ними быстро снует камера — грязные бинты падают тут же, у койки, разматывается слой за слоем — а потом…
«Ах… Ох… Ну-у, доктор… да она же просто красотка!»
Какая там красотка! Ей уже сказали, чего ожидать. Два чудовищных фингала и сморщенная багровая кожа. Черты лица не пострадали, никаких шрамов не осталось — но и красивей, чем раньше, она не стала. Нос по-прежнему как топорик — и что? При аварии он не был сломан, а изменить его ради чистой косметики Сирокко не позволила гордость.
Хотя втайне она свой нос, естественно, ненавидела — и считала, что именно проклятый топорик вкупе с гренадерским ростом способствовал назначению ее командиром «Мастера кольца». Ибо несмотря на многие доводы в пользу командира женского пола, те, от кого зависел выбор, все еще не могли представить себе столь дорогостоящий звездолет под началом прелестной дамочки венериных пропорций.
Дорогостоящий звездолет.
Сирокко, ты опять отвлеклась. Прикуси язык.
Так она и поступила. А вкусив крови…
…Увидела, как замерзшее озерцо бешено несется ей навстречу, почувствовала удар лицом о панель и подняла голову от разбитого стекла, которое тут же полетело в бездонный колодец. Ремни сидения держали Сирокко над пропастью. Чье-то тело заскользило по обломкам — и она потянулась ухватиться за ботинок…
Сирокко что было сил прикусила язык — и почувствовала, как сжимает что-то в ладони. А столетия спустя ощутила, как что-то давит ей на колено. Потом сложила два ощущения воедино и поняла, что коснулась самой себя.
Дальше началась смутная, одинокая оргия в кромешной тьме. Сирокко просто сходила с ума от страстной любви к своему только что вновь обретенному телу. Свернувшись в клубок, она лизала и кусала все, до чего дотягивался рот, — а руки тем временем щипали и дергали. Она была гладкой и безволосой, скользкой как угорь.
Когда она попыталась дышать, плотная, почти студенистая жидкость заструилась ей в ноздри. Это не было неприятно; и даже страх ушел.
Появился звук. Медленные глухие удары. Наверняка это бьется ее сердце!
Однако ничего, кроме собственного тела, нащупать не удалось, как она ни тянулась. Тогда Сирокко попробовала плыть, но так и не поняла, преуспела ли в этом.
Раздумывая над тем, что следовало бы предпринять, она заснула.
Пробуждение оказалось медленным и неопределенным. Долго-долго Сирокко не могла решить, спит она или уже бодрствует. Никакие укусы не помогали. Укусить можно и во сне, разве нет?
А если подумать хорошенько — как она могла спать в такое время? После этой мысли Сирокко потеряла уверенность в том, что вообще спала. И поняла, что различить сон и явь теперь довольно проблематично. Слишком мал набор ощущений — и потому разница состояний была крошечной, без ощутимых различий. Сон, дрема, грезы, здравомыслие, безумие, бодрость, вялость… Для осмысления всех этих состояний требовался контекст.
По учащенному сердцебиению она поняла, что испытывает страх. Она знала, что начинает сходить с ума, и цепко держалась за ту часть своего «я», которую воссоздала из смерча безумия.
Имя: Сирокко Джонс. Возраст: тридцать четыре года. Раса: не черная, но и не белая.
Юридически она была американкой, но в действительности являлась членом многонационального объединения Третьей Культуры, не имеющим национальных корней, то есть — личностью без гражданства. В каждом крупном городе Земли были американские гетто. Дома массовой застройки, английские школы, дешевые закусочные. Сирокко выросла в одном из этих гетто. Они немного походили на военные поселения, но были менее безопасными.
Незамужняя мать Сирокко работала на энергетические компании — она была инженером-консультантом и не планировала заводить ребенка. Но ее планы нарушил охранник арабской тюрьмы. Он проявил к ней сочувствие в доступной ему форме, когда она была арестована во время пограничного инцидента между Ираком и Саудовской Аравией. Пока американский посол добивался ее освобождения, Сирокко уже родилась. А потом на пустыню было сброшено несколько ядерных бомб, и к тому времени, как тюрьму отвоевали союзнические ирано-бразильские войска, пограничный инцидент давно перешел в полновесную войну. Пока стрелка политического равновесия качалась из стороны в сторону, Сирокко с матерью успели перебраться в Израиль. Пятью годами позже мать заболела раком легких, причиной которого были радиоактивные осадки. Четырнадцать последующих лет она лечилась, и лечение было ненамного легче самой болезни.
Сирокко выросла большой и одинокой, единственным ее другом была мать. Они приехали в Соединенные Штаты, когда девочке исполнилось двенадцать лет. К тому времени она уже выучилась читать и писать — и даже американская школьная система не смогла серьезно ей повредить. По-другому обстояло дело с ее эмоциональным развитием. Сирокко нелегко находила друзей, зато была преданным другом. У ее матери в свое время сложились твердые убеждения относительно того, как следует воспитывать молодую леди. Они предусматривали наряду с танцами и вокалом занятия стрельбой и каратэ. Казалось, у Сирокко не было недостатка уверенности в себе. Никто не знал, насколько она ранима. Она прятала это так глубоко, что сумела одурачить даже психолога НАСА, проходя тестирование на пригодность к командованию кораблем.
— Ну и насколько все это было правдой? — спрашивала себя Сирокко. Она не лгала сама себе. Да, ее страшила ответственность, возлагаемая на командира корабля. Может статься, прочие командиры тоже на самом деле не уверены в себе и втайне ото всех знают, что недостойны возложенной ответственности? Но она не выдала своего интереса. А вдруг она ошибается? В таком случае ее секрет перестал бы быть секретом.
Сирокко вдруг поняла, что сама не знает, каким образом пришла к командованию кораблем, если совершенно этого не хотела. А чего же она тогда хотела?
— Я хотела бы выбраться отсюда, — попыталась сказать она. — Я хотела бы, чтобы что-нибудь произошло.
Вскоре и впрямь что-то произошло.
Она почувствовала левой рукой стену. А затем то же самое почувствовала правой. Стены были теплые, гладкие и упругие; и это соответствовало предположению, что она находится в желудке. Стены легко подавались под ее нажатиями.
А потом принялись сужаться.
Головой вперед Сирокко застряла в неровном туннеле. Стены начали сокращаться. Впервые за всю свою жизнь она почувствовала клаустрофобию. Раньше ограниченные пространства не очень-то ее раздражали.
Стены пульсировали, проталкивая Сирокко вперед — пока голова ее не проскользнула через прохладную и грубую ткань. Ее стиснуло; из легких хлынула пузырящаяся жидкость, она закашлялась, жадно вдохнула — и набрала полный рот песку. Закашлялась снова — из легких вытекла еще жидкость, — но теперь уже ее плечи были свободны, и она нырнула головой в темноту, чтобы рот окончательно не забился песком. Она тяжело дышала и отплевывалась, потом начала мерно дышать носом.
Высвободились руки, потом бедра — и она принялась копаться в окружающем ее пористом веществе. Пахло как в детстве в холодном земляном подвале — в тесном подземелье, куда взрослые спускаются лишь тогда, когда нужно починить водопровод. Пахло ее девятью годами, детскими тайнами и копанием в грязи.
Высвободилась одна нога, затем другая — и теперь голова Сирокко покоилась как бы в воздушном кармане, образованном руками и грудью. Дышала она влажными спазмами.
Земля крошилась на шею и ссыпалась дальше по спине, пока не заполнила чуть ли не весь ее воздушный мешок. Сирокко оказалась погребена заживо. Пора было откапываться, но она не могла двигать руками.
Тогда, запаниковав, Сирокко уперлась ногами. Мышцы на бедрах вздулись, суставы затрещали — однако она почувствовала, что придавившая ее сверху масса подается.
И вот голова оказалась снаружи — и там были свет и воздух. Задыхаясь и отплевываясь, Сирокко вытянула из-под земли руку, затем другую, и ухватилась за то, что на ощупь казалось влажной травой. Потом выползла из-под земли на четвереньках, но тут же упала. Наконец, зарывшись пальцами в благословенную землю, она смогла беззвучно, с облегчением заплакать. Так, плача, она и заснула.
Просыпаться не хотелось. Сирокко упорно боролась с пробуждением, притворяясь спящей. Однако почувствовав, что трава исчезает и возвращается мрак, она мигом открыла глаза.
В нескольких сантиметрах от ее носа расстилался бледно-зеленый ковер, выглядевший в точности как трава. Более того — он и пах точно так же. Даже на лучших площадках для гольфа такую траву надо было еще поискать. Но трава была теплее воздуха, и Сирокко не понимала, почему. Может, на самом деле никакая это и не трава?
Сирокко снова растерла стебелек между пальцами и еще раз понюхала. Ладно. Пусть будет трава.
Она села. Что-то лязгнуло, сбив ее с толку. На шее у нее висело сияющее металлическое кольцо, другие кольца, поменьше, болтались на запястьях и лодыжках. С основной металлической ленты свисало множество странных предметов, скрепленных проволокой. Стащив с шеи железяку, Сирокко задумалась, где же она ее раньше видела.
Было на удивление трудно сосредоточиться. То, что она держала в руках, было настолько замысловатым, что далекое от нормального состояния сознание отказывалось это опознать.
Потом она сообразила. Да это же просто-напросто ее скафандр — лишенный всего пластика и всей резины! Пластик составлял большую его часть. А теперь не осталось ничего, кроме металла.
Снимая кольца, Сирокко сваливала их в кучу — и за этим занятием вдруг поняла: она голая как дождевой червяк. Под слоем грязи тело ее было совершенно безволосым. У нее не осталось даже бровей. Это почему-то страшно ее расстроило.
Она уткнулась лицом в ладони и расплакалась.
Сирокко трудно давались слезы, и плакала она нечасто. Но тут она зарыдала — просто потому, что долгое время спустя все-таки опять выяснила, кто она такая.
Теперь предстояло выяснить, где она оказалась.
Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Сирокко твердо решила, что готова идти. Решение это, однако, породило массу вопросов. Идти — это превосходно. Но куда?
Конечно, она намеревалась обследовать Фемиду — но когда располагала еще звездолетом и технологической поддержкой земной базы. Теперь у нее имелась только собственная шкура и несколько кусочков металла.
Сирокко оказалась в лесу, состоявшем из травы и деревьев одного вида. Она назвала деревья деревьями на том же основании, на котором траву назвала травой. Если что-то растет вверх на высоту семьдесят метров, имеет коричневый круглый в сечении ствол и высоко вверху — что-то вроде листьев, то это, по всей видимости, деревья. Во всяком случае, пока не похоже, что они намерены при удобном случае сожрать ее.
Она заставила себя по возможности успокоиться. Глупо слишком уж тревожиться из-за того, что ты не в силах изменить. А еще помни — если будешь настолько осторожным, насколько диктует благоразумие, то благополучно сдохнешь от голода где-нибудь в пещере.
Первым пунктом шел воздух. Он вполне мог быть ядовит для нее.
— А ну-ка прекрати дышать! — вслух скомандовала себе Сирокко. Как и предполагалось — никакой реакции. Что ж, по крайней мере, воздух пахнет свежестью, и она от него не кашляет.
Вода — вот о чем следовало позаботиться. Надо будет найти ее — это первый пункт в перечне действий, которые следует предпринять. Если вода отыщется, Сирокко, может быть, сможет развести огонь и вскипятить ее. Если же нет, она, черт побери, напьется и так — невзирая на микробов.
Следующей проблемой была еда — это волновало Сирокко больше всего. Даже если во всей округе нет никого, кто пожелает полакомиться ею самой, как выяснить, что ее накормит, что отравит, а что окажется не калорийнее целлофана?
Можно было пойти на рассчитанный риск. Но как определить степень риска, когда даже эти деревья могут оказаться вовсе не деревьями?
Не так уж они, если разобраться, напоминали деревья. Стволы были будто из полированного мрамора. Ветви располагались параллельно земле на равном расстоянии друг от друга и все разом поворачивали вверх под прямым углом. Наконец, листья были плоскими, как у кувшинки, трех-четырех метров в поперечнике и формой напоминали след лапы.
Так что тут было безрассудством, а что перестраховкой? Путеводителя по Фемиде не существовало, и опасные места не были размечены флажками. Но без исходных посылок Сирокко просто не могла двигаться, а двигаться было пора. Она уже проголодалась.
Стиснув зубы, Сирокко добрела до ближайшего дерева. От души шлепнула по стволу ладонью. Дерево осталось на месте, совершенно равнодушное к ее выпаду.
— Дерево как дерево, — озвучила она поспешный вывод.
Затем Сирокко исследовала дыру, из которой недавно выползла.
Вот она, свежая рана в аккуратном травяном покрове. Вокруг раскиданы комья почвы, скрепленные корневой системой. Остаточная дыра глубиной всего с полметра; осыпавшиеся стенки заполнили прочее пространство.
— Что-то пыталось съесть меня, — вслух решила Сирокко. — Что-то подъело все органические части скафандра, все мои волосы, а затем извергло шлаки, в том числе и меня.
Мимоходом она в кои-то веки порадовалась тому, что неизвестное существо классифицировало ее как шлак.
Да, зверюга явно была дьявольской. Еще тогда, на корабле, они выяснили, что наружная часть тора — та земля, на которой она теперь сидела, — имела не более тридцати километров в глубину. Однако таящаяся в ней тварь оказалась достаточно крупной, чтобы зацепить «Мастера Кольца». А ведь корабль находился на орбите, удаленной от Фемиды на четыреста километров. Сирокко провела некоторое время в брюхе монстра и невесть как доказала, что переваривать ее не стоит. Тогда тварь протащила ее сквозь землю до этого самого места и извергла.
Но где же тут смысл? Если тварь сумела переварить пластик, почему ей было не умять и Сирокко? Что, капитаны звездолетов слишком жесткие?
Она стрескала целый корабль, начиная от таких роскошных ломтей, как машинный отсек, и кончая крошечными осколками стекла, мусором, облаченными в скафандры фигурками со вмятинами на шлемах…
— Билл! — Собрав все силы, Сирокко вскочила на ноги. — Билл! Я здесь! Я жива! Где ты, Билл?
В отчаянии Сирокко обхватила голову. Только бы избавиться от этой мути, что так замедляет течение мыслей. Нет, про команду она не забыла — просто до сих пор не могла связать своих товарищей с новорожденной Сирокко — той самой, что, голая и безволосая, стояла теперь на теплой земле.
— Билл! — крикнула она снова. Прислушалась. Затем подкосились ноги, и она резко села, судорожно хватая руками траву.
Спокойно. Подумай. Скорее всего, тварь обошлась с ним как с еще одним обломком. Но он был ранен.
Так ведь и она тоже, вдруг вспомнила Сирокко. Но внимательно осмотрев бедра, не нашла даже синяка. Это ни о чем не говорило. Кто знает, сколько она торчала в брюхе у монстра — пять месяцев или пять лет?
И в любое время из-под земли мог выбраться еще кто-нибудь. Где-то там, внизу, примерно в полутора метрах от поверхности, у этой твари было нечто вроде экскреторного вывода (или, скажем, заднего прохода). Если подождать и если этому существу не нравится вкус не только капитанов кораблей по имени Сирокко, но и всех остальных людей, — тогда команда вполне может вновь воссоединиться.
Усевшись поудобнее, Сирокко принялась ждать.
Через полчаса (или всего лишь минут через десять?) ожидание вдруг показалось ей лишенным всякого смысла. Ведь тварь-то гигантская! Она оприходовала «Мастера Кольца» как послеобеденную карамельку с ментолом. Наверняка она занимает солидную часть подземного мира Фемиды, и глупо думать, что одна дырка может справиться со всем движением на линии. Скорее всего, есть и другие — разбросанные по немалой округе.
Чуть позже пришла другая мысль. Мысли двигались медленно, были не очень связными — но Сирокко была благодарна уже за то, что они вообще имели место. Новая мысль была предельно проста: ей хочется попить, поесть и смыть с себя грязь. Сейчас ей больше всего на свете хотелось воды.
Земля полого шла вниз. Сирокко могла бы поспорить, что где-то внизу есть речка.
Поднявшись, она поворошила ногой кучку металлолома. Все тащить было тяжеловато, но эти железки были ее единственными орудиями. Сирокко выбрала кольцо поменьше, затем подобрала самое большое, которое было частью шлема и все еще несло на себе остатки электронной аппаратуры.
Немного, но должно хватить. Повесив большое кольцо на плечо, Сирокко пустилась вниз по склону.
Озеро подпитывала горная речка, падавшая с двухметрового уступа и бежавшая потом через узкую лощину. Могучие деревья здесь совсем закрывали небо. Стоя на камне у самого озерца, Сирокко пыталась прикинуть его глубину и решала, стоит ли туда прыгать.
Мыслями все и ограничилось. Вода была чистой, но кто мог знать, что там водится? Тогда Сирокко перепрыгнула гребень, собственно, и образующий водопад. При четверти g труда это не составило. Несколько шагов — и она уже на песчаном бережку.
Вода оказалась теплой, сладкой, шипучей. Ничего вкуснее Сирокко в жизни не пробовала. Напившись до отвала, она присела на корточки и принялась оттираться песком, в то же время опасливо поглядывая по сторонам. На водопоях всегда держи ухо востро. Закончив с мытьем, Сирокко впервые после пробуждения почувствовала себя человеком. Она уселась прямо на мокрый песок и принялась болтать ногами в воде.
Вода была холоднее воздуха или земли, но все равно на удивление теплая — особенно если учесть, что наполняла она горную речушку, берущую исток не иначе как в леднике. Тут Сирокко поняла, что это объяснимо, если источник тепла на Фемиде находится там, куда они его предположительно и поместили: внизу. Солнечный свет на орбите Сатурна почву особенно не прогревал. Но треугольные пластины радиатора, располагавшиеся теперь далеко под ней, наверняка призваны были улавливать и хранить солнечное тепло. Мысленному взору Сирокко предстали полноводные горячие реки, бегущие в нескольких сотнях метров под землей.
Следовало двигаться дальше — но в каком направлении? Не исключено, что прямо. Идти против течения пришлось бы в гору. Вниз идти легче, и этот путь наверняка выведет на ровную местность.
— Решай, решай, — бормотала Сирокко.
Тут взгляд ее упал на металлолом, который она тащила с собой весь… что «весь»? Весь день? Или все утро? Так время здесь не измерялось. Можно было говорить только о прошедшем времени — а сколько его прошло, Сирокко понятия не имела.
Она снова взяла в руки кольцо от шлема. На лбу собрались задумчивые морщинки.
В скафандре когда-то имелась рация. Даже не допуская мысли, что тонкая аппаратура прошла весь этот кошмар в целости и сохранности, Сирокко стала ее искать. И нашла! Вот крошечная батарейка и то, что осталось от тумблера, — во включенном положении. Большая часть рации состояла из кремния и металла, так что слабая надежда все же оставалась.
Сирокко еще раз все осмотрела. Где же тут динамик? Должен быть такой маленький металлический рожок — остаток наушника. Она отыскала его и поднесла к уху.
— …пятьдесят восемь, пятьдесят девять, девять тысяч триста шестьдесят…
— Габи! — Испустив дикий вопль, Сирокко подскочила как кузнечик, но знакомый голос, явно ее не слыша, продолжал свой отсчет. Тогда Сирокко встала на колени у плоского валуна, расположила там остатки шлема и, одной рукой прижимая к уху динамик, дрожащими пальцами другой принялась перебирать детальки. Наконец удалось выискать микроскопический ларингофон.
— Габи, Габи, пожалуйста, ответь. Ты меня слышишь?
— …восемьдесят… Рокки! Рокки, ты?
— Я, я. Где… где ты… — Усилием воли Сирокко заставила себя успокоиться, сглотнула комок и продолжила: — Ты как? А остальных ты видела?
— Господи, капитан… Неужели все худшее уже… — Голос ее сорвался, и до Сирокко донеслись рыдания. Потом Габи разразилась бессвязным потоком слов: как она рада ее слышать, как ей было одиноко, как она думала, что только одна и выжила, пока не прислушалась к рации и не расслышала звуки.
— Звуки?
— Да-да, еще кто-то из нас жив — если это, конечно, не ты ревела.
— Я… Ч-черт, ну да, я немного поревела. Наверное, это я и была.
— По-моему, нет, — возразила Габи. — Я почти уверена, что это Джин. Иногда он еще и поет. Господи, Рокки, как же я рада тебя слышать.
— Ага. И я тоже. Очень. — Ей снова пришлось перевести дыхание и расслабить руки, судорожно вцепившиеся в кольцо. Голос Габи как будто приходил в норму, а вот Сирокко оказалась на грани истерики. И ей это здорово не нравилось.
— Со мной тут такое было, — говорила тем временем Габи. — Знаешь, капитан, ведь я умерла. И попала в рай. Причем я никогда не была религиозна, но тут…
— Габи, успокойся. Возьми себя в руки.
Какое-то время Габи молчала и шмыгала носом.
— Ничего, я сейчас, сейчас. Извини.
— Да ладно. Если тебе пришлось пережить то же, что и мне, то я тебя прекрасно понимаю. Так где ты сейчас?
Молчание, потом неожиданный смешок.
— Знаешь, тут во всей округе ни одного дорожного знака, — сказала Габи. — Ладно. Ущелье, не очень глубокое. Полно валунов, а внизу речушка. По обеим сторонам такие смешные деревья.
— То же самое вижу и я. Не исключено, что мы в одной лощине. А куда ты идешь? Шаги считаешь?
— Ага. Вниз по течению. Если выберусь из этого леса, мне пол-Фемиды будет видно.
— И я о том же подумала.
— Нужна пара ориентиров, чтобы понять, по соседству мы или нет.
— Наверняка по соседству — иначе бы мы друг друга не слышали.
Габи промолчала, и Сирокко поняла свою ошибку.
— Да, верно, — сказала она. — Тут важна линия прямой видимости.
— Точно. Эти рации берут приличное расстояние. А здесь горизонт загибается кверху.
— Охотно бы поверила, если бы видела этот самый горизонт. А то место, где я сейчас, сильно смахивает на заколдованный лес в Диснейленде поздно вечером.
— Дисней покруче бы развернулся, — заметила Габи. — Было бы навалом всяких милых деталей, а с каждого дерева на тебя спрыгивало бы какое-нибудь чудо-юдо.
— Не надо про чудо-юдо. Кстати, ты ничего такого не видела?
— Видела пару насекомых. На вид они, по крайней мере, насекомые.
— А я видела стайку рыбешек. Совсем как рыбы. Да, между прочим, в воду лучше не заходи. Черт их знает, этих рыбешек.
— Я тоже их видела. Уже после того, как искупалась. И они ничего мне не сделали.
— Попадалось тебе что-нибудь такое заметное? Какой-нибудь необычный пейзаж?
— Несколько водопадов. Пара поваленных деревьев.
Оглядевшись, Сирокко описала озерцо и водопад. Габи сказала, что проходила несколько похожих мест. Наверняка речушка та же самая, — но удостовериться никак не удавалось.
— Ладно, — решила Сирокко. — Вот мы что сделаем. Когда увидишь камень, обращенный лицом против течения, поставь на нем метку.
— Чем?
— Другим камнем. — Сирокко нашла себе орудие размером с кулак и принялась обрабатывать валун, на котором сидела. Выбила там крупную букву «С» — да так, чтобы в искусственном происхождении этой «С» не оставалось сомнения.
— Ага, у меня уже получается.
— Ставь такую метку каждые метров сто. Если мы на одной и той же реке и идем друг за другом, можно будет выяснить, кто где. Тогда тот, кто впереди, просто дождется того, кто сзади.
— Толково придумано. Рокки, а насколько хватает этих батареек?
Сирокко скривила губы и почесала в затылке.
— Может, на месяц. Тут еще важно, сколько мы были… ну там, внутри. Я лично понятия не имею. А ты?
— Я тоже. Кстати, у тебя волосы есть?
— Ни волоска. — Проведя ладонью по голому скальпу, Сирокко обратила внимание, что он уже не такой гладкий. — Но как раз сейчас они отрастают.
Сирокко брела вниз по течению, пристроив динамик и микрофон так, чтобы можно было все время разговаривать.
— Как вспомню про еду, так есть хочется еще сильнее, — пожаловалась Габи. — А сейчас как раз вспомнила. Ты таких ягодных кустарничков еще не встречала?
Сирокко огляделась, но ничего похожего не приметила.
— Ягоды желтые, чуть меньше, чем у черешни. Я как раз одну держу. Мягкая, полупрозрачная.
— Ты что, собираешься ее съесть?
Молчание.
— Как раз хотела с тобой посоветоваться.
— Рано или поздно придется что-то попробовать. Может, от одной ягодки и не умрешь…
— Ага, не умру, — рассмеялась Габи. — Только заболею. Вот я ее раскусила. Внутри густое желе — вроде меда с ментоловым привкусом. Прямо-таки тает во рту… вот и растаяло. Кожура не такая сладкая, но я и ее съем. Может, питательная ценность именно в ней.
«Если там вообще есть питательная ценность», — подумала Сирокко. Действительно, чего ради здешние растения вообще должны их питать? Сирокко порадовалась детальному описанию ощущений при поедании ягоды. Понятно было, зачем Габи это делала. Схожие приемы использовали и команды минеров. Один оставался в стороне, пока другой докладывал по рации обо всех своих действиях. Если бомба взрывалась, оставшийся в живых получал информацию для следующей попытки.
Когда они решили, что прошло уже достаточно времени без вредных последствий, Габи поела еще. Вскоре такой же кустарник нашла и Сирокко. Восхитительным вкусом ягоды не уступали первому глотку воды.
— Габи, я просто с ног валюсь. Интересно, сколько мы уже не спали?
Долгое молчание. Сирокко вынуждена была повторить.
— М-м? А, привет. Как я сюда попала? — Голос у Габи был слегка пьяный.
Сирокко нахмурилась.
— Куда «сюда»? Габи, что происходит?
— Я присела на минутку. Ноги очень устали. И, кажется, уснула.
— Постарайся проснуться настолько, чтобы хоть найти подходящее место. — Сама Сирокко уже осматривалась. С подходящим местом намечались проблемы. А Сирокко знала, что одна из худших идей — это лечь спать в одиночестве в незнакомой местности. Хуже только одно — еще хоть минуту в этой самой местности бодрствовать.
Она углубилась в заросли деревьев и изумилась, насколько мягка трава под ее босыми ногами. Намного лучше, чем камни. Вот бы славно тут на минутку присесть…
Проснувшись, Сирокко быстро села и огляделась. Никакого движения.
На метр вокруг того места, где она только что спала, трава побурела, высохла, как сено.
Сирокко встала и взглянула на массивный валун. Выискивая, где бы поспать, она обошла его против течения. Теперь же она осмотрела его кругом — и на другой стороне увидела крупную букву «Г».
Назад: Глава 3
Дальше: Глава 5
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий