Титан. Фея. Демон

Фильм первый

Что нам нужно — так это история, которая начинается с землетрясения и постепенно доводится до кульминации.
Сэм Голдвин

Эпизод первый

Вскоре после прибытия Сирокко в древесный дом отряд из семи путников — четырех людей и трех титанид — перевалил через последний холм, чтобы увидеть перед собой изгиб реки Бриарей. Увидели они также громадную скалу, великое древо и расползшийся по нему дом Криса.
В то время как отряд преодолевал двести километров от Беллинзоны до Бриарея, Сирокко успела обежать пол-обода Геи.
Конечно, отряд мог двигаться быстрее. Одна из участниц похода отказалась ехать на титаниде, и вся группа предпочла плестись нога за ногу, но не оставлять упрямицу позади. Кое-кто из шестерых подметил, как мало эта седьмая ценит такую уступку.
После краткой остановки, во время которой титаниды пропели гимны величественному виду и сочинили пару-другую песней прибытия, отряд стал спускаться по едва заметной тропке к реке.
Конел снова влюбился.
Не то чтобы он перестал быть верен Сирокко. Он по-прежнему ее любил. Любовь к ней останется с ним навсегда. Но эта любовь была совсем иного рода.
Кроме того, казалось крайне сомнительным, чтобы новая возлюбленная Конела когда-либо стала его любовницей, ибо она люто его ненавидела. Впрочем, любовь есть любовь, а мечтать не вредно. И потом, возлюбленная эта ненавидела всех до единого. А Конел не верил, что можно вечно всех ненавидеть. Быть может, однажды она одумается и поймет, какой замечательный парень этот Конел Рей.
Нельзя сказать, чтобы Конел думал именно об этом, пока отряд преодолевал последний отрезок маршрута к реке Бриарей, хотя такие мысли в его голове мелькали. Он пребывал в блаженном состоянии между сном и явью, растянувшись на широкой спине титаниды по имени Рокки. Большую часть пути он проспал. Служа Капитану, которая могла целый гектаоборот обходиться без сна и, казалось, никогда не уставала, Конел уже научился ценить любую возможность поспать. С некоторых пор он придерживался философии пехотинца: как можно больше безделья, сухая постель, полное брюхо — и жизнь хороша.
Проснулся Конел, только когда женщины затеяли очередную визгливую перебранку. Поначалу он опасался, что они вот-вот перейдут к тумакам, после чего одной из них непременно полагалось бы умереть. Но женщины неизменно останавливались на самой грани между тумаками и дракой. В конце концов Конел решил, что так будет всегда, после чего получил возможность наслаждаться тем превосходным шоу, которое представляли собой их словесные перестрелки. Ну и ругались же эти женщины! Конел пополнял свой словарный запас, и любовь его от этого все больше крепла.
Повернувшись на другой бок, Конел снова погрузился в сон. По крутой и каменистой тропе титанида двигалась так же гладко, как каток по линолеуму. Не зря говорили, что транспорта комфортабельней титаниды в природе не существует.
Титаниды не сильно радовались тому, что их считают транспортом, но особенно и не возмущались. Так или иначе возили они только тех, кого хотели. Мало кому из людей довелось прокатиться на титаниде.
Сдвиг-по-Фазе (Двухдиезное Лидийское Трио) Рок-н-ролл ничего не имел против того, чтобы везти на себе Конела. После той операции над Сирокко Джонс, почти пять мириоборотов тому назад, они с Конелом успели стать самыми близкими друзьями. Порой между человеком и титанидой такое случалось. Рокки знал про Криса и Валью, которые любили друг друга вот уже двадцать лет, и про Сирокко Джонс и Менестреля, порой вступавших в любовные отношения, будучи при этом бабушкой и внуком, — хотя эта родственная связь была далеко не так проста, как, впрочем, и генеалогическое древо всякой титаниды. Рокки также слышал про великую любовь, которую Габи Плоджит питала к Псалтериону (Диезное Лидийское Трио) Гобой.
Рокки никогда не занимался с Конелом любовью и даже на это не рассчитывал, зная, что для Конела будет шоком узнать, что Рокки вовсе не прочь. Кроме того, это было не совсем то, что называют любовью люди. Крис Мажор познал это с Вальей, и его любовь принесла ему страдания. Не было это и той любовью, что испытывают друг к другу титаниды. Нечто третье. Нечто сразу видное любой титаниде. В одно мгновение и без всякой на то причины все понимали, что тот или иной человек — человек такой-то титаниды, хотя у них хватало такта не облекать это в слова. Плохо ли, хорошо ли, но Рокки твердо знал, что Конел — его человек.
Тут Рокки задумался, считает ли Конел его «своей» титанидой.
Позади Конела и Рокки ехали Робин и Валья.
Робин испытывала душевное опустошение. Она не очень жаждала после всех этих лет встретиться с Крисом. Он тогда остался в Гее, а она вернулась… Нет, не домой.
Дома у нее больше не было. Хотя она поднялась до самого верха в иерархии Ковена, даже одно время была Черной Мадонной, главой Совета. Робин добилась всех почестей, какие только могло пожаловать ей общество — и в возрасте более раннем, чем кто-либо до нее.
Но при всем при том Робин была — и оставалась теперь — ужасно несчастной. Тяжело ей дались эти двадцать лет. Интересно, какими они стали для Криса.
— Валья, а ты случайно не знаешь… Титанида повернула голову. Ох, подумала Робин, лучше б она этого не делала. Гибкость титанид просто пугала.
— Да? Так что?
Робин уже забыла, о чем хотела спросить. Тогда она покачала головой, и Валья снова сосредоточила внимание на тропе. Титанида выглядела в точности такой, какой Робин ее помнила. Сколько ей тогда было лет? Пять? Значит, теперь двадцать пять. Начиная с третьего года жизни, когда они достигают зрелости, титаниды почти не меняются лет до пятидесяти, когда возраст все-таки начинает брать свое.
Робин успела так многое забыть. Например, безвременье Геи. Поход длился уже довольно долго, но Робин понятия не имела, сколько именно. Они дважды вставали лагерем, и она поспала так крепко, как не удавалось уже многие годы. Нос успел зажить, да и рана на плече почти заросла.
Как долго тянется гейское время.
Интересно все-таки — как же оно прошло для Криса?
Валья (Эолийское Соло) Мадригал беспокоилась за Робин.
Казалось, совсем недавно юная ведьма села на борт корабля, чтобы вернуться в свой Ковен. Валья, Робин, Крис и Змей отправились тогда на пикник. Феи с ними не было, но ее присутствие ощущалось. Как и незримое присутствие других: Псалтериона, Фанфары и Габи.
Потом Робин их покинула.
Теперь ей тридцать девять лет по земному счету, а выглядит она на все сорок девять. И тут еще это несносно-изумительное, совершенно сумасшедшее дитя, постоянно полыхающее огнем. Дитя с нравом еще более робиновским, чем у самой Робин. И еще этот… эмбрион.
Валья знала про человеческих младенцев, видела их тысячами. Но ее все время не оставляло чувство, что тут что-то не так.
Откинув покрывало, она взглянула на ребенка. Такой крошечный, что запросто на ладони уместится. Ребенок в ответ вылупил на Валью голубые глаза и расплылся в улыбке. Потом помахал ей крошечной ручонкой.
— Ма-ма! — изрек малыш и загукал от удовольствия.
Таковы были пока что пределы его речевых способностей. Дитя училось говорить и ходить. За несколько лет оно овладеет и другими навыками. Титаниды этой ступени не проходили. Они разом проскакивали младенчество и большую часть того, что у людей называется детством. Через несколько часов после рождения титаниды уже ходили, а вскоре начинали и говорить.
Людям приходилось учиться и другому — чему этот ребенок учиться даже еще не начал. Титаниде это не требовалось; с другой стороны, титанид никому не приходилось с собой таскать, так что проблемы это не составляло. Валья повернулась и возвратила малыша его матери.
— Опять оно с полными пеленками.
— Он, Валья. Прошу тебя. Он с полными пеленками. — Робин взяла младенца.
— Извини. Просто мне кажется, про его пол пока что говорить неуместно.
Робин с горечью рассмеялась:
— Хотела бы я с тобой согласиться. Но в этом паршивом мире только его пол пока что и был важен.
Валья не хотела вдаваться в подробности. Она отвернулась и снова подумала о Крисе. Славно будет снова с ним повидаться. Ведь с прошлой встречи уже почти мириоборот прошел.
Змей (Двухбемольное Миксолидийское Трио) Мадригал за последний мириоборот множество раз виделся с Крисом. И провел с ним массу времени.
Змей считал себя невероятным счастливцем. Хотя Крис и не участвовал в том трио, что произвело Змея на свет, первые четыре года он неизменно вел себя как его отец. У Змея был титанидский отец — передоотец и задоотец в одном лице — и две матери: Валья, его задомать, а также передомать Гитара, которая уже умерла. Но никто из титанидских родителей не был похож на Криса. Змей знал, что у людей родительские чувства совсем иные. Чтобы понять, почему это так, Змею достаточно было взглянуть на радостного идиотика на руках у Робин. Но хотя титанидское детство было коротким, оно все же было — и сильно отличалось от взрослой жизни. Подрастая, титаниды стремились держаться солиднее — серьезно и важно, на взгляд Змея. Слишком серьезно и важно. Они теряли едва ли не всю свою игривость.
Люди поступали так же, но не хватали при этом через край. Никакой титанидский отец не научил бы Змея играть в бейсбол. Титаниды любили бегать наперегонки, но, за исключением этого, спорта они не знали. Нелегко было организовать лиги по различным спортивным играм, начиная от бейсбола и футбола (поначалу Крис называл его поло, но затем отменил клюшки и позволил ребятам пинать мячик копытами) до тенниса, хоккея и крикета. Но в итоге все удалось на славу. Выяснилось, что титанида, выросшая на командных играх, с удовольствием продолжает играть и во взрослом возрасте. Змей, к примеру, считался лучшим боулером Ключа Ми. Их команда, под названием «Громобои», была чемпионом Гиперионской лиги по крикету.
Змею нужно было многое обсудить с Крисом. Например — свою недавнюю идею насчет Кубка мира. Четырьмя годами раньше, несмотря на войну, Кубок разыгрывался на Земле. Матчи специально распределялись по всему земному шару, чтобы не создавать заманчивую мишень. Но и так три матча завершились досрочно, когда стадион, игроков и зрителей обращали в радиоактивную пыль. В конце концов, обладателем Кубка объявили Восточную Сибирь.
Однако в этом году никакой возможности проводить матчи уже не было. Просто-напросто не осталось стадионов. За их неимением на Земле Кубок мира следовало провести в Гее. И Змей решил его организовать.
Эта мысль так его взволновала, что он даже прибавил ходу — но тут же в сотый раз вспомнил о плетущейся в хвосте дурочке. Змей помедлил и через плечо глянул, как она тащится сзади. Тащится — когда вполне могла бы ехать.
Ведь он ей сам предложил, разве нет?
Змей фыркнул. Сама будет виновата, если ноги натрет.
А Искра не просто натерла ноги. Подобно своей матери, она всегда заводилась с пол-оборота. И уже была готова взорваться.
Лишь год назад у Искры сформировалось понимание жизни, лишь год назад она узнала, как вертится мир. Ковен плавал у Ла-Гранжа Два, твердый и непоколебимый. Потом Совет решил двигаться. Слишком много О’Нейлов уже было взорвано. Кто мог сказать, что эти психи на Земле еще выкинут? Тогда, после определенных приготовлений, были запущены мощные двигатели. Ведьмы Ковена решили лететь к Альфе Центавра.
В начале года Робин была Черной Мадонной. Теперь же она стала ничем, пустым местом. Она едва избежала казни. Способ их побега возвращения не предполагал. Головокружительное падение Робин увлекло за собой и Искру. Она оказалась лицом без гражданства. Ее родина тем временем улетала к звездам.
А тут еще и ЭТОТ. ОН.
Вот чем все кончилось, подумала Искра. Что за кошмарное существо! Местоимения Он, Ему, Его по отношению к человеку резали ухо, будто безумный смех.
Но и этого было еще недостаточно. Угораздило же их попасть в такое паршивое местечко!
Сразу после прибытия им с Робин пришлось защищать свою жизнь. Они убили чуть ли не сотню людей. Масштабы побоища потрясли Искру. Раньше ей убивать не доводилось. Она знала, как это делается, но выяснилось, что теория и практика — совсем разные вещи. Ее уже несколько дней тошнило. Не проходило и часа, как Искре виделись горы окровавленных тел или волчьи стаи молокососов, срывающих с трупов одежду.
Робин рассчитывала, что Искра будет относиться к этим чудовищным животным так, будто они люди. Будет с ними дружить. Великая Матерь, спаси и помилуй!
Все ожидали, что она станет любезничать с этим выродком Конелом — с этой извращенной и вонючей, волосатой и неуклюжей грудой мышц, наилучшим способом избавиться от которой стал бы ранний аборт. Мало того, теперь они отправились повидаться с еще одним самцом. Очевидно, в Беллинзоне этих тварей недостаточно, и ее мать считает, что следует топать через джунгли, только бы разыскать того ублюдка.
Все в Гее вызывало у Искры отвращение. Температура дурацкая. Что ни день — целое ведро пота с тебя стекает. Тут даже ходить по-человечески нельзя. Тело слишком легкое, тебя даже собственные благоприобретенные рефлексы обманывают.
Кругом чертовски темно.
В воздухе воняет дымом, гнилью и вообще какой-то дикостью.
Гея слишком большая. Ковен, если его засунуть внутрь обода, катался бы там, как банка из-под тушенки в кузове грузовика.
И тут никогда ничего не меняется. Никто не закрывает окна, чтобы настала ночь, не открывает их ради грядущего дня. Понятие о времени какое-то дурацкое. Искра страшно скучала по славным получасам и удобным циклам дней и недель. Без них она терялась.
Искре хотелось заснуть, а проснувшись, обнаружить, что все это было сном. Она пошла бы в Совет, и они с Робин славно бы над этим сном посмеялись: «Помнишь, мама, то место, где ты побывала, когда была девочкой? Ну так вот — мне приснилось, что нас туда невесть как занесло, а у тебя появился ребенок. Мальчик, можешь ты в такое поверить?»
Но ничего похожего не ожидалось.
Искра села прямо на тропе. Желтая титанида по имени Змей, как две капли воды похожая на свою мать — титанида, которую Искре полагалось считать самцом, — остановилась и что-то ей крикнула. Искра не стала обращать внимания. Титанида подождала немного, затем двинулась дальше. Искру это устраивало. Древесный дом она уже и сама видела. Пойдет туда, когда с мыслями соберется. Или просто ляжет тут и умрет.
Последний член отряда больше всех радовался своей участи.
За свою краткую жизнь он уже три раза подвергался смертельной опасности, хотя сам об этом не знал. Первым потенциальным его убийцей была собственная мать. Робин долго и упорно об этом думала, стоило ей увидеть, кого она чудесным образом извлекла из своей измученной матки в страдающий мир.
Совсем недавно его чуть не убил похититель. Сам он смутно об этом помнил. Все произошло так быстро. Он запомнил мужчину, который смотрел на него и улыбался. Мужчина ему понравился.
Вокруг было множество новых людей. Ему это тоже понравилось. И новое место тоже. Здесь было проще ходить. Он куда реже падал. Некоторые из его новых знакомых были очень большие, со множеством ног. Они были таких восхитительных цветов — таких живых и ярких, что он смеялся от восторга всякий раз, как их видел. Он узнал новое слово: «ти-ни».
Теперь его везла ярко-желтая ти-ни. Поездка ему нравилась. Только две вещи слегка омрачали в общем-то чудный денек. Попка опять была мокрая, и еще он подумывал, не пора ли немного подкрепиться.
Он как раз собрался издать по этому поводу замечание, но тут ти-ни вернула его маме. Мама положила его на спину ти-ни, и он стал с интересом смотреть, как вокруг летают длинные розовые волосы ти-ни. Такие пушистые. Мама тем временем меняла ему пеленки. Ти-ни повернула голову. Ему это показалось страшно уморительным. И мама тоже смеялась! Последнее время она нечасто смеялась. Адам был в восторге.
Робин расстегнула рубашку, и он легко нашел сосок.
Мир обрел полное совершенство.
Добравшись до дальнего конца висячего моста, отряд начал переправляться. Адам уже уснул. Робин тоже хотела спать. Искра больше чем хотела, но по-прежнему тащилась далеко позади остальных.
Они прошли под сводчатой аркой, над которой было намалевано название древесного дома Криса: «Смокинг-клуб». Робин задумалась, что бы это значило.
Преисподняя снова была в пути.
Вышагивая по лесам Северного Гипериона, Гея размышляла о последних событиях. Она была недовольна, а когда Гея бывала недовольна, это чувствовали все окружающие. Один слон не успел вовремя убраться с дороги. Не сбавляя ходу, Гея поддала его ногой. Слон взлетел в воздух и приземлился в сотне метров оттуда, разорванный надвое.
Гея обдумывала программу для очередной стоянки. После долгих размышлений она выбрала «Семь самураев» Куросавы. Затем припомнила еще двоих — тех, что ждали в «Смокинг-клубе». Криса и Сирокко. Так, был, кажется, какой-то фильм, где в названии упоминалась девятка. Хранитель фильмотеки наверняка сможет его разыскать.
Тут она вспомнила именно то, что нужно, и громко расхохоталась. Вторым фильмом двойного сеанса станет «Восемь с половиной» Феллини.

Эпизод второй

Крис ловко скинул яичницу с медной сковороды на земного производства тарелку. Сковорода составляла почти метр в поперечнике. Впрочем, вся его кухонная посуда была примерно таких же габаритов. В основном в гости к Крису приходили титаниды, и есть они любили не меньше, чем готовить.
Повар из Криса был так себе, но Сирокко это нисколько не волновало. Она махнула вилкой в знак благодарности, пока Крис убирал первую тарелку и ставил на стол вторую порцию яичницы. Сирокко сидела на высоком табурете перед высоким столом, зацепившись ногами за поперечины. Пошире расставив локти и пониже опустив голову, она увлеченно уминала яичницу. Влажные волосы Фея завязала сзади, чтобы не мешали процессу.
Крис подтащил табурет к столу и сел напротив гостьи. Пока Сирокко расправлялась с четырнадцатым яйцом, Крис принялся поглощать те два, что припас для себя. Он то и дело поглядывал на Фею.
Вид у Сирокко был бледный. Очень исхудала. Крис мог пересчитать ее ребра. От грудей остались одни соски.
— Как прогулка? — поинтересовался он.
Сирокко с полным ртом кивнула и потянулась за чашкой кофе — надо было помочь яичнице проскочить. Ей потребовались обе руки. Чашка, понятное дело, была титанидская.
— Ажур, — выговорила она и тыльной стороной ладони вытерла рот. Затем, словно удивившись, взглянула на Криса и взяла салфетку. Сперва Фея вытерла руку, затем рот.
— Извини, — сказала она и нервно хихикнула.
— Твои застольные привычки меня не касаются, — отозвался Крис. — Между прочим, это и твой дом.
— Да, но свиньей тоже быть ни к чему. Просто так вкусно. Все-таки настоящая еда.
Крис понял, о чем она. Сирокко все последнее время питалась подножным кормом. Но при слове «настоящая» удержаться от улыбки он все же не смог. Еще бы. Под так называемой грудинкой имелось в виду мясо смехача, у которого были свиные гены, продукт поразительной гейской системы скрещивания, которая свела бы Лютера Бербанка в сумасшедший дом. Так называемые яйца происходили от одного кустарника, обычного для Диониса. Если их не собирали, из них со временем вылуплялись многоногие рептилии, в чьих экскрементах содержались семена того самого кустарника. На вкус плоды очень напоминали настоящие куриные яйца.
Кофе, как ни странно, был самый что ни есть настоящий, сваренный из семян приспособленного к слабому освещению Геи гибрида. С крушением торговли «Земля — Гея» стало выгодно выращивать кофе на нагорьях заодно с кокаином, традиционным гейским экспортом.
— Конг умер, — проглотив еще порцию, сообщила Сирокко.
— Правда? И кто же постарался?
— Ты еще спрашиваешь?
Крис подумал — и нашел только одну вероятную кандидатку.
— Не хочешь рассказать?
— Если еще грудинки на ту сковороду шлепнешь. — Сирокко ухмыльнулась. Крис со вздохом поднялся.
Пока грудинка аппетитно шипела, Сирокко рассказала Крису про то, что увидела в Фебе. За рассказом она прикончила и добавку. Сполоснула тарелку. Потом встала рядом с Крисом и, нарезав громадную буханку хлеба, разложила ломти на поддоне для гренков.
— Думаю, он все-таки должен умереть, когда ему раскурочат мозги. Разве нет? — Сирокко присела на корточки и сунула поддон в самый низ плиты, под топку, чье тепло будет медленно его нагревать.
— Наверное. — Крис поморщился.
Сирокко встала и распустила волосы, затем встряхнула их и откинула назад. Крис подметил, что волосы у Сирокко теперь почти сплошь седые. Спускались они чуть ли не до самого пояса. Крис задумался, будет ли она их еще когда-нибудь подстригать. До трепанации черепа, пять лет назад, она редко отпускала их ниже плеч. Затем ей выбрили голову, и Сирокко, казалось, вновь обрела вкус к длинным волосам.
— Еще что-нибудь расскажешь? — спросил он.
— Опять с Габи разговаривала.
Крис молчал, продолжая ворошить куски грудинки. Сирокко стала рыться в шкафу.
— Что она сказала?
Найдя титанидскую щетку, Сирокко принялась расчесывать волосы. Она немного помолчала, затем вздохнула:
— Я ее дважды видела. Первый раз примерно за три гектаоборота до того, как оказалась на горе Конга. А еще раз в Тефиде — вскоре после Конга. В первый раз она сказала, что Робин возвращается в Гею. Но не сказала, почему. У Робин с собой дети.
Крис опять промолчал. Не так давно он бы высказался по этому поводу, но с некоторых пор стал кое о чем задумываться. Например — над определением «рационального», смыслом магии, гранью между живым и мертвым. Крис всегда считал себя рационалистом. Человеком цивилизованным. И в колдовство не верил. Хотя он прожил двадцать лет в месте, где ему довелось пообщаться с «Богом», заниматься любовью с «Демоном», которая прежде была «Феей», он не принимал эти слова всерьез. Гея — низкопробная богиня. Сирокко замечательная, но никаких магических способностей — добрых ли, злых — у нее нет.
Перед лицом того, о чем Крис слышал или чему был свидетелем, стоило ли тревожиться по поводу какого-то жалкого воскрешения?
Хотя это уже доставило ему массу переживаний. Ведь Габи умерла у него на руках. Никогда Крису не забыть ее ужасные ожоги. Когда Сирокко в первый раз сообщила ему, что виделась с Габи, он взорвался. Позднее стал относиться к этому деликатно, полагая, что его старая подруга впадает в маразм. Впрочем, маразм был слишком простым объяснением. Даже если рационализм следовало выкинуть на свалку, прагматизм по-прежнему оставался в цене, а Крис считал себя прагматиком. Действует, следовательно, существует. А по разговорам Сирокко, с Габи можно было очень неплохо предсказывать будущее.
— И когда она сюда прибудет? — спросил Крис.
— Куда сюда? В Гею? Она уже здесь. Собственно говоря, сейчас она уже должна приближаться к Клубу.
— Она идет сюда?
— Их ведет Конел. С ними еще несколько титанид. А что? Ты не хочешь, чтобы они здесь оказались?
— Не в этом дело. Славно будет снова ее увидеть. Никогда не думал, что доведется. — Он оглядел кухню. — Я просто подумал, хватит ли для гостей того, что тут под рукой. Может, мне сбегать к Хуа и посмотреть, нет ли там…
Сирокко рассмеялась и обняла его. Заглянув ей в лицо, Крис подметил озорной блеск в глазах.
— Бога ради, Крис, не превращайся в хозяюшку, — сказала Сирокко и поцеловала его. — У титанид куда лучше выходит. К тому же им это нравится.
— Ладно. Так чем ты хочешь заняться? — Скользнув руками к ее ягодицам, он легко приподнял Фею.
— Для начала давай снимем с плиты грудинку и вынем гренки, пока они не подгорели. По-моему, я уже не так голодна, как мне казалось.
— Правда?
— Ну, не в этом смысле. Я чуть не все это чертово колесо обежала, а кроме железных мастеров и глянуть было не на кого. — Она потянулась рукой к низу его живота — и сжала. — А твое домашнее лицо вдруг показалось мне странно привлекательным.
— Эх, старушка, это же не лицо.
— Ничего, сойдет, — отозвалась она и снова сжала.
Под конец ее тринадцатого десятка скука стала одним из главных врагов Сирокко. Она была избавлена от опустошительных набегов старости, притупления эмоций и умственных сил. И все же легко было себе представить, что однажды ей надоест ложиться с любовником в постель и исполнять древний ритуал совокупления. Пожалуй, в такой день Сирокко будет готова умереть.
Но пока что…
Они забрались в «воронье гнездо», на мансарду, возвышавшуюся над главным зданием «Смокинг-клуба». В каждой из шести стен здесь было по окну. Одна лестница спускалась на третий этаж, другая вела еще выше, на колокольню. Сквозь дырки в потолке оттуда свисало две дюжины веревок.
— Ур-ра! — выкрикнула Сирокко и протянула руку к веревкам. Выбрав одну, она дернула за нее. Самый большой медный колокол издал радостный звон.
— Неужели настолько? — спросил Крис и, лежа на ней, расслабился.
— Три раза кряду, — ответила Сирокко и еще дважды ударила в колокол. Затем оплела Криса руками и ногами и что было силы притянула к себе.
Жизнь в Гее имела свои плюсы и минусы. Что-то, как, например, неизменность света, Сирокко уже едва замечала. Смена дней и ночей превратилась в смутное воспоминание. Одним из плюсов, на который она обычно также не обращала внимания, была низкая гравитация. Именно благодаря ей так приятно было заниматься в Гее любовью. Даже такой крупный мужчина, как Крис, в Гее много не весил. Вместо того чтобы стать тяжким грузом, тело его давало ощущение приятной и теплой близости. При желании так можно было лежать часами. Крис полностью расслаблялся — и Сирокко при этом не опасалась, что он ее придавит. Безумно приятное ощущение. И уж если мужчина в нее входил, ей уже не хотелось его отпускать.
Крис чуть приподнялся и посмотрел на Фею. Кожа его блестела от пота. Сирокко и это нравилось.
— А она ничего не сказала про… — Крис не знал, как закончить фразу, но этого и не требовалось. Сирокко поняла, о чем он.
— Ничего. Ни слова. Но я знаю, что уже не за горами.
— Откуда?
Она пожала плечами:
— Назовем это интуицией шестого десятка.
— Давненько прошел твой шестой десяток.
— О чем речь? Уже дважды прошел. Два раза по шесть и еще десяток.
— По-моему, ты от этого стала в два раза сексуальнее всех остальных, и еще на десяток.
— Да, черт побери. Я…
Они услышали это одновременно — раздававшуюся невдалеке звонкую песнь титанид. Поцеловав Сирокко, Крис встал и подошел к окну, выходящему на мост. Сирокко повернулась на бок и стала смотреть на Криса. Ей понравилось то, что она увидела. Вот только что об этом подумает Робин?
Ниже пояса мужчины волосатее Криса не было во всей Солнечной системе. Можно было подумать, что на нем штаны из медвежьей шкуры. Шерсть была светло-каштановая, как и волосы на голове, а длиной никак не меньше двадцати пяти сантиметров. Мягкая и нежная — лучшая шкура, какую можно себе представить.
Крис превращался в титаниду. Происходило это уже пять мириоборотов. На груди и руках волос не было вовсе. Борода уже давно перестала расти, и теперь его подбородок стал гладким, как у мальчика. В нужном освещении его лицо могло сойти за лицо двенадцатилетнего ребенка. Было и еще кое-что, что наверняка поразит Робин… например хвост. Мясистая его часть составляла не более пятнадцати сантиметров в длину. Однако Крис уже мог крутить им не хуже игривого коня. Втайне Крис гордился своим хвостом и имел над ним не больше власти, чем любой пес. Пока Крис смотрел на переправляющийся через мост отряд, хвост так и дергался взад и вперед. Наконец Крис с улыбкой обернулся.
— Это они, — сказал он, и его длинные уши встали торчком — так, что их кончики оказались выше макушки. Мысли Сирокко унеслись назад на столетие с четвертью — к мультфильму, который был стар уже тогда. Как мальчики пьют из лужи и превращаются в ослов. Какой-то деревянный мальчуган… а мама держит ее за руку в темном зале… но Сирокко никак не могла припомнить названия.
— Пойду их встречу, — сказал Крис, спускаясь вниз по лестнице. Потом он помедлил. — Ты идешь?
— Чуть погодя. — Сирокко посмотрела, как он уходит, затем села на массивном ящике с соломой, что заменял им постель. Отбросив назад густую массу седых волос, она потянулась и выглянула в окно, противоположное тому, у которого стоял Крис.
Там была Габи. Она сидела на ветви дерева на одном уровне с колокольней — всего метрах в пятнадцати от Сирокко.
— Ну как, неплохо? — поинтересовалась Габи.
— Ага. — Поняв, что Габи, может статься, уже давно там сидит, Сирокко не испытала ни смущения, ни негодования.
— Ты с ним поосторожнее. Он в великой опасности.
— Что я могу сделать?
— Я тоже многого не знаю. — Габи заметно погрустнела, затем встряхнулась. — Значит так, — сказала она. — Во-первых, он отец обоих детей. Он тоже может это узнать, потому что Робин уже в этом не сомневается.
— Крис?
— Да. Сама увидишь. По Искре очень заметно. Да и по мальчику тоже.
— По мальчику? По какому еще мальчику?
— Во-вторых, — ухмыляясь, продолжила Габи, — не придуши девчонку. Она тебя до белого каления доведет, но ты сдержись. Есть смысл.
— Габи, я… — Тут Сирокко охнула, когда Габи прыгнула с ветви прямо в бассейн. Фея еще раз успела ее заметить — Габи летела, вытянув руки и ноги, — а затем листва поглотила видение.
Сирокко долго прислушивалась, но всплеска так и не последовало.

Эпизод третий

Титаниды готовили трапезу. По их радостному пению Робин заключила, что они не замечают вокруг себя людских прений. И ошиблась. Титаниды не хуже самой Робин сознавали происходящее, но также понимали, что они не в силах что-либо с этим поделать. Тогда они применили ту тактику, что уже почти столетие практически не давала сбоев. А именно — оставили дела людей самим людям.
Робин успела забыть, какими восхитительными могут быть титанидские блюда. Вскоре после ее возвращения в Ковен, перед самым рождением Искры, Робин растолстела на двадцать кило сверх своего обычного веса. Жестокая диета помогла согнать эти килограммы и держаться в форме еще лет двенадцать.
А потом, в какой-то момент, Робин потеряла интерес к еде. Пять лет не было проблемы в том, чтобы поддерживать фигуру. Тогда ей приходилось напоминать себе, что есть все-таки надо. Все казалось невкусным. Теперь же, расправляясь с целыми горами предложенных титанидами кушаний, Робин задумалась, не придется ли снова соблюдать умеренность.
Трапеза выходила какой-то нервной, нерадостной. Крис, Сирокко и Конел много улыбались, но мало говорили. Искра, разумеется, забилась со своей тарелкой в самый дальний угол комнаты. Ела она украдкой, как зверек, и не сводила глаз с Сирокко.
— Искра, — позвала ее Робин. — Иди сядь за стол.
— Я лучше здесь, мама.
— Искра.
Волоча ноги и хмурясь, Искра все-таки подошла. Долго ли еще это будет продолжаться, задумалась Робин. Добродетель повиновения старшим едва ли не в первую очередь воспитывалась в дщерях Ковена, где семьи сильно отличались от традиционной земной модели. До своего двадцатилетия Искра обязана была беспрекословно подчиняться Робин, а позже оказывать ей значительное уважение. Сейчас, однако, ей было уже восемнадцать. Через год-два… впрочем, в Гее это большого значения не имело.
Однако перебранок стало уже меньше. Со времени прибытия в «Смокинг-клуб» — не было вообще ни одной. Робин благодарила судьбу. Ссоры разрывали ей сердце. Когда ссоришься, желательно не сомневаться в своей правоте — а этим Робин уже похвастаться не могла.
По сути, Искра не сказала и десятка слов с тех пор, как они сюда прибыли. Сидела молчком, разглядывая либо свои ладони, либо Сирокко. Робин проследила за пристальным взглядом своей дочери. Сирокко пропела Змею на титанидском пару невразумительных фраз, затем тоже посмотрела на Искру.
«Великая Матерь, спаси нас».
— Робин, ты уже поела?
Взволнованная, Робин стряхнула с себя удивление и попыталась улыбнуться Сирокко. Зачерпнув ложкой приготовленное титанидами детское питание, она сунула его в рот Адаму.
— Я? Ну я-то уже давно. А вот с ним приходится возиться.
— Можно с тобой поговорить? Наедине?
Робин ничего так не желала, как этого, но тут вдруг испугалась. Подобрав лишнюю пищу с губ Адама, она сделала неопределенный жест:
— Да, конечно, как только…
Но Сирокко уже обошла стол и взяла Адама на руки, затем передала его Крису, явно этим обрадованному.
— Пойдем. Крис о нем позаботится. Правда, старина?
— Ясное дело, Капитан.
Сирокко нежно, но настойчиво потянула Робин за локоть. Маленькая ведьма сдалась и проследовала за Сирокко через кухню, по одному из огражденных проходов, лежащему на горизонтальной ветви, затем вверх, по пологой лестнице к отдельному строению, полускрытому в ветвях. Оно представляло собой пятигранник. Дверь была так низко, что Сирокко пришлось пригнуться. А вот Робин вошла без проблем — даже пара свободных сантиметров осталась.
— Странное место.
— Крис тоже со странностями. — Сирокко зажгла масляную лампу и поставила ее на стол в центре комнаты.
— Расскажи мне о нем. Валья предупреждала, что он изменился, но я не думала… — Тут Робин осеклась и стала осматривать интерьер помещения.
Все стены были обшиты медью. Металл покрывали сотни гравюр. Некоторые Робин узнавала, другие казались совсем незнакомыми. Очень многие словно напоминали ей о чем-то сокровенном.
— Что это? — прошептала она.
Сирокко указала на самую крупную композицию. Подойдя ближе, Робин увидела стилизованную женщину, угловатую и примитивную как иероглиф. Женщина была голая, беременная и имела три глаза. От лодыжки до противоположного плеча ее обвивал змей. У плеча змей отводил голову и смотрел женщине в глаза. Та тоже не сводила пристального взгляда с пресмыкающегося.
— Неужели… Это что, я? — Рука ее невольно потянулась ко лбу. Именно там находился вытатуированный Третий Глаз. Робин заслужила его двадцать лет назад — и, не будь у нее Глаза, не вернуться бы ей в Гею.
Была у нее и татуировка змея, что обвивал ногу, туловище и доходил до груди.
— Что все это значит?
В комнате стояли два деревянных стула с прямыми спинками. Сирокко подтащила один к столу и села.
— Об этом тебе, пожалуй, лучше спросить у Криса. По-моему, это что-то вроде мемориала. Ты ему нравилась. Он уже не рассчитывал с тобой увидеться. Вот он все это и построил.
— Но… тут все так необычно.
— Так я же и говорю — Крис тоже чудак.
— Что с ним происходит? — спросила Робин.
— В физическом плане? Ну, он получает то, что ему много лет назад обещала Гея.
— Как отвратительно!
Сирокко рассмеялась. Робин снова вспыхнула, затем поняла, что Сирокко смеется не над ней, а над какой-то своей мыслью.
— Вовсе нет, — сказала она. — Просто поразительно. Ты увидела все сразу. А я наблюдала день за днем, и это кажется совершенно нормальным и естественным. Что же до поразительного… то ты удивила его гораздо больше, чем он тебя.
Робин пришлось отвернуться. Она знала, на что теперь похожа.
— Возраст есть возраст, — сказала маленькая ведьма. Самое ужасное состояло в том, что она теперь выглядела куда старше Сирокко.
— Нет. Ты постарела, но это не самое поразительное. В своем роде ты переменилась так же радикально, как Крис. Ужасный страх изводит твою душу.
— Нет. Неудача и позор — это точно. Но не страх.
— Страх, — уверенно продолжила Сирокко. — Великая Матерь предала тебя. Ты лишилась точки опоры. Ты уже не горишь — просто плывешь по течению. Твои ноги неспособны коснуться земного чрева. Тебе уже негде стоять — ты лишилась Пупа.
— Откуда тебе все это известно? — вскричала Робин.
— Я знаю то, что вижу.
— Да, но слова… это тайные слова. — Многое там было из ковенского ритуала, из церемоний и заговоров, про которые Робин никогда Фее не рассказывала. Другие же таились в самых сокровенных уголках ее души.
— Кое-какая информация у меня все же была. А теперь я хочу знать, какова твоя цель. Зачем ты сюда прибыла? Что собираешься делать?
Робин вытерла слезы и подтащила стул поближе к Сирокко. Наконец ей удалось взглянуть в лицо старой знакомой. И она поведала Сирокко свою историю.
Как и многие другие, Робин явилась в Гею за исцелением.
Гея была богиней, которая так просто ничего не раздавала. Робин было сказано, что для начала она должна как-то себя проявить, совершить нечто героическое — и только тогда исцеление станет возможным. Ничего подобного Робин делать не намеревалась. Не таким уж невыносимым был ее недуг — уживалась же она с ним раньше. Однажды, когда ее рука задрожала от начинающегося приступа, Робин просто отрезала себе мизинец.
Однако, убежденная Габи Плоджит, Робин присоединилась к походу по внутренности обода в сопровождении Габи, Сирокко, титанид Псалтериона, Фанфары, Менестреля и Вальи, а также Криса Мажора, который, как и Робин, искал исцеления.
У Габи и Сирокко имелся скрытый мотив. Они искали себе союзников среди одиннадцати региональных мозгов Геи. Габи искала энергичней, чем Сирокко; Фея в то время была горькой пьяницей, которую с трудом удалось втянуть в предприятие. Некоторые региональные мозги были союзниками Геи, остальные — врагами. Линия между теми и другими была проведена во время Океанического бунта — когда люди еще жили в пещерах.
План Габи сводился не менее чем к перевороту и свержению самой Геи. Вот она и искала кандидата в новое божество. Миссия стоила ей жизни — а быть может, и не просто жизни. Сирокко же это стоило статуса Феи. И еще оставалось неясно, не обойдется ли это титанидам вымиранием всей их расы.
Единственными, кто, похоже, приобрел выгоду от этого мероприятия, оказались Робин, Крис и железные мастера. Робин и Крис исцелились. Железным мастерам, живущим на крошечном острове, по неясным причинам позволено было расселиться в Фебе — так что теперь они стали бросать вызов титанидам, преобладающим на великом колесе.
В конце концов, Робин отправилась домой, намереваясь с той поры зажить счастливо.
— Поначалу все было замечательно, — сказала она и улыбнулась воспоминаниям. — Крис оказался прав. Воистину, в том, чтобы отрастить назад палец, была великая «лабра». Я бы даже рекомендовала это, чтобы изумить твоих друзей.
Робин знала, что Габи и Сирокко отвергли «лабру» как женский аналог «мачо». Они ошибались, но для Робин это мало что значило. Тот факт, что именно Гея заменила отрубленный мизинец Робин, продолжал ее терзать, в конце концов опустошив и Робин, и ее победу.
Все это было так же бессмысленно, как и Третий Глаз, который, как предполагалось, придавал непогрешимость. На самом же деле носительницы Глаза были безвредными задирами и хвастуньями, лицемерными, как папа римский.
— Я покидала Ковен уже как полумифическая фигура, — продолжала Робин. — А вернулась… даже слова не подыскать. Ковен никогда такого не видел.
— Суперзвездой, — подсказала Сирокко.
— Что это?
— Одно древнее слово. Человек, чья репутация превосходит все мыслимые пределы. Очень скоро репутации начинают верить.
Робин подумала.
— Что-то вроде того. Да. Я продвинулась так быстро, как только хотела. Пожалуй, можно было и быстрее… но не уверена, что следовало.
— Ты услышала голос, — предположила Сирокко.
— Да. Свой собственный. Думаю, я могла бы объявить себя хоть Великой Матерью. Но я знала, что я не она. Знала, что на самом деле я не особенно-то хороша.
— Не будь к себе строга. Как я помню, ты была чертовски хороша.
— Чертовски быстра. Чертовски сильна. Чертовски злобная и упрямая сучка. Но там, где все и впрямь чего-то стоит… — Робин ударила себя кулаком в грудь —…вот здесь, я знала, кто я такая. И я решила уйти из общественной жизни. У нас там есть такие места, куда можно удалиться… вроде как у монахинь. Ведь монахини именно так поступают?
— Насколько мне известно.
— Я собиралась около года заниматься самосозерцанием. А потом завести девочку и посвятить себя ее воспитанию. Но времени не было. Я вдруг поняла, что уже беременна.
Робин некоторое время молчала, вспоминая минувшее. Потом прикусила нижнюю губу и снова встретилась глазами с Сирокко.
— Прошел уже год — больше года — с тех пор, как я вернулась с Геи. На Земле все сошло бы как нельзя лучше. Но в Ковене нам приходится искусственно…
— Я помню. Знаю, о чем ты говоришь.
— Да, но понимаешь, женщины в родильных центрах всегда знают, кто к ним приходит. И когда меня начало разносите… — Она вздохнула и покачала головой. — Самое ужасное в том, что, случись это с кем-нибудь другим, ее бы сожгли. Мы никого не жгли за христианство уже… гм, лет пятьдесят. Но здесь могли быть два варианта. Либо я вступила в плотскую связь с христианским демоном, либо… в Гинорум Санктум — союз смертной женщины со Святой Матерью, прекрасный и невинный.
Сирокко смотрела на Робин — та опустила лицо на ладони.
— И они на это купились? — спросила Фея.
— И да, и нет. Есть консервативная фракция, которая считает, что все догматы истинны в буквальном смысле. Так или иначе, это решило мою судьбу. Не стану говорить, что я этому не посодействовала. Какое-то время я и вправду верила, что меня посетила Великая Матерь. Но всякий раз, как я смотрела на лицо Искры, становилось ясно, что тут что-то другое.
Сирокко устало покачала головой. Стольких вещей можно было бы избежать, не будь она так занята, когда Робин готовилась к отъезду.
«Прекрати», — мысленно обругала себя Сирокко. — Да, конечно, какое-то время ты была занята, зато потом пила чуть ли не килооборот».
— А у тебя появились подозрения, откуда взялся ребенок?
— Довольно скоро. Как я уже сказала, несложно было принять все как есть. Но скоро я уже сознательно себя об этом спросила.
— Я могла бы предупредить тебя, что Гея отпустит тебя с прощальным подарком. То же самое она проделала со мной, с Габи и Август — не успели мы впервые сюда попасть. Все мы оказались беременны. И сделали аборты. — Тут Сирокко помедлила и снова взглянула на Робин. — А у тебя… есть у тебя догадка… кто может быть отцом ребенка?
Робин рассмеялась:
— Иди посмотри на нее. Разве не ясно?
— Ну, рот у Искры твой.
— Ага. Зато глаза Криса.
Крис был в подвале — отыскивал кинопроектор. Пожалуй, было бы ошибкой называть помещение «подвалом» в древесном доме, где все этажи располагались над землей, но Крис и с этим справился. Люк в полу главного здания вел к участку, вырубленному в стволе громадного дерева. В этой комнате со временем скапливалось все то, чему Крису так и не удалось найти применение. Там уже набралась масса всякой всячины.
Конел, стоя на лестнице и держа лампу повыше, пока Крис перекладывал предметы с места на место, смущенно обозревал пеструю смесь.
— Мало того, что ты помешан на архитектуре, — заметил он, — так у тебя еще тяжелый случай скопидомства.
— Пожалуй, тут перебор, — согласился Крис. — Но знаешь ли, то же можно сказать и про Смитсониан.
— А что это такое?
— Теперь, когда ты спросил, уже ничего. Взорван много лет назад. Когда-то был музей. А вот в Гее музеев нет. — Крис выпрямился и утер со лба смесь пыли и пота. — Грязная работенка, но должен же кто-то ее делать.
— У титанид есть музей.
— Замечание принято. Но самый старый его экспонат не старше Сирокко. Тогда титанид еще просто не было. Человеческих музеев в Гее нет. А на Земле, если и остались, то еще ненадолго. Так почему же не начать здесь?
Конел еще раз с сомнением оглядел кучи хлама:
— Признайся, Крис, — по-моему, ты просто не можешь ничего выбрасывать.
— Каюсь. — Потянувшись поглубже в кучу диковин, Крис извлек оттуда древний «кодак-брауни». — Но ведь никогда не знаешь, что вдруг может понадобиться.
— Да, но где ты все это раздобыл?
Придав Конелу ускорение дружеским пинком, Крис последовал за ним вверх по лестнице и захлопнул за собой люк. Потом Конел шел за хозяином «Смокинг-клуба» по лабиринту дверей и комнат, пока оба не добрались до помещения, которое Крис отвел под свою мастерскую. На самом деле там было несколько комнат, где Крис чем только ни занимался — от стеклодувных работ до починки компьютеров.
Установив проектор на верстак, он взялся его разбирать.
— Просто подбираю тут и там всякую всячину, — стал объяснять Крис. — Так все начиналось. А теперь титаниды приходят в гости и приносят подарки. Они много торгуют. Чего только к ним не попадает. Нынче с Земли уже мало что везут, а вот в прежние времена подвалить могло все, что угодно. Колонисты захватывали кучу всякого добра. Но то было еще до войны.
Сняв боковую панель, Крис принялся разглядывать внутренности, сдувая обильные хлопья пыли. Потом сунул палец в механизм и закрутил колесо. Наконец вытащил из проектора длинную стеклянную лампочку и бросил Конелу. Тот ловко ее поймал.
— Проверь, ладно? Сомневаюсь, что она хорошая. Пожалуй, придется ввернуть другую.
Конел повернулся к электрическому верстаку Закрепив там лампочку, он взял два изолированных проводка с оголенными концами. Одним коснулся латунного кожуха, другим — тупого металлического конца. Потом щелкнул выключателем — и нить ярко засветилась.
Крис подтащил проектор и установил его рядом с лампочкой.
— Ага, значит, все-таки работает? Что ж, сэкономим время. — Привинтив лампочку на место, он соединил на верстаке несколько устройств, а затем коснулся проводками контактов мотора проектора. Мотор загудел, в воздухе запахло озоном, но больше ничего не произошло. Крис что-то пробурчал и попробовал по-другому расположить трансформаторы. Опять ничего. Тут он поднял глаза на вошедших в комнату Сирокко и Робин. Позади них шла Искра.
— Знаешь, Сирокко, — сказал Крис, — я, конечно, могу разыскать новый мотор к этой штуковине и присобачить его так, чтобы она могла гонять фильм. Но… — Он сделал характерный жест, затем указал на проектор. — Тебе не кажется, что ты можешь его исцелить?
Сирокко одарила его странным взглядом, затем пожала плечами и прошла к верстаку. Оглядев проектор, она возложила на него руки и нахмурилась. Посыпались искры; Робин охнула, однако Сирокко лишь моргнула. Раздался треск, но почти сразу прекратился. Фея нагнулась ниже, не обращая внимания на голубые вольтовы дуги, что изгибались у нее между пальцами. Лишь на мгновение Конел заметил, как глаза ее сонно помутнели. Затем Сирокко выпрямилась и сунула большой палец в рот.
— Жжется, мерзавец, — пробормотала она, посасывая палец.
Крис поднял бровь, затем щелкнул выключателем проектора. Тот сначала помедлил, затем заработал так ровно, как ни одна старая машина никогда не работала.
Все молчали. Конел расставлял стулья, а Крис тем временем заправлял пленку Сирокко в проектор. Приемной катушки у него не было, но значения это не имело. Он полагал, что дважды никто такое смотреть не захочет.
Сирокко и Робин растянули на дальней стене простыню.
— Быть может, стоит пригласить титанид? — спросила Робин.
— Они не в восторге от кинофильмов, — сказала Сирокко.
— Мы не знаем, что там, — добавил Крис, отвечая на еще один, уже безмолвный вопрос Робин. — Похоже, их разум к такому не приспособлен. Для них это все равно как морская болезнь.
И он включил проектор.
Мгновение спустя у двери послышались звуки рвоты. Обернувшись, Конел увидел, как Искра убегает от того, что видит на экране. Он подумал было пойти за ней, но вовремя понял, что это глупо. И снова повернулся к экрану.
Гея откусывала голову второму мужчине. На нем была оранжевая мантия. Первый носил традиционный воротник жреца и черную ризу.
Это была разминка перед схваткой с Конгом. Гигантская обезьяна уже виднелась фоном в некоторых кадрах. Болекса, который их снимал, куда больше интересовало съедение священнослужителя. Каждый кадр был выполнен безупречно.
Битва началась. Гея и Конг схватились. Конг тут же перелетел через голову Геи и приземлился на спину.
Казалось, он потрясен. Гея тяжело дотопала до него и пригвоздила к земле. Огромный зверь отшвырнул ее и двинулся следом. Небольшая пауза — и Конг снова оказался внизу. Гея нависла над ним, а затем набросилась. На сей раз, однако, она его не просто пригвоздила. Конел никак не мог разобрать. Он внимательнее уставился на экран — и во рту у него пересохло. Стыд и потрясение переполнили парня. Наконец, ему пришлось отвернуться. Он смотрел на Криса, Сирокко, Робин — на все, кроме экрана.
— Я могла бы поклясться, что он бесполый, — некоторое время спустя проговорила Сирокко.
— Все было хорошо спрятано, — сказал Крис. — Ей пришлось эту штуку из него вытаскивать.
— Великая Матерь нас сохрани, — прошептала Робин. Конел снова посмотрел на экран. Он никогда не думал, что самка может изнасиловать самца. Возможно, этого бы не произошло, не будь Конг тяжело ранен. Кровь хлестала из дыры в груди, пока Гея его седлала. Она омылась в этой крови.
— Выключите, — взмолился Конел. Сирокко с каменным лицом взглянула на него и покачала головой. Оставалось либо остаться, либо уйти. Тогда он отвел глаза.
Гея шаталась как пьяная. Натолкнувшись на каменную стену пещеры, она упала на бок. Экран на мгновение погас, затем снова вспыхнул. Гея, по-прежнему голая, лежала на боку. На ее лице и руках подсыхала кровь. Вот она перекатилась на спину. Застонала. Белый ее живот ходил вверх и вниз.
— Она рожает, — сказал Крис.
— Ага, — прорычала Сирокко. — Только вот кого?
Конец пленки упал на пол. Белый экран, вспыхнув, осветил три мертвенно-бледных лица, пока Крис из милосердия его не выключил.
Это был верблюд. Дохлый.
Верблюд родился живым, и Гея, пытаясь найти ему применение, предназначила его для включения в антураж горы Конга — теперешней стоянки Преисподней.
Верблюда Гея не планировала. Она вообще в последнее время мало что планировала. Просто наслаждалась хаосом. Наслаждаться хаосом было куда приятней, чем править этим паскудным миром.
Гея порождала разных тварей просто потому, что считала это надлежащей функцией богини. И не менее прочих удивлялась тому, что у нее выходило. Разум ее уже раздробился на многие части, одна независимей другой — и все предельно безумные.
Заметка на память: показать в ближайшее время «Три лица Евы».
Та часть Геи, что заведовала эквивалентом ее матки, и не думала сообщать остальным, что намеревается произвести. Такое положение полностью удовлетворяло богиню. Три миллиона лет спустя удивление кое-чего стоит. Раз в килооборот тело Геи радовало ее чем-нибудь новеньким. За последний год она произвела на свет помет драконов, четырехметрового тигра, а также помесь Модели-T и осьминога. Большинство из них, впрочем, долго не жили, не имея таких важных органов, как сердца или носы. Остальные получились мулами. Подсознание Геи не могло отвлекаться на мелкие детали.
Но верблюд вышел на славу Взрослый дромадер, хитрый и подлый, как коммивояжер, — но теперь он был мертв просто потому, что Гея придумала, что с ним делать. Она решила протащить его через игольное ушко.
Иголка, надо отдать ей должное, была немалая. Там была крупная воронка, а также оборудование, чтобы растереть верблюда до нужной консистенции.
Установив сотню работающих камер, Гея взобралась по специально возведенным лесам над воронкой и вылила туда первый баррель пюре из верблюда.
Через три оборота, усталая и голодная, она крикнула «стоп-машина». Примерно полверблюда уже прошло, а остальное было бы утомительным делом. Кроме того, метраж уже отснятой пленки мог быть дополнен снимками, сделанными после очистки воронки.
Затем Гея устроилась в своем кресле понаблюдать за двойным сеансом, куда вошли «Лоуренс Аравийский» и… она уже забыла что. В нетерпении Гея так и ерзала в кресле.
Когда же Сирокко наконец возьмется за дело?
Гея ждала Главного События.

Эпизод четвертый

Робин, проснись.
Робин проснулась мгновенно. Над ней наклонилась Сирокко.
— Все в порядке. Не бойся.
— Я и не боюсь. — Робин потерла глаза. — А который час…
Сирокко улыбнулась, видя, с каким трудом Робин вспоминает, куда она попала.
— Ты уже семь часов спишь. Разве не достаточно?
— Конечно. — Раз Сирокко шептала, то и Робин перешла на шепот. — Но… для чего достаточно?
— Нужно, чтобы ты со мной пошла, — сказала Сирокко.
Искра не открывала глаз и не двигалась, пока ее мать одевалась. После того как Робин вышла, прикрыв за собой дверь, Искра тоже прокралась к двери. Открыв ее на какой-то сантиметр, она увидела, как Сирокко и Робин негромко беседуют в коридоре. Вскоре они уже скрылись из виду. Искра услышала, как они спускаются по лестнице на первый этаж.
Затем она увидела их в главном зале. Открылась и закрылась входная дверь. Искра поспешила назад в комнату, которую они делили с матерью и Адамом. И очень удивилась, увидев, что Адама нет. Зная, что Робин маленького монстра не брала, она сделала вывод, что это была Сирокко.
Высунувшись из окна, Искра увидела дальний конец висячего моста. Высунулась — и тут же отпрянула. Обе женщины шли по мосту. Ребенка несла Сирокко.
Искра оделась, сбежала вниз по лестнице и уже взялась за дверную ручку — но тут задумалась.
Нет, не пойдет.
Искра превосходно представляла себе свои способности. Да, на родной земле ей, быть может, удалось бы проследовать за Сирокко и не быть обнаруженной. Но Сирокко слишком искусна. Казалось, она кожей чувствует на себе чужой взгляд, легко ловит мимолетную мысль. И Искра понимала — преследовать в джунглях такую женщину равносильно безумию.
Но, Великая Матерь, как же ей хотелось быть с ней рядом!
Поначалу Робин не понимала, что они следуют по тропе. Слишком уж тропа эта была смутно очерчена, но она там была. Постоянно приходилось пригибаться под низкими ветвями и перебираться через упавшие деревья. И все же путь прослеживался. Робин перебирала свой небогатый запас знаний о повадках диких животных, прикидывая, не охотничья ли это тропа. Затем поняла, что то малое, что ей известно, применимо к Земле, а не к Гее. Кто может знать, почему гейское животное ведет себя так, а не иначе?
— Скажи, Робин, ты мне доверяешь?
— Доверяю ли я тебе? По-моему да. А что?
— «По-моему» — недостаточно. Подумай еще.
Робин так и сделала, следуя за женщиной, которая по-прежнему оставалась для нее Феей. Чувствовала она себя неуклюжей, слабосильной старухой. А вот идущая впереди Сирокко была сама гибкость и легкость. Казалось, она растет из земли, что у нее под ногами.
Довериться ей. Робин могла придумать массу «за» и «против». Раньше, когда Робин ее знала, Фея была алкоголичкой. Разве алкоголики когда-нибудь по-настоящему вылечиваются? Разве не может статься, что, если дело обернется круто, Сирокко опять возьмется за бутылку?
Робин еще раз все пересмотрела. Нет, не возьмется. Маленькая ведьма сама не знала, отчего она так уверена, но уверенность была полной. С этой женщиной произошла кардинальная перемена.
— Я верю — ты сдержишь слово. Верю — раз ты утверждаешь, что что-то сделаешь, можно считать, что это уже сделано.
— Сделаю, если буду жива.
— Еще я верю — ты делаешь то, что считаешь правильным.
— Правильным для кого? Для тебя, для меня или для всех? Это не всегда одно и то же.
Робин это понимала. Пришлось еще подумать.
— Для всех.
— Так и будет.
Некоторое время они шли молча, затем Сирокко обернулась и жестом предложила Робин идти рядом. В этом месте тропа была достаточно широкой. Сирокко взяла Робин под руку, и они пошли бок о бок.
— Веришь ли ты, что я могу хранить тайну?
— Конечно.
— А вот я того же сказать не могу. Кое-что я вынуждена держать от тебя в секрете. И не могу сказать, почему. Отчасти — из-за старого золотого правила «общности информации». То, чего ты не знаешь, ты не сможешь рассказать.
— Ты что, серьезно?
— Детка, я тут не в игрушки играю. Будь уверена, здесь такая же война, как и на Земле. В каком-то смысле еще и почище.
— Да, тут я тебе доверяю. По крайней мере пока не узнаю больше.
— Вот и хорошо. — Сирокко остановилась и повернулась к Робин лицом. — А теперь вот что, Робин. Расслабься и посмотри мне в глаза. Нужно, чтобы ты полностью расслабилась. Мышцы становятся вялыми, и ты начинаешь засыпать.
Робин и раньше гипнотизировали, но никогда это не получалось с такой легкостью. Сирокко мало говорила и не пользовалась никакими инструментами. Она просто смотрела Робин в глаза — и глаза ее становились большими, как море Фебы. Она тихонько шептала и прикладывала ладони к щекам своей подопечной. Робин расслабилась.
— Закрой глаза, — сказала Сирокко, и Робин подчинилась. — Ты заснешь, но тебе нужно пойти глубже. Ты чувствуешь все окружающее, запах тоже, прекрасно все слышишь — но ничего не видишь. Понимаешь меня?
— Да.
Робин почувствовала, как ее поднимают. Чудесное ощущение. Еще она слышала, как ветер шуршит листвой. Пахло примерно так, как пахнет перезрелая земляника. Потом она почувствовала легкое покачивание, когда Сирокко понесла ее по тропе. Затем они повернули. Так продолжалось неопределенное время, пока чувство направления не пропало совсем.
Робин было все равно. Почти все, что она чувствовала, — это сильные руки Сирокко под своей спиной и ногами. Она касалась бедрами твердых мышц живота Капитана, вдыхала отчетливый, чуть сладковатый аромат, который всегда связывался у нее с Феей. В голове рождались приятные фантазии. Давненько у нее уже не было любовницы.
Так прекрасно Робин не чувствовала себя с… с тех долгих дней плавания по Офиону с семью друзьями навстречу неведомой судьбе. Наверняка можно было сказать, что с тех пор ее сбили с ног силы — или Маги, — ничьей власти не подчиняющиеся.
— Искра не спала, когда я за тобой приходила, — сказала Сирокко.
— Правда?
— Ага. Она последовала за нами по лестнице. Потом смотрела из окна. По-моему, она хотела нас выследить, но не решилась.
— Она не дурочка.
— Это я заметила. Она… трудная.
Робин рассмеялась:
— Ты тоже, наверное, стала бы трудной, если б тебя выставили из девственных дщерей и сделали парией и беженкой.
— Почему она сюда явилась? Тебя она, похоже, ненавидит.
— Отчасти, пожалуй. Я так резко и низко пала… что, похоже, потянула ее за собой. — Робин умолкла, недоумевая, как она говорит все это без боли, затем вспомнила, что она под гипнозом. Ее это устраивало. Им нужно было переговорить.
— Она вышла из повиновения? Это не в ее стиле.
— Ты не знаешь Ковен. Тут дело в долге… и в страхе. Не думаю, что мои возлюбленные сестры куда-либо доберутся. Скорее всего, замерзнут где-нибудь в космосе. Но к тому времени, когда принималось решение, у меня уже не было права голоса. Нова тоже не думала, что у них выгорит. А кроме того, у нее и выбора-то особого не было. Все обернулось для нас слишком круто. Девяносто дней после того, как обнаружили Адама, мы уже ни для кого не существовали. Третий Глаз спас мне жизнь — но и только.
— Но почему пришлось уйти и ей? Ведь ребенок-то был твой.
— Ну, это уже ничего не значило. Понимаешь, она была уродкой. Про Адама она узнала, когда тому было шесть месяцев. И попыталась его убить. Я ее остановила. Затем мы обе его скрывали, но понимали, что долго так продлиться не может. И в конце концов все открылось. Мне потребовался весь мой прежний авторитет до последней капли, чтобы поклясться, что Адам девочка. Никто проверять не стал, но все и так знали.
— А в каком смысле Искра была уродкой?
— Она единственная девушка в Ковене, у кого оказался брат. Связанная родственной связью со мной, великой грешницей. — Она вздохнула. — Странные существа эти люди.
— Они всюду примерно одинаковы.
Сирокко некоторое время молчала. А Робин посетила странная мысль. Где Адам? Сначала его несла Сирокко. Но теперь она несла ее, Робин, а для этого требовались обе руки.
Впрочем, ее это не интересовало. Она действительно доверяла Сирокко.
— Еще Искра была подозрительно высокая. Это не имело значения, когда мы были наверху. Позднее пошли шепотки о действиях, которые лучше не описывать. И была любовь.
— Любовь?
— Она меня любит. В последнее время это не слишком заметно, но она меня любит.
— Я это заметила.
— Она и тебя любит. Только совсем по-другому.
— Я и это заметила.
Сирокко наконец опустила ее на землю. Робин испытывала восхитительную остроту чувств. Она ощущала под босыми ногами мягкую, влажную почву. (Что случилось с ее ботинками? Впрочем, неважно.) В воздухе чувствовались ароматные пары. По спине у Робин бежала струйка пота. Она стояла в темноте и ждала. Голос Сирокко донесся откуда-то спереди:
— Можешь сесть, Робин, и открыть глаза.
Робин так и сделала. Теперь она увидела, что Сирокко стоит перед ней на коленях. Глаза Феи казались глубокими, завораживающими озерами. Робин взглянула влево и заметила Криса. Тот тоже стоял на коленях, держа перед собой завернутого в розовое одеяльце Адама. Крис улыбнулся Робин. Затем Сирокко, коснувшись пальцем ее подбородка, повернула голову Робин.
— Не смотри на него. Смотри на меня.
— Хорошо.
— Нужно, чтобы ты пошла еще глубже. Можешь держать глаза открытыми, но не обращай внимания на то, что увидишь. Важен только звук моего голоса.
— Хорошо.
— Насколько ты сейчас глубоко?
Робин честно обдумала вопрос.
— Примерно на три фута.
— Пусть будет еще фут.
Робин подчинилась. Глаз она не закрывала, но видела только клубящиеся облака пара. Сирокко уже перед ней не было, но Робин просто не могла разобрать, что перед ней. Затем она почувствовала легкое давление на макушку. Это была рука Феи.
— Скажи, Робин, зачем ты оставила Адаму жизнь?
Свой голос Робин услышала словно откуда-то издалека. Ей явилось краткое видение всех их троих, причем сверху: крупный, наполовину мохнатый мужчина; сильная женщина; крошечная, беспомощная, жалкая…
Мысль тут же прервалась.
— Мне приснился сон.
— О чем был этот сон?
— Об Адаме. — Улыбается. Розовый. Крошечные пальчики. Запах ее собственного молока и его мокрых пеленок. — О Габи. — Черная, шелушащаяся. Хрупкая кожа. Вытекший глаз. Сладковатый запах.
— Тебе снилась Габи?
— Она сидела рядом со мной. Помогала его принимать. Подняла его на руках — ужасного, окровавленного. Потом поцеловала меня, и я заплакала.
— Во сне?
— Да. — Робин помрачнела. — Нет. Она выглядела намного лучше. Совсем не обгоревшая.
— Во сне?
— Нет. Да… Не помню, как проснулась. Помню, что сразу после сна опять задремала. Адам сосал грудь.
— Что сказала Габи?
— Сказала, что я должна найти в своем сердце желание его сохранить. Сказала, что мир будет уничтожен. Земля, Ковен… может статься, и Гея. Сказала, Адам очень важен. Я должна была привезти его сюда. Сказала, что Крис его отец. А я в ответ сказала, что два непорочных зачатия — это уже слишком. Она сказала, все это проделала Гея. Гея воспользовалась магией, чтобы… чтобы часть Криса во мне осталась. Крошечные «капсулы времени» — так она их назвала. А потом Габи ушла.
— Исчезла?
Робин удивилась:
— Нет, просто вышла за дверь.
Некоторое время Сирокко молчала, но Робин не беспокоилась. Она ждала новых вопросов. Вместо этого давление руки Сирокко на ее макушку исчезло, затем снова вернулось. Но на сей раз это была не ладонь, а сжатый кулак. Касание было легким, но Робин показалось, что она различает своей макушкой рельеф руки Феи. Послышался тоненький голосок:
— Оставь меня, ты, сука драная.
Робин никогда не слышала, чтобы кто-то так обращался к Сирокко. Еще какое-то время голосок продолжал в том же духе. Робин почувствовала, как кулак напрягается, и голосок перешел на писк.
— Ты, ведро с блевотиной, вот доложу о тебе твоему долбаному начальству. Протрахаю твои большие мохнатые уши, а у меня, между прочим, сифилис. Да что там сифилис! У меня такое, чему еще и названия не придумали. Да я тебе…
Снова сжатие — и еще более пронзительный писк.
— Приказываю тебе говорить, — велела Сирокко. Робин молчала. Почему-то она поняла, что команда адресована не ей.
— Гея будет ссать керосином и срать напалмом, когда услышит…
— Говори!
— Свои права я знаю. И требую АДВОКА-А-ТА! Я требую…
— Го-во-ри!
— А-а-а! A-а! Ладно, ладно, ладно, я буду говорить!
— Есть ли рука Геи на этом ребенке? Приказываю тебе отвечать.
— Не могу, не могу, не знаю… знаю… думаю, может быть…
— Говори!
— Нет, нет, нет! Гея давным-давно ее коснулась. Гея знает, что она здесь. Гея спланировала семью ребенка, но их не касалась. Руки Геи на этом ребенке нет.
И вдруг ладонь Сирокко оставила макушку Робин. Маленькая ведьма села, чувствуя отчего-то, что с ее головы снята громадная тяжесть.
— Теперь, Робин, можешь подняться. Медленно и спокойно. Все в порядке.
И Робин действительно поднялась. Чувствуя себя обновленной, она перевела дыхание, снова поморгала и огляделась. Сирокко убирала в рюкзак какую-то банку. В одной руке она держала до боли знакомый Робин предмет — старый кольт 45-го калибра. Затем Сирокко передала пистолет владелице. Робин повертела его в руках. Предохранитель был снят. Снова его защелкнув, она подняла глаза:
— Это мой пистолет.
— Я забрал его до того, как Сирокко тебя разбудила, — объяснил Крис.
— А там что такое? — Робин указала на рюкзак.
— Мой демон. — Сирокко сверлила Робин глазами. — Можешь хранить тайну?
Робин долго не отводила глаз от Феи, затем наконец кивнула:
— Если пожелаешь.
Сирокко тоже кивнула и немного расслабилась.
— Многого я тебе не скажу. Просто это следовало проделать. Обычно я применяла другой метод. Он не так надежен и далеко не так прост. — В тазах у нее на мгновение мелькнула жуткая боль. Она отвела взгляд, затем снова повернулась к Робин. — Как-нибудь расспроси об этом Конела. Но только дождись, пока он хорошенько напьется.
— Ты думала, я шпионю для Геи?
— Я обязана была предположить, что такое возможно. Разве ты сама мота быть уверена в обратном?
Робин уже собиралась испустить негодующее «конечно могла», но вовремя остановилась. И вспомнила про «капсулы времени», про непорочные зачатия. Гея давным-давно ее коснулась. Гея спланировала ее семью.
— Неужели ей все-все доступно?
— Ей очень хотелось бы тебя в этом убедить. Впрочем — да, почти все. Пока что ты даже понятия не имеешь, как скверно это бывает.
— И ты бы меня убила?
— Да.
Робин подумала, что ей полагается обозлиться, но почему-то не обозлилась. Наоборот — на нее снизошел какой-то странный покой. Ведь если бы Гея и впрямь вложила в ее тело какую-то хитрую ловушку, то…
— А как насчет Искры? — вдруг спросила она.
— Ну вот, ты уже начинаешь проявлять полезную паранойю, — кивая, похвалила Сирокко. — Хотя до меня тебе еще далеко. Искру я уже проверила несколько часов назад. Я подумала, что будет уместно — учитывая ее темперамент, — чтобы она этого не помнила. Я велела ей забыть, и она забыла.
— А Адам?
— Невинен как дитя, — с улыбкой ответил Крис. Робин улыбнулась в ответ, припомнив, как тепло относились они друг к другу много лет назад. Она даже готова была простить ему его шерсть — пусть даже на время. Затем она впервые оглядела окрестности и нахмурилась.
— Что это за место? — спросила она.
— Источник молодости, — ответила Сирокко.
Некогда в Гее было двенадцать источников. Затем тот, что в Океане, пропал во время Бунта. Тот, что в Тейе, ушел глубоко под лед, а источники в Мнемосине и Тефиде скрылись в толще песка. Из оставшихся восьми семь были резко перекрыты в один и тот же день двадцать лет назад — в тот самый день, что увидел смерть первого воплощения Геи и дождь соборов с небес.
Но над Дионисом Гея была не властна, ибо центральный мозг этого региона был мертв. Гея никак не могла повлиять на эти земли. Она лишь мота послать сюда свое воинство и превратить Беллинзону в кромешный ад, но более тонкие функции были ей недоступны.
Несмотря на это, Дионис на удивление процветал. Сирокко полагала, что тут могли приложить свою руку гномы. Так или иначе, флора продолжала расти, воды течь, а воздух циркулировать.
И источник по-прежнему действовал.
Именно источник был первопричиной того, почему Крис построил «Смокинг-клуб» именно в этих краях. Он сам нуждался в этом не меньше Сирокко. Это была хорошая мысль быть поближе к источнику и не спускать с него глаз.
— Откуда мне знать, что он мне не повредит? — поинтересовалась Робин.
— Об этом и думать нечего, — ответила Сирокко.
— Да, я знаю, ты говорила, но… откуда тебе знать? Может, тут фокус. Может на тебе рука Геи.
— Если так, тебе уже крышка, — заметила Сирокко. — Ты уже сказала, что мне доверяешь. Так либо доверяешь, либо нет.
— Доверяю. На уровне эмоций.
— Только так и может быть. Логика тут ни при чем. Нет логического способа доказать, что Гея мной не руководит.
— Знаю. Извини. Я немного нервничаю.
— Не надо. Просто разденься.
Сирокко отвернулась, чувствуя, что Робин так же нервничает насчет раздевания, как и насчет всего остального. Она даже решила отослать Криса и пригласить его позже. Но затем, повернувшись и увидев, как Робин вылезает из штанов, поняла, что Крис тут ни при чем. Сирокко отчаянно надеялась, что у нее ничего не выразилось на лице, но в горле неотвратимо застрял комок внезапной жалости.
Вид голая Робин имела очень жалкий. Она и так выглядела бы достаточно жалко, но для той, кто видел ее в блеске славы, это зрелище просто разрывало сердце.
Все татуировки сильно выцвели. Сирокко уже видела Глаз и Пентакль на голове, а также часть змеи на предплечье. Какие же они у девятнадцатилетней Робин были яркие и красочные! А теперь они выглядели мутными; на пепельно-сером рисунке едва виднелись тускло-красные и грязно-зеленые краски. Четвертая татуировка — змея вокруг ноги — мало чем отличалась от остальных. Но пятая была совсем исковеркана.
Невелика потеря для мира искусства, подумала Сирокко, но все равно страшное издевательство. Робин очень рано узнала о том, что все ее дети получат тот же недуг, который был у нее и избавляться от которого она явилась в Гею. И в порыве юношеской бравады сделала у себя на животе чудовищный рисунок. Рисунок этот изображал жуткого монстра, который прорывался из-под ее кожи — пытался пробиться из матки во внешний мир с помощью клыков и когтей.
— Искра оказалась слишком велика, — скорбно пояснила Робин, потирая шрам, от которого татуировка казалась еще уродливей. — Мне пришлось сделать кесарево сечение. — Она стояла с поникшими плечами, пытаясь как бы случайно сцепить руки на животе. Кожа ее была бледной, а волосы безжизненными. Лицо покрывали морщины, и даже зубы выглядели скверно. Робин давно махнула на себя рукой. Одно дело — старение; здесь же было нечто совсем иное.
— Ничего, — пообещала Сирокко. — Все скоро наладится.
Она вошла в воду и протянула подруге руку.
Робин и не предполагала, что вода бывает такой горячей. Но странное дело — жар чувствовался, однако ожогов не было и в помине.
Входили они не спеша. Вначале погрузились по лодыжки, затем по колени, затем помедлили, прежде чем войти по бедра. Крис был по одну сторону от Робин, Сирокко по другую. Все трое держались за руки.
Вода — если это была вода — имела сладковатый запах, а цветом и консистенцией напоминала мед. Нет, подумала Робин, на сироп это не похоже. Скорее что-то вроде нектара.
Войдя по талию, Робин невольно охнула. Жидкость просачивалась в ее нутро. Чувство было такое, будто ее вагину и кишечник наполняет прекрасное масло. Казалось, Робин должна была бы чувствовать отвращение, но голая правда заключалась в том, что как раз этого она не ощущала. Все казалось восхитительным. Ничего подобного Робин никогда не испытывала. Тело ее подрагивало, а колени слабели. Сирокко ее поддерживала. Вода уже доходила ведьме до груди.
Робин расслабилась в руках Сирокко, а Фея тем временем говорила, что делать. Закрыв глаза, Робин почувствовала, как рука зажимает ей ноздри, — и погрузилась в воду.
Все было как во сне. Не хотелось вообще выходить наружу. Потребность сделать вдох постепенно нарастала, но в тот самый миг, когда потребность эта сделалась слишком сильной, Робин почувствовала, как губы Сирокко прижались к ее губам, и она втянула в себя дыхание Феи. Потом медленно выпустила.
Так продолжалось долго. Робин не считала, сколько раз, но точно знала, что долго. Затем подводные поцелуи прекратились. Робин снова ощутила, как нарастает потребность вдохнуть. Сирокко сказала ей, что делать, но Робин все еще была немного напугана. Неужели она должна до такой степени довериться Фее?
А почему бы и нет? Робин почувствовала, как рука отпускает ее ноздри. Горячий нектар сразу туда проник. Она открыла рот. Воздух забулькал наружу, а влага потекла внутрь.
Пока наполнялись легкие, Робин испытала несколько спазмов и попыталась выкашлять остатки воздуха. Она билась, но ее крепко держали. А потом снова наступило спокойствие.
Сирокко почти пол-оборота держала Робин в воде, затем вынесла на берег и положила рядом с Адамом, который все еще спал. Крис достал полотенце, и Сирокко принялась вытирать маленькую ведьму. Золотистая влага капала у Робин изо рта. Сирокко похлопала ее по спине — и Робин снова задышала, выплюнув из горла последние два-три литра. Кожа ее стала коричневой и такой горячей, что нельзя было дотронуться.
— Давай теперь ты, — сказал Крис, беря полотенце. — Я о ней позабочусь.
Кивнув, Сирокко вошла в бассейн. Мгновение — и она уже плавала под самой поверхностью. Когда через пол-оборота она вынырнула, ее длинные волосы — мокрые, прилипшие к плечам, — были уже не седые, а блестяще-черные.
Крис купался дольше всех. Вынырнув, он оказался на пару сантиметров выше, а его лицо слегка изменилось.
Сирокко снова ввела Робин в легкий транс, и Крис поднял ее вместе с Адамом на руки. Оглянувшись через плечо на Сирокко, гигант понес Робин назад в «Смокинг-клуб».

Эпизод пятый

Лютер вышагивал по пристаням Беллинзоны — безлюдным, как пыльные улицы западного городка в фильме «В самый полдень», с Гарри Купером в главной роли. Возможно, ум его и усматривал такую аналогию, тем более что он совсем недавно посмотрел этот фильм в Преисподней.
На Гарри Купера Лютер был, мягко говоря, не похож. Скорее он походил на чудовище Франкенштейна после трехдневного пьянства и автомобильной аварии. Едва ли не вся левая сторона его физиономии отсутствовала, выставляя напоказ кусок челюсти и обломки зубов, а также часть сосцевидного отростка и пустую глазницу. В зазубренной трещине виднелась зеленоватая субстанция мозга — причем создавалось впечатление, будто ее, вытекшую оттуда, торопливо запихали назад. Единственный оставшийся глаз был черной дырой в красном море, пылающей праведным гневом. Швы окольцовывали шею Лютера; причем не шрамы, а именно толстые нити, впившиеся в кожу. Если удалить их, голова просто отвалится.
Все тело Лютера, за исключением рук, скрывалось под грязной черной сутаной. Руки сплошь были покрыты стигматами, откуда сочились кровь и гной. Одна нога была короче другой. Это, впрочем, было не уродством, а простой механической неувязкой; раньше нога эта принадлежала одной монахине. Несообразность ног, однако, гордой поступи Лютера не замедляла.
Прятаться не было нужды, да Лютер и не пытался. Даже в лучшие времена такое для него и его банды было крайне затруднительно. Запах и самого-то Лютера был, мягко говоря, не из приятных, но аромат его апостолов за пятьдесят шагов ошарашил бы любого борова. Даже люди, с их почти атрофированным нюхом, обычно чувствовали Лютера раньше, чем он появлялся в их поле зрения. Порой срабатывал подход с подветренной стороны, но в последнее время беллинзонцы, казалось, развили по отношению к жрецам шестое чувство.
Следом тащились двенадцать его апостолов. По сравнению с ними Лютер был просто красавцем.
Все они представляли из себя всего-навсего зомби, однако Лютер прежде был Артуром Лундквистом, пастором Американской Объединенной Лютеранской церкви в Урбане, что в штате Иллинойс. Урбану давно разрушили — как, впрочем, и большую часть тела пастора Артура Лундквиста. Клочки и кусочки его раньше принадлежали совсем другим людям — Гея собирала своих жрецов из подручных материалов. Время от времени случайная мысль о доме мелькала в его мрачном мозгу — мысль о жене и двоих ребятишках. Она мучила его и делала еще более ревностным в Господнем служении. Через мозг Лютера также проходили воздушные массы — результат пистолетного выстрела — что обеспечивало его весьма узнаваемой улыбкой и манерой разговаривать. Это также его мучило.
Лютер домаршировал до зоны смерти, что вела в Феминистский квартал. Единственный глаз его обозревал воздвигнутые впереди фортификации. Никого из женщин он не увидел, но не сомневался, что они там — и следят за ним. Всем своим видом Лютер демонстрировал вызов и презрение, гордо выпятив грудь и уперев руки в бока.
— Врагини Господни! — выкрикнул он — или по крайней мере попытался. Без левой щеки ему трудно было произнести любой звук, для которого требовались губы. «Врагини» поэтому скорее звучали как «вагины».
— Я Лютел! Я ждешь хо Гошходней воле! Стрела со свистом ударила его в грудь. Все, кроме оперения, оказалось в ребрах у посланца Господней воли. Лютер даже не потрудился обломать стрелу, как и не оторвал рук от бедер.
Одна феминистка с факелом в руках поспешила к мосту. Факел она бросила в масло, разлитое там при первом слухе о появлении Лютера и его банды в Беллинзоне. Между Лютером и Кварталом взметнулась стена огня. Женщина поспешила обратно в укрытие.
— Дитя выло хлинешено в шие хешто вного… нешколько овелотов на-жад. Вагине хотьевно шие дитя. Вагиня щедло вождашт той, котолая укажет, где найти то дитя. Выходите, выходите шуда, ищите вилошти Вагини!
Но никто к «вилошти Вагини» интереса не проявил. Лютер ничего другого и не ожидал, но такое отношение все равно его разъярило. Он взвыл. Потом принялся выкрикивать в сторону горящего моста непристойности, вертеться волчком и топать ногой — той, что подлиннее, — по доскам пристани. Вскоре из его глаза потекла кровь, а из развороченного лица — смесь слюны с черной мокротой. Перед его сутаны потемнел у бедер. Сила была возложена на него, и сила эта все нарастала. Он рухнул на колени, простер руки к небесам и запел:
Белая тхел-хел-дыня шутъ Вог наш!
Щит и веч хлаведныя;
Хлеломит он угнетателя жежл
И оделжит хаведы хлавныя!
Стих за стихом лишенный музыкального слуха жрец выкрикивал гимн бессвязным, шепелявым басом, а там, где не помнил слов, — просто дико ревел. Слова, впрочем, ничего здесь не значили. Значила сила, и Лютер чувствовал ее на себе, как бывало несколько раз после его воскрешения. Он вытянулся в струнку, вспомнив те дни, когда читал проповеди с кафедры. В те дни он был едва ли не громовержцем — и все же ничего похожего на сегодняшнее не случалось.
Гея будет им горда. Позади Лютера зашевелились даже изъеденные червями зомби. Скулили, словно пытаясь запеть. Их вялые языки свешивались из жутких пастей и переваливались из стороны в сторону, когда покачивались их тела.
И вот она вышла, единственная феминистка — встала и отбросила оружие. Улыбка ее была просто бессмысленной дырой на лице, а глаза горели как у безумной.
Феминистки завизжали. Они начали орать еще когда Лютер завел свой тошнотворный гимн, а теперь удвоили усилия. Кричали они не от страха — хотя каждая была напугана до глубины души. Нет — просто такая тактика помогала отвести Силу. Раздавалась какая-то многоголосая, поразительная песнь, на манер, наверное, тех, что исполняли арабские воительницы или плакальщицы. Многие заткнули себе уши воском или ватой, желая защититься по примеру спутников Одиссея. Лютер только расхохотался, зная, что это ошибка. С заткнутыми ушами женщины становились еще уязвимее, ибо так они не слышали общего вопля — этого звука солидарности, служившего единственной защитой против Лютера и ему подобных.
Женщина шла вперед. Стрела последовала за ней, но рука лучницы слишком дрожала, чтобы направить ее в цель. Промах, еще один. Третья погрузилась в спину женщины. Та задрожала, но продолжала идти.
Феминистки стреляли не из презрения и не потому, что считали свою сестру предательницей. Нет, слишком хорошо они знали, как Сила Лютера способна затуманивать женские головы. И стреляли просто потому, что смерть в данном случае была для женщины милосердной альтернативой.
Жловный влаг вледитъ нав хоклялся,
Вот шо штлахов
и дохлештъю вштает он на витву.
Нет на Жевле еву лавного!
Женщина шла прямо в огонь.
Еще две стрелы вонзились в нее. Она упала на четвереньки, и волосы ее вспыхнули, словно сухой трут. Обугливаясь на глазах, женщина продолжала ползти. Ничего не видя и не слыша, она попыталась подняться на ноги, но горящая доска сломалась под ней. Женщина упала навзничь и скатилась с моста в смрадную воду.
Феминистки вырвались из своих укрытий и ринулись вперед, закрывая лица от жара пламени и мерзкого вида проповедника. Некоторые делали Лютеру рога, что еще больше его позабавило. Неужто они и впрямь думают, что, если они выставят вперед мизинец и указательный палец, это их защитит?
Зацепив тело своей сестры веревкой, они вытащили его на пристань. Женщина была еще жива, но, даже будь она мертва, сестры бросились бы за ней с еще большим рвением. Теперь она могла умереть и имела шанс остаться мертвой.
— Вог ваш хокалает! — выкрикнул Лютер, затем повернулся к своему воинству — Андрей! Иоанн! Фаддей! Фил… Иуда! — Пятерка зомби выступила вперед, включая Филиппа, чье смутное сознание не позволяло решить, вызвали его все-таки или нет. Лютер раздраженно махнул ему, делая знак отступить. Именно этим четырем Лютер всегда доверял ответственные задания, и причина секрета не составляла. В именах всех прочих присутствовала буквы «Б», «М» или «П». «Ф» и «Р» Лютер еще кое-как выговаривал. Имена же двух третей его учеников оказывались для него непроизносимыми скороговорками.
— Наштухайте на невелных, — приказал он им. — Ходавите глешников! «В хлавенеющем огне швелшитца отвщение не хожнавшив Вога и не хоколяющився влаговештвованию Гошхода нашего!» Второе Фешшало-никийцам! Один! Вошевь! Вхелед, вой ученики!
Лютер смотрел, как все четверо идут в огонь. С ними все кончено, однако вначале они нанесут некоторый вред. Апостолы уже ощетинились стрелами, на которые не обращали ни малейшего внимания, — как и на то, что горят. Какое это имело значение, раз они уже были мертвы?
Бывший пастор Лундквист отвернулся от этого зрелища. Боли он уже не чувствовал и ничего похожего на сомнение тоже, но порой в него закрадывалось странное подозрение, заставлявшее его шарить в потемках своей души. Примерно так мог шарить в потемках слепой, глухой и четвертованный. Прежде всего Лютера тревожило, что от него к своему разрушению уходит Иуда. Пожалуй, это был уже двадцатый потерянный им «Иуда». Что-то всегда заставляло Лютера выбирать Иудами самых крупных, сильных и менее разложившихся рекрутов. Что, он не знал.
Было и что-то еще. Как ни пытался, Лютер не мог извлечь из себя даже самое туманное представление, кто такие фессалоникийцы.
Лишь привычка вывела Лютера в предместья города — к тропе, что уходила к старому кладбищу. Он не ожидал ничего найти.
Но ему повезло.
Там оказались шесть погребальных костров, которые еще предстояло возжечь, — и даже недавно взрытая почва. Приближение Лютера очевидно отпугнуло могильщиков, которые намеревались сжечь трупы. А разве можно здесь было кого-нибудь по-настоящему схоронить?
Две вещи, по поводу которых в Беллинзоне соглашались почти все, были смерть и безумие. Безумных оставляли в покое, пока они не буйствовали. А мертвецов поскорей сжигали. Перед лицом смерти преобладало перемирие — единственный пример общности духа, когда-либо проявлявшийся в Беллинзоне. Все помогали доставлять мертвецов на кладбище, где их сжигали по обычаю, взятому у живших на берегах Ганга индусов.
Так было не всегда. В городе, где девяносто процентов жителей никаких родственников не имели, трупы просто игнорировали. Они могли гнить сутками, пока кого-нибудь не охватывало такое отвращение, что он пинком сбрасывал тело в воду и позволял ему утонуть.
Но затем трупы начали всплывать, лезть через борта лодок и таиться в укромных уголках. Тогда бдительные и феминистки организовали похоронные ритуалы.
Погребение ничего хорошего не принесло. Мертвецы выползали из могил. Единственным верным методом стала кремация.
— Но для этого нужно шпелва лажжечь огонь, — принялся зубоскалить Лютер. — Плинешыте вне тела, — приказал он оставшимся апостолам. Порывшись в грязи, Варфоломей и Симон Петр явились с расчлененным трупом. Кто-то, похоже, решил, что сможет так поломать систему воскрешения, но Лютеру лучше было знать. Даже такое во власти всемогущей Госпожи.
Трупы оказались самые что ни на есть свежие, не считая одного, пролежавшего уже пару суток. Один был в белом саване — богатей, учитывая цены на ткань в Беллинзоне. Остальных оставили голыми. Распоров ткань на физиономии богатея, Лютер сразу понял, что это Иуда Искариот.
Он ввел себя в легкое исступление. Оно и близко не походило на то священное буйство, что он обрушил на феминисток; воскрешение было делом обычным, вроде раздачи облаток. Приведя себя в нужное состояние, Лютер опустился на колени и по очереди поцеловал каждую пару холодных губ. Ему пришлось подождать, пока Петр сложит из кусков последнёго.
Через считанные минуты трупы начали открывать глаза. Апостолы помогали им встать на ноги, а Лютер тем временем наблюдал за процессом зорким оком старшины роты. Черная женщина будет Фаддеем, решил он. А тот китаец станет отличным Иоанном. Имена Лютер присваивал, не обращая ни малейшего внимания на пол. Через несколько недель его так или иначе будет чертовски нелегко определить.
Семь новых зомби были слабы и неустойчивы. Понадобится десять-двадцать оборотов, чтобы они смогли набрать полную мощь. У расчлененного, конечно, на это уйдет больше времени. Лютер отнесет его в леса и оставит там с двумя другими, которые пока не понадобятся. В конце концов они вместе доберутся до Преисподней. Лютер всегда путешествовал именно с Двенадцатью.
У берега реки Лютер преклонил колена в молитве.
Добро, зло — все это уже больших различий не имело. Лютер мог испытывать и гнев, и ненависть, и религиозный экстаз, который сильно смахивал и на гнев, и на ненависть. То, что Лютер понимал как благо, было соединением с Богиней. То есть молитвой.
Лютер нечасто это делал. Богиня была женщина занятая и не любила, когда ее отвлекали по пустякам. Просто не добиться ее ответа было уже достаточно мучительно. Но Ее упрек мог бросить Лютера на землю, будто какую-нибудь букашку. Однако сегодня Она слушала, и Она отвечала. Лютер узнал, где ребенок. Поднявшись на ноги, он собрал свое воинство и дал приказ выступать.
Он только надеялся, что эта сукина дочь Кали не поспеет к «Смокинг-клубу» раньше него.

Эпизод шестой

После купания в источнике Сирокко почувствовала усталость. Так бывало не всегда. Когда она была моложе, купание наполняло ее такой энергией, что это бывало едва ли не мучительно. Два-три дня она не нуждалась в пище. Крис говорил, что у него до сих пор так. Ну да, ему всего-навсего сорок девять. Так же, наверное, будет и с Робин. Но в последние лет пятьдесят Сирокко после омоложения требовалось немного полежать.
Делала она это не у источника, соблюдая известный «принцип водопоя». В Дионис могли прийти враги. Они могли прийти к источнику, зная, что Сирокко каждые три килооборота приходится его посещать.
Так что она отправлялась к одному уединенному озерцу примерно в пяти милях от «Смокинг-клуба». Там был пляж черного песка, теплого и мелкого как пудра.
С удовольствием потянувшись, Сирокко подложила под голову рюкзак и задремала.
Искра заметила их, когда они показались на мосту. Какое-то время она не понимала, кто идет рука об руку со здоровенным волосатым мужчиной, хотя на самом деле сомнений тут быть не могло. Робин: была в одних шортах, и татуировки, придававшие ее телу уникальность, так и бросались в глаза. Змеи казались почти живыми. Робин светилась такими яркими красками, какие Искра знала только по фотографиям ее матери в юности. Пожалуй, краски даже стали еще ярче. Золотистые фрагменты, казалось, сияли, а красные, лиловые, зеленые и желтые переливались будто редкие самоцветы. Маленькая ведьма выглядела как коричневое пасхальное яичко.
Коричневое?
Искра посмотрела снова. Нет, точно — у Робин откуда-то появился загар. И хитрый же фокус при таком хилом солнечном свете! Еще хитрее было заполучить его всего за два часа и при этом не обгореть.
Продолжая наблюдать за другим концом моста, Сирокко Искра так и не приметила. Тоща она вздохнула и направилась вниз по лестнице их встретить.
Еще поразительнее было увидеть эту перемену вблизи. Робин сбросила добрые пять лет. Искра уже начала понимать, что Сирокко и впрямь могучая ведьма, но в такое было просто невозможно поверить. Искру несколько раздражало, что она вовсе не рада увидеть, какой свежей и счастливой выглядит ее мать. У Робин просто нет права быть такой счастливой, когда она, Искра, так несчастна.
Еду уже приготовили, а Сирокко так и не появилась.
Робин и Крис куда-то отправились вместе. Искра поглядела, как они уходят, а потом поспешила к себе в комнату. Некоторое время спустя она снова вышла и спустилась на кухню. Там не было никого, кроме Змея, который смешивал что-то пахнущее как масло для выпечки в большой чаше. Мельком взглянув на Искру, титанида вернулась к работе.
Тогда Искра пробралась к громадному стеллажу со специями. Сотни банок из дутого стекла содержали листья, порошки, кристаллы и еще некоторые ингредиенты, которые Искра почла за лучшее оставить неназванными. Значительная часть этого добра была гейского происхождения. Проблема заключалась в том, что, хотя Искре точно было известно, что там есть и земные специи, все банки были маркированы на титанидском языке.
Вытаскивая пробки и принюхиваясь, Искра сумела отыскать корень кирказона, затем путем проб и ошибок нечто, по запаху похожее на измельченный экстракт кубеба. Цвет был тот самый, и вкус что надо. Но тут ее поставили в тупик.
— Быть может, я смогу чем-то помочь.
Искра аж подскочила от изумления — что при низкой гравитации не такое малое дело. Она так старалась проигнорировать существование титаниды, что в конце концов про нее забыла.
— Сомневаюсь, — ответила Искра. Почему-то ее озадачивало, что эти инопланетные животные еще и разговаривать умеют. Они претендовали на разумность, но так паршиво с этим справлялись…
— А ты попытайся, — предложил Змей.
— Я просто подумала, нет ли… нет ли тут кардамона.
— Большого или малого?
— Что-что?
— Мы пользуемся двумя разновидностями — большим и…
— Да-да, я знаю. Меньший.
— Тебе нужна сушеная корка или молотые зерна?
— Зерна, зерна! — От возбуждения Искра забыла, что ее все-таки втянули в разговор. Но Змей дал ей банку, из которой она отсыпала немного на листок бумаги и завернула в плотный пакетик. Затем он помог ей найти корицу. От Искры не ускользнуло — Змея явно интересует, что она собирается готовить. Причем в любом случае ее выбор специй он не одобрял.
— Что-нибудь еще?
— Гм… не найдется ли у тебя немного бензоина?
Змей чопорно поджал губы.
— Это добро тебе стоит поискать в аптечке. — Не вызывало сомнений, что его мнение о рецепте Искры упало еще ниже. — Там так и будет написано по-земному — «бензоин». — Тут он сделал паузу, вроде бы собрался задать вопрос, но все-таки вспомнил, что Сирокко предупреждала его в общении с этой женщиной действовать предельно осмотрительно. — Если это имеет значение, — продолжил Змей, — то раствора цианистого калия там нет, зато спирт найти можно.
Искра хотела было сказать, что имела в виду клейкую смолу, а не кристаллы, но раздумала. Выйдя из кухни, она поспешила вверх по лестнице в клетушку, которая, по всей видимости, служила изолятором для больных, буде таковые случатся. Искра уже обнаружила ее и обшарила в поисках других ингредиентов.
Снова оказавшись у себя в комнате, девушка крепко-накрепко заперла дверь, опустила шторы, зажгла свечу и разделась догола. Сидя со скрещенными ногами на полу, она принялась ссыпать порции своих приобретений на металлическую тарелочку, заменявшую ей тигль. Потом добавила воды и размешала все пальцем. Далее, проколов иголкой большой палец, она выдавила немного крови и стала капать ее в ароматную смесь, когда та забулькала над пламенем свечи. Убедившись, что все хорошо размешалось, Искра выдернула у себя три лобковых волоска, опалила их в пламени свечи и добавила в тигль.
От изрядной дозы водки, позаимствованной из шкафа в гостиной, смесь вскоре загорелась голубым пламенем. Искра продолжала ее нагревать, пока не получила несколько унций сероватого порошка. Понюхав продукт, она скривила физиономию. Ладно, много она использовать не станет. Некоторое время она беспокоилась насчет бензоина, а также о том, что рецепт требует не водки, а грибного ликера. Но, в конце концов, это же симпатическая магия, а не подлинное колдовство. Так что должно сойти.
Искра принялась выдергивать еще волоски. Дергала, пока не стало саднить, а потом сплела их вместе и связала в золотистую щеточку. Натянув штаны и рубашку, она выглянула за дверь. Убедившись, что никто не следит, она поспешила по коридору к комнате Сирокко.
Оказавшись внутри, Искра воспользовалась щеточкой, чтобы оставить крошечные мазки порошка на столбиках кровати и под подушкой. Под кроватью она начертала пятигранную фигуру и оставила в центре один лобковый волосок. Затем она вернулась к двери, через каждый метр оставляя на полу микроскопические мазки.
По коридору Искра шла, то и дело макая кисточку в импровизированный тигль и оставляя крошечные пятнышки порошка до самой своей комнаты.
Когда она закрыла дверь, пришлось ненадолго к ней прислониться. Сердце выскакивало из груди, а щеки раскраснелись. Наконец Искра сорвала с себя одежду и прыгнула в постель. Все той же кисточкой она поставила метку между грудей, а затем, бормоча обращение к Великой Матери, сунула ее себе между ног. Девушка поставила тигль на пол у стены, где Робин его не увидит. Наконец, натянув одеяло до самого подбородка, глубоко и судорожно вдохнула.
«Спокойно, сердечко. Твоя возлюбленная придет».
Затем Искра опять выскочила из постели и бросилась к громадному, дивной работы туалетному столику с зеркалом. Там она стала рыться в косметике и с бесконечным прилежанием накрасила лицо, надушилась лучшими своими духами и прыгнула обратно в постель.
Но что, если духи заглушат запах зелья? Что, если Сирокко не по вкусу губная помада? Сама она губы не красила. Она вообще не пользовалась никакой косметикой — и тем не менее женщины красивее Искра в жизни своей не видела.
Рыдая, Искра метнулась по коридору в ванную. Сначала смыла всю косметику, затем вызвала рвоту и освободила желудок в туалете. Спустила воду, почистила зубы и поспешила обратно в постель.
Нет, это точно любовь — иначе откуда такая боль?
Искра и плакала, и стонала, потом разорвала в клочья все простыни — а Сирокко все не шла.
Наконец, ведьма дорыдалась до того, что заснула.

Эпизод седьмой

Во сне Сирокко открыла глаза. Она лежала спиной на мелком черном песке. Голова ее покоилась на рюкзаке. Песок был совершенно сухой, и ее тело тоже. Сирокко раскинула руки, зарылась пальцами в песок, вытянула ноги и почувствовала, как песчинки перетекают под ее ступнями. Затем она стала медленно, с чувством, поводить плечами и бедрами, отчего в песке образовалась сироккообразная ямка в несколько сантиметров глубиной. Наконец она испустила глубокий вздох и полностью расслабилась.
Сирокко чувствовала каждую свою мышцу и каждую свою косточку. Кожа ее была туго натянута, а каждое нервное окончание снова ждало того странного ощущения.
После неопределенного периода сонного времени то ощущение пришло опять. Небольшая ладошка терла левую ногу Сирокко — от верха ступни до колена и снова вниз. Сирокко вполне явственно это чувствовала. Вот пять пальцев, вот сама ладошка. Сильно она не давила, не массировала, но и воздушным касанием это тоже назвать было нельзя. Сирокко не чувствовала тревоги, как это порой бывает во сне. Она видела, как меняются очертания ее кожи в тех местах, где проходит ладонь.
Соски ее отвердели. Закрыв глаза (под веками было не совсем темно), Сирокко прижалась затылком к рюкзаку, оторвала от песка плечи и выгнула спину. Ладонь двинулась вверх, к ее бедру, а другая накрыла грудь, легко пробегая кончиками пальцев по изгибам чашечки. Большой палец коснулся сморщенного соска. Сирокко со вздохом осела на теплый приветливый песок.
И снова открыла глаза. Во сне.
Вокруг стало темнее. В стране неизменного света сумерки, казалось, сгущаются над тихим озером. Сирокко застонала. Ноги ее словно отяжелели, налились кровью; она развела их в стороны, предлагая себя темнеющему небу. Ее бедра, казалось, растут из земли; она поднимала их в самом примитивном движении из всех. Затем снова расслабилась.
Тут один за другим между ее ног появились два следа маленьких ступней. Затем возникли отпечатки коленей. Песок смещался, принимая форму ног, освобождая место для бедра, пока фантом опускался на колени и менял положение. Обе ладони лежали теперь на бедрах Сирокко, нежно прохаживаясь вверх и вниз.
Сирокко снова закрыла глаза — и сразу стала видеть лучше. Призрачные образы озера, дальнего берега, неба пульсировали на фоне внутренней стороны век. Приподнявшись на локтях, она запрокинула голову. Сквозь тонкую кожу Фея видела, как высокие деревья сходятся в небе в одной точке. Само небо было цвета крови. Сирокко согнула ноги и развела колени. И тут же охнула, когда руки стали ее ощупывать. Не открывая глаз, она подняла голову.
Когда Сирокко посмотрела прямо перед собой, то не увидела ничего, кроме сверкающего и эфемерного хаоса собственной радужки. Но стоило ей взглянуть в сторону — предусмотрительно не раскрывая глаз — как меж ее расставленных ног стала видна стоящая на коленях фигура. Это было воплощение кубистской концепции, слоистое существо, существующее сразу со всех сторон, с такими глубинами, которых периферическое сонное зрение Сирокко постичь не могло. Существо из цветного дыма, сплетенное воедино лунными лучами. Сирокко знала, кто это — и не боялась.
Во сне она открыла глаза навстречу почти кромешному мраку.
Призрак стоял на коленях. Сирокко чувствовала, как руки опускаются к ее бедрам и расходятся по животу, видела, как опускается все ниже лицо ее призрачной любовницы, ощущала касание длинных волос, испытывала легкую щекотку от теплого дыхания. Последовал нежный поцелуй, затем более настойчивый. Рот и вульва раскрылись одинаково жадно, язык проник внутрь, а руки скользнули под ягодицы — сжать их и приподнять над податливым песком.
На мгновение Сирокко была словно парализована. Она запрокинула голову, рот раскрылся, но оттуда не вышло ни звука. Когда ей наконец удалось со всхлипом вздохнуть, выдох прозвучал стоном, в конце которого шепотом было произнесено одно-единственное слово:
— …Габи…
Теперь кругом царил‘кромешный мрак. Сирокко потянулась вниз и пробежала руками по густым волосам, по шее Габи, по ее плечам. Она сжала старую подругу ногами, и Габи целовала живот Сирокко, ее груди и шею. Сирокко чувствовала, как на нее давит чудесная знакомая тяжесть. Руки ее жадно ощупывали восхитительную твердость тела Габи. Фея услышала ее дыхание у самого уха, узнала особый, принадлежащий только Габи аромат. И заплакала.
Во сне Сирокко снова закрыла глаза.
Она увидела слезы в глазах у Габи и улыбку на ее губах. Они поцеловались. Черные как вороново крыло волосы Габи скрыли их лица.
Сирокко открыла глаза. Уже светало. Габи все еще лежала на ней. Они обменивались каким-то невнятным воркованием, пока мутные сумерки, окутывавшие землю, рассеивались. Наконец Сирокко увидела любимое лицо. И поцеловала его. Габи тихо рассмеялась. Затем, упершись ладонями в песок, поднялась на колени и оседлала Сирокко. Потом она встала на ноги, протянула Сирокко руку и потянула ее за собой. Сирокко пришлось поднатужиться, чтобы встать. Когда же она наконец поднялась, Габи развернула ее и указала вниз. Внизу Сирокко увидела свое собственное неподвижное тело, развалившееся на песке.
— Я умерла? — спросила она. Вопрос этот показался ей не очень важным.
— Нет, любимая. Я не ангел смерти. Иди со мной. — Габи обняла Сирокко, и они пошли по берегу.
Во сне они разговаривали. Но при этом они не пользовались полными фразами, понимая друг друга с полуслова. Старые боли, старые радости всплывали наружу, поднимались под желтое небо Япета, оплакивались и осмеивались, а затем аккуратно укладывались на место. Они говорили о событиях столетней давности, но умалчивали о том, что случилось в последние двадцать лет. Этих двух десятилетий для старых подруг не существовало.
Наконец Габи пришло время уходить. Сирокко заметила, что ноги ее подруги уже не касаются земли. Она попыталась ее удержать, но малышка продолжала уплывать в небо. К тому же, как часто бывает во сне, все движения Сирокко были слишком замедленными, и она ничего не могла предотвратить. Сирокко охватила тоска. Она немного поплакала, стоя под светлеющим небом.
Пора просыпаться, подумала она.
Когда ничего не случилось, Сирокко посмотрела на пляж. Туда, где она стояла, усталая и обескураженная, вели две дорожки следов.
Сирокко зажмурилась и отвесила себе пару пощечин. Когда она снова открыла глаза, то никаких изменений не обнаружила. Тогда Фея побрела назад вдоль водной кромки.
По пути она разглядывала свои босые ноги. Они делали новые отпечатки рядом с теми, что вели в обратную сторону. «Где не побывал Вуузль», — подумала она — и не смогла вспомнить, откуда это. Да, Сирокко, старость не радость.
Тело ее оказалось невдалеке от воды — там, где песок был сух и так мелок, что хоть прямо в песочные часы насыпай. Оно лежало, пристроив голову на рюкзаке и сложив руки на животе, а ноги были вытянуты и скрещены в лодыжках. Сирокко опустилась на колени и нагнулась поближе. Оно ровно и медленно дышало.
Тогда она отвернулась от тела и взглянула на… на себя. На ту плоть, в которой жила. Она казалась совершенно знакомой. Сирокко коснулась себя, вытянула руку и попыталась сквозь нее посмотреть. Не вышло. Тогда она ущипнула себя за ляжку. Ляжка покраснела.
Некоторое время спустя Сирокко коснулась того, другого тела у предплечья. Тело было чужое, не свое. Такое будничное раздвоение — но с малоприятным поворотом. Что, если тело сядет и захочет поговорить?
Нет, определенно пора просыпаться, решила Сирокко.
Или засыпать.
Сирокко призвала на помощь весь свой опыт — и где-то на задворках ее сознания заворошилось некое невербальное понятие. Даже не стоило пытаться это осмыслить. Порой в Гее иного отношения к жизни и быть не могло. Всякое здесь случалось. И не все поддавалось объяснению.
И Сирокко позволила своему инстинкту взять верх. Ни о чем не думая, она закрыла глаза и повалилась вперед, поворачиваясь при падении. Она почувствовала краткое прикосновение чужой кожи, своеобразное, но довольно приятное ощущение наполненности — вроде как при беременности — и покатилась по песку. Потом открыла глаза и села. Одна.
Следы на песке никуда не делись. Две дорожки вели от нее, одна назад.
Поднявшись на четвереньки, Сирокко поползла к воде — к более влажному и плотному песку. Выбрала один из меньших следов — резко рельефный, отпечатки всех пяти пальцев ясно были видны — и слегка коснулась углублений. Затем передвинулась к следующему и буквально сунула в него нос. От следа исходил вполне отчетливый запах Габи. Отпечатки более крупных ступней никак не пахли. Так с ее собственными следами всегда и бывало. Обоняние Сирокко — хотя и нечеловечески острое — не могло различить запах ее следа в неизменно присутствующем аромате ее самой.
Она могла бы размышлять об этом и дальше, но вдруг почуяла нечто совсем иное, весьма далекое. Почуяла безошибочно. Прихватив рюкзак, Сирокко на всех парах помчалась к «Смокинг-клубу».

Эпизод восьмой

Робин болтала едва ли не целый оборот. Крис этого ждал, и потому не обращал внимания. Маленькая ведьма буквально неслась на волне омоложения. Отчасти ее восторг имел химическое происхождение. То был результат действия магических веществ, что все еще струились в ее теле, входя в каждую клетку и производя там изменения. Отчасти же восторг был психологическим и вполне понятным. Робин теперь выглядела на пять лет моложе, а чувствовала себя так, как никогда за последние лет десять. Результат купания в источнике несколько напоминал действие амфетаминов, а отчасти — маниакально-депрессивный психоз. Сначала ты на вершине Гималаев и в блаженном восторге, затем следует резкий спад. Счастье еще, что спады бывают такими краткими. Крис хорошо это помнил.
Его это уже не так возбуждало. После визита к источнику он чувствовал себя почти так же хорошо, как и раньше, но чувство это длилось недолго, а оборотов через пять сменялось болью. Крис уже чувствовал, как она струится вдоль по позвоночнику и бьется у висков.
— Робин выболтала большую часть истории своей жизни, не в силах усидеть на месте — то и дело расхаживая по пятигранной комнате, которую он построил и усеял воспоминаниями о ней. Крис просто сидел за столом в центре комнаты, кивая в нужных местах, вставляя из вежливости уклончивые замечания. При этом он не отрывал взгляда от стоявшей перед ним единственной свечи.
В конце концов Робин сбросила напряжение. Усевшись на высокий стул напротив Криса, она уперла локти в стол, глядя на свечу глазами, сверкавшими ярче пламени. Постепенно дыхание ее успокоилось, и Робин перевела пристальный взгляд со свечи на Криса.
Она словно впервые его заметила. После нескольких попыток заговорить Робин наконец это удалось.
— Извини, — сказала она.
— Не за что. Приятно видеть у кого-то такой восторг. И раз уж ты обычно держишь рот на замке, это позволило мне избежать многих расспросов.
— Великая Матерь, да я же совсем заболталась, правда? Похоже, я просто не могла остановиться, должна была тебе рассказать…
— Знаю-знаю.
— Крис, это так… так волшебно! — Робин взглянула на свою руку — на вновь сияющую там татуировку. В сотый раз она недоверчиво потерла кожу, и на лице ее отразились остатки страха, что татуировка сотрется.
Крис взял в руку оплывающую свечу и задумчиво покрутил ее, наблюдая, как со всех сторон капает воск.
— Да, это замечательно, — согласился он. — Там одно из немногих мест, куда Гее не дотянуться. Когда туда попадаешь, начинаешь понимать, каким же чертовски замечательным было давным-давно это колесо.
Склонив голову набок, Робин посмотрела на Криса. А он не смог на нее взглянуть.
— Ладно, — сказала она. — Ты попросил меня прийти сюда, чтобы что-то обсудить. Речь шла о каком-то предложении. Не хочешь ли теперь сказать, в чем оно заключается?
Крис снова грустно посмотрел на свечу. Он знал, что Робин ценит прямоту и занервничает, если он станет медлить и дальше, но никак не мог начать.
— Скажи, Робин, какие у тебя планы?
— В каком смысле?
— Где ты собираешься остаться? Что будешь делать?
Робин, похоже, изумилась, затем еще раз оглядела безумную комнату, построенную Крисом.
— Боюсь, я об этом не думала. Этот парень, Конел, сказал, что ничего страшного, если мы тут на какое-то время задержимся, так что…
— Никаких проблем. Пойми, Робин, это место принадлежит всем моим друзьям. Я буду счастлив, если оно станет твоим домом. Навсегда.
В благодарном взгляде Робин проскользнула настороженность.
— Я ценю это, Крис. Чудесно будет немного здесь пожить и во всем разобраться.
Вздохнув, Крис наконец посмотрел прямо в глаза Робин:
— Хотел бы я попросить тебя об этом прямо сейчас. И надеюсь, ты подумаешь, прежде чем ответить. Еще надеюсь, ты будешь откровенна.
— Все в порядке. Валяй.
— Мне нужен Адам.
Лицо Робин окаменело.
— Что ты сейчас чувствуешь? — спросил Крис.
— Гнев, — ровным тоном проговорила она.
— А раньше? До того, как на тебя это обрушилось?
— Радость, — ответила она и встала.
Подойдя к медной копии самой себя на дальней стене, Робин медленно провела по ней рукой. Потом оглянулась на Криса:
— По-твоему, я плохая мать?
— Я тебя уже двадцать лет не видел. Не знаю. Но я вижу Искру и знаю, что для нее ты хорошая мать.
— А для Адама я, по-твоему, хорошая мать?
— Думаю, ты пытаешься ею быть, и это разрывает тебе сердце.
Робин вернулась к столу, вытащила стул и уселась на него задом наперед. Потом сложила руки на столе и посмотрела на Криса.
— Ты хороший, Крис, но не идеальный. Я рассказывала тебе, что чуть не убила его, когда родила. Возможно, тебе будет трудно это понять. Если бы я и правда его убила… убийцей я бы себя не почувствовала. Я просто сделала бы то, что полагалось. А когда я оставила ему жизнь, то разрушила себя политически, социально… да почти во всех отношениях. И прошу тебя поверить — все это на мое решение не повлияло.
— Я верю. Мнение других тебя всегда мало волновало.
Робин усмехнулась — и на миг стала девятнадцатилетней.
— Вот за это спасибо. И все же какое-то время мнения сестер были крайне для меня важны. Наверное, ты плохо меня знал. Но, когда он вышел из моей утробы на воздух, я хорошенько на себя посмотрела. И до сих пор постоянно это делаю.
— Ты его любишь?
— Нет. Я чувствую к нему сильнейшую привязанность. И умру, защищая его. Мои чувства к нему… «двойственны», Крис, — нет, не то слово. Быть может, я все-таки его люблю. — Она снова вздохнула. — Но он не разрывает мне сердце. Я примирилась с ним и в нашей общей судьбе буду ему хорошей матерью.
— Никогда в этом не сомневался.
Робин нахмурилась, затем пригладила волосы:
— Тогда я просто не понимаю.
— Робин, я вовсе не собирался его спасать, потому что даже представить себе не мог, что он в этом нуждается. — Лицо его ненадолго помрачнело. — Признаюсь, меня тревожит Искра.
— Она сама чуть его не убила.
— Это меня не удивляет. Она очень похожа на тебя в том же возрасте.
— Я была подлее. Разница между мной и Искрой в том, что я бы его все-таки убила. А она — нет. Не убила же она его просто потому, что на самом деле и не хотела. Искра специально выбрала такое время, когда я точно ее застану. Она просто показывала мне свою боль и проверяла, действительно ли я ее остановлю.
— Думаешь, теперь она для него не представляет угрозы?
— Абсолютно уверена. Искра дала слово. А ты же помнишь, как для меня важна была клятва? Нет, у меня точно кишка была тонка по сравнению с нею. — Потянувшись к свече в центре стола, Робин сдвинула ее на край. — Может, ты все-таки скажешь, почему он тебе так нужен?
— Потому что я его отец. — Крис перевел дыхание. — Я исхожу из незнания. Мне неизвестно, что представляет собой семья на Ковене. Я не знаю, как это бывает, когда кругом одни женщины. Вы вступаете в браки? Сколько у ребенка родительниц? Две?
Робин немного подумала, затем скривилась:
— Давным-давно я говорила об этом с Габи, и она рассказала мне про гетеросексуальные обычаи. В конце концов я пришла к выводу, что два жизненных стиля не так уж и различны. Примерно тридцать-сорок процентов из нас составляют пары, и все у них бывает нормально. Около десяти процентов полностью отделяют сексуальную жизнь от семейной, имеют случайных или периодических любовниц и этим довольствуются.
— Родители-одиночки, — задумчиво произнес Крис. — Там, где я жил, уровень разводов держался где-то на семидесяти пяти процентах. Но я говорю о моем воспитании, моих представлениях о… о том, что хорошо и что плохо. А представления эти подсказывают мне, что отец несет ответственность за своих детей.
— Как тогда насчет Искры? Она тоже твоя дочь.
— Я боялся этого вопроса. Она уже не ребенок. Но она по-прежнему моя частичка, и я буду делать для нее все, что следует.
Робин рассмеялась.
— Только не скрипи так зубами, — сказала она. — А то я начну сомневаться, серьезно ли ты говоришь.
— Признаюсь, это будет нелегко.
— Напрасно беспокоишься. Искра абсолютно непредсказуема. Впрочем, если оставить на минутку и убрать в стол твое замечание насчет того, чтобы делать для Искры «все, что следует», чем бы это «все» ни было… то ты так и не сказал мне, зачем тебе нужен Адам. Просто потому, что ты его отец?
Крис развел руками и посмотрел, как они легли на стол — большие, натруженные и бессильные.
— Не знаю, могу ли я. — Тут он вдруг понял, что готов заплакать. — Меня мучили… сомнения. — Он указал на свои уши, длинные и остроконечные, полускрытые пышными волосами. — Я просил этого и, кажется, получил. Теперь обратной дороги уже нет. Мы с Вальей… нет, Господи, не могу сейчас в это лезть. Даже начать не могу.
Закрыв лицо ладонями, Крис заплакал. Нет, невозможно — как же ей это объяснить?
Крис сам не знал, сколько он проплакал. Когда он поднял взгляд, Робин по-прежнему смотрела на него с любопытством. Она едва заметно улыбнулась, предлагая поддержку. Крис вытер глаза:
— Я чувствуют себя обманутым. У меня был Змей, и я страстно его люблю. Я люблю титанид. Однажды я сам таким стану.
— Когда?
— Я и сам не знаю. Процесс для меня загадочный. Все это продолжается уже долгое время и начинает становиться болезненным. Полагаю, процесс мог бы завершиться сейчас, и я навсегда застрял бы между человеком и титанидой. Понимаешь, Робин… ведь титаниды — не люди. Они и лучше, и хуже, они и похожи, и непохожи, но они не люди. Девяносто девять процентов меня хочет стать титанидой… чтобы не было так больно, как больно уже давно. Так что я могу понять Валью, а быть может — даже объяснить ей, почему я делал то, что делал. Но один навязчивый процент до смерти боится перестать быть человеком.
— Значит, это именно твое сердце рвется на части.
— По-моему, ты в точку попала.
— Адам — твоя связь с человечеством.
— Да. И я, между прочим, его отец — неважно, каким окольным путем это получилось.
Робин встала и снова подошла к стене. Крис взял свечу и последовал за ней. Свечу он поднял повыше, пока Робин нежно касалась чеканки по меди.
— Мне нравится, — сказала Робин.
— Спасибо.
— Сначала я не думала, что понравится, но с каждым разом нравится все больше. — Она аккуратно обвела очертания, проводя пальцем по собственному изображению. Потом повернулась к Крису.
— А почему ты нарисовал меня беременной?
— Не знаю. Просто интуитивно.
— И ты оставил… — Робин положила ладони на свой живот — туда, где раньше была чудовищная татуировка — отвратительная, вызывающая, полная отчаяния картинка, наколотая самой же Робин еще непомерно гордым ребенком. Источник смыл татуировку. Будто ее там никогда и не было.
— Тогда возьми его, — сказала Робин.
На мгновение Крис не мог понять, правильно ли он все расслышал.
— Спасибо, — сказал он затем.
— Похоже, ты не рассчитывал.
— Не рассчитывал. Почему же ты передумала?
Уголок ее рта выгнулся от удовольствия.
— Ты слишком многое забыл. Передумала я примерно через полсекунды после того, как ты попросил. Потом мне просто пришлось выслушать твои доводы, чтобы подыскать выход полегче.
Крис был в таком восторге, что подхватил ее на руки, будто ребенка, и поцеловал. Робин же со смехом притворилась, будто дает ему отпор.
Оба все еще хохотали, когда до них вдруг долетел отзвук крика. Отзвук этот пулей метнулся мимо сознания Криса — к чему-то столь основательному, как инстинкт. Гигант рванулся к дверям раньше, чем осознал, кто это кричит.

Эпизод девятый

Рокки и Валья находились в двух километрах от «Смокинг-клуба» — на одном из ровных, открытых местечек по соседству — и тащили за собой плуг подобно тягловому скоту, каковым, безусловно, не являлись. Сравнение их, впрочем, не раздражало. Просто титанидский фермер шел впереди плуга, а не позади. Титаниды были неизменно честны. Они платили долги. Им даже в голову не приходило принять чье-то жилье или пищу — и не дать чего-то взамен. Титаниды также умели сочетать выплату долга с собственным интересом. Рокки и Валья любили навещать Клуб, любили оставаться у Криса в его причудливом гнезде и, разумеется, любили хорошо поесть. Благо в окрестностях существовали определенные ингредиенты, которые не процветали в джунглях Геи, зато в изобилии имелись здесь. Отсюда и работа с плугом. Самому Крису она была не по силам, зато на вспаханном поле можно было собрать лучший урожай, а значит — устроить более богатый стол. Все уравновешивалось в наилучшем виде.
Обработали они уже примерно два акра. Запах свежевспаханной почвы нравился Рокки. Приятно было прилагать усилия, чувствовать, как твои копыта погружаются в землю, слышать поскрипывание упряжи, видеть, как богатая бурая почва дымится от подгейского тепла. Приятно было тереться боками с Вальей. Желтый был любимый цвет Рокки, а Мадригалы были желтее желтого.
Познакомились они недавно. То есть о Валье Рокки знал едва ли не с рождения, когда она отправилась в тот жуткий поход с Капитаном — поход, прославленный в песнях и преданиях. Уже не один мириоборот Рокки был знаком со Змеем, сыном Вальи. Но саму Валью накоротке Рокки узнал лишь около семи килооборотов назад.
И всего килооборот назад Рокки понял, что любит Валью. Это его удивило. Разумеется, как и любой другой разумной расе, причуды были свойственны и титанидам. Так что и Рокки подумывал об Эолийских Соло. Рокки считал едва ли не верхом неразумия, что единственный родитель Соло находил в себе достаточно эгоизма, чтобы возыметь желание произвести на свет генетическую копию самого себя без помощи какой-либо другой титаниды. Ребенок Эолийского Соло был, понятное дело, столь же невинен, что и любой другой… и все же раз он представлял собой точную копию матери, оставалось предположить, что и дитя Эолийского Соло унаследует материнский эгоизм.
Именно Эолийским Соло и была Валья.
Пара дошла до конца гряды. Оба приятно вспотели и самую малость устали. Валья потянулась к застежкам своей упряжи — ее примеру последовал и Рокки. Они отстегнули плуг, и Валья сделала несколько шагов вперед, после чего повернулась, высоко задрав хвост, и опять направилась к Рокки. Затем она ласково погладила его брюхо, дотянулась до складки, где скрывался нижний пенис, и тихонько ее сжала.
— Мне охота, — пропела она. — Не хочешь ли потрахаться?
— Звучит заманчиво, — пропел он и подобрался к ней сзади.
В действительности они гораздо больше сказали друг другу своими песнями. Впрочем, титанидские песни никогда в точности не переводились ни на английский, ни на любой другой земной язык. Фраза Вальи из четырех нот была выражена в земной тональности, так что «охота» и «потрахаться» почти соответствовали действительности. Но то, как Валья гарцевала, а это тоже составляло часть песни — причем ту ее часть, где имелось в виду, что Рокки покроет ее, а не наоборот. Ответ Рокки заключал в себе много больше простого одобрения. По сути, весь обмен репликами и последующими движениями был не большей формальностью, чем процесс одевания.
Итак, Валья развела задние ноги и чуть опустила круп. Легко пройдясь передними ногами по ее спине, Рокки оседлал ее и вошел. Он обнял сзади торс Вальи, а та потянулась назад и крепко обняла его передние ноги. Тогда Валья развернула голову, и они поцеловались, а затем радостно и бодро спаривались добрых две минуты, пока не достигли задних оргазмов — которые, по здравым неврологическим причинам, у титанид всегда наступают одновременно. Некоторое время Рокки отдыхал в этой позиции, крепко прижимаясь своими грудями к сильной спине Вальи, затем подался назад.
Валья спросила, не оказать ли и Рокки ту же услугу, но Рокки отказался — и вовсе не потому, что не хотел быть покрытым. Напротив, ему страшно этого хотелось. Просто на уме у него в тот момент были куда более серьезные материи.
Он погарцевал перед Вальей, высоко вскидывая передние ноги, а затем встал с ней лицом к лицу — в считанных дюймах. Улыбнувшись Рокки, Валья положила руку ему на плечи, но тут заметила его переднюю эрекцию.
— Простите, сэр, мы едва с вами знакомы, — пропела титанида в формальной тональности.
— О да, леди, мы знакомы недолго, — согласился Рокки. — Но любовь столь сильная, как моя, рождается порой мгновенно. Если прекрасная госпожа позволит, я предложил бы ей союз.
— Спойте же о нем.
— Трио. Мне быть задоматерью. Прошу прощения, если об этом не упоминал, но задоматерью мне еще быть не доводилось.
— Вы молоды.
— О, вы правы.
— Миксолидийское?
— Лидийское. И Змею быть задоотцом. Валья задумчиво потупила взгляд.
— Диезное? — пропела она.
— О да.
Они с Вальей произведут переднее сношение, результатом которого станет полуоплодотворенное яйцо: Рокки передоотец, Валья передомать. Яйцо это затем будет активировано Сирокко Джонс, заложено в матку Рокки и стимулировано Змеем: Рокки таким образом станет задоматерью, Змей — задоотцом.
Рокки видел, как Валья все обдумывает. Генетика была для титанид настолько же интуитивна, насколько легковесна она была для людей. Рокки знал, что ни малейшего изъяна Валья в его предложении не найдет, хотя тот факт, что Валья была задоматерью Змея, мог бы показаться человеку инцестуозным. Однако инцест становился для титанид генетической проблемой лишь в особых и ограниченных случаях, а морально вообще никакой проблемы не составлял.
— Брак всем хорош, — наконец пропела Валья. — Но некоторых раздумий он все же потребует.
— Как будет угодно госпоже.
— О дело вовсе не в вас, сударь, — начала было Валья, но тут же перешла в менее формальную тональность. — Черт возьми, Рокки. Похоже, и я начинаю в тебя влюбляться. Да, ты славный парнишка, но меня тревожат нынешние времена.
— Понимаю, Валья. Колесо нынче крутится скверно.
— Не знаю, стоит ли нам вводить детишек в подобный мир.
— Разве во времена твоей задоматери мы не воевали с ангелами?
Валья кивнула и утерла слезу.
— Да, знаю. И Змей будет в восторге. Ты уже с ним говорил?
— Ни одна живая душа еще не знает.
Не успели они поцеловаться, как из джунглей галопом выбежал Змей. Грязь так и летела у него из-под копыт, пока он скакал по вспаханному полю.
— А я думал, вы тут пашете! — пропела титанида. — И почувствовал себя таким виноватым. Сидишь себе дома, готовишь, а единственная твоя забота — бешеное человеческое дитя. А вы тем временем трудитесь в поте лица, как простые крестьяне. Вот я и поспешил — только бы найти вас и…
Тут Змей замер, и долгих две секунды стоял как вкопанный. Затем он вдруг встал на дыбы, резко развернулся — и вот уже мчался обратно.
— Зомби! — выкрикнул он по-английски, но к тому времени Рокки и Валья уже сами почуяли нечисть и бросились в погоню.
— Вот и спасай после этого ребенка, — заметил Конел, глядя на Адама. У малыша с подбородка капала слюна. — Нянькой тебя делают — только и всего!
Зевнув, Конел поудобнее устроился на кушетке. Они с Адамом играли в угловой комнате на первом этаже главного здания Клуба — той самой, со множеством окон и прекрасным видом на водопад. Искра у себя занималась чем-то таким, от чего по дому разносились странные запахи. Так или иначе, чем бы приготовленная гадость ни была, девушку от нее вырвало. А чуть раньше она бегала по дому, явно изображая из себя шпионку. Но уже час с лишним ни звука оттуда не доносилось.
— Конечно, слишком хороша, чтобы сидеть с братишкой, — сказал Конел Адаму. Ребенок с серьезным видом понаблюдал за «своим нянем», затем швырнул в него титанидским яйцом.
На самом деле Конелу жаловаться было не на что. И по правде, он испытывал громадное удовлетворение оттого, что и ему нашлось занятие.
А парнишка был ничего себе. Не плакса. Смышленый и сильный. Еще годик, и он бы уже взялся за гантели. Костяк у него — что надо. По-своему Конел даже гордился, что Робин доверила ему парнишку.
Играли они в центре комнаты. Адам с удовольствием расшвыривал игрушки по сторонам, а потом за ними ползал. Особенно полюбилась Адаму полка с титанидскими яйцами. Яйца были круглые, размером примерно с шарик для гольфа — и всевозможных цветов. В рот Адаму они не влезали, к тому же не бились. Пожалуй, единственным недостатком яиц была их склонность закатываться под мебель. Тогда Конел соорудил вокруг Адама крепостной вал из подушек. Так что ребенок весело резвился, не слишком часто падая, но когда все-таки это случалось, почти сразу вскакивая.
Глядя, как Адам замирает, а потом начинает прыскать на пол, Конел рассмеялся. Тогда Адам неуклюже повернулся и тоже рассмеялся.
— Ma! — заверещал мальчуган. — Ти-ни! Ma!
— Пи-пи, — объяснил ему Конел, вставая. — Пора бы уже, парнишка, выучиться. — Хочу пи-пи. — Адам засмеялся еще громче.
Конел взял из ванной полотенце и вытер лужу. Досадно, конечно, но что уж тут поделаешь? Да и всяко лучше пеленок.
Потом Конел снова сел и мысленно уже в сто первый раз обратился к Искре. Скорее всего, она просто спит. Ну и штучка эта Искра! Н-да, Искра. Что же с ней интересно делать? С чего начать?
Ничего хорошего Конелу в голову не приходило. Сперва он думал, что девушка ненавидит все живые существа — в равной степени. Позднее он пришел к выводу, что для него, Конела, в ее сердце уготовано особое место — чуть ниже гремучих змей, педерастов. Ничего не скажешь, неплохо для начала. Впрочем, целеустремленность всегда была сильной стороной Конела.
Целеустремленность — но, к несчастью, не воображение. И не скрытность. Сирокко однажды заметила ему, что его прямота просто очаровательна, но к ней требуется привыкнуть.
Так что когда мысли Конела обращались к Искре, они крутились вокруг одного и того же шаблона. Помимо привычных фантазий бедняге ничего в голову не приходило. Фантазия начиналась с того, что он встает со стула и поднимается по лестнице. Затем стучит в дверь.
— Входите, пожалуйста, — скажет Искра. И Конел, с победной улыбкой, войдет.
— Просто зашел заглянуть, не нужно ли вам чего-нибудь, Искра, — скажет он.
Затем — насчет подробностей у Конела уверенности не было — он сядет рядом с ней на постель, и их губы сольются в нежном поцелуе…
И тут девушка закричала.
Жуткий, устрашающий вопль, вырвавшийся из самого горла. И так далеко зашла фантазия Конела, что на одно мгновение замешательства он попытался придумать подобающее извинение, а потом кровь его застыла в жилах, стоило ему понять, что вопль реален.
Нижняя ступенька, девятая ступенька, затем верхняя ступенька — и Конел уже пулей летит по коридору к ее комнате.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий