Титан. Фея. Демон

Эпизод седьмой

Титаниды готовили трапезу целых восемь оборотов. Были там и целый жареный смехач, заливная рыба и угри, фаршированные в собственной шкуре и изящно выложенные на блюде с пикантным соусом. Фруктовый десерт представлял собой высокую конструкцию наподобие рождественской елки, увешанную сотнями разновидностей ягод, дынь, гранатов и цитрусовых, украшенную листьями скрученного зеленого салата и сияющую изнутри мириадами светлячков. Были там десять разных паштетов, семь видов хлеба, три разновидности супа, пагода с ограждениями из ребер смехача, хитрые булочки с корочкой тонкой, словно оболочка мыльного пузыря… просто голова шла кругом. Сирокко не видела такого изобилия со времен последнего Пурпурного Карнавала двадцать лет назад.
Блюд хватило бы на добрую сотню людей или на двадцать титанид. А пировать собирались всего пять титанид и четыре человека.
Сирокко взяла чуть-чуть того, немного этого и откинулась на спинку стула, неторопливо пережевывая пищу и наблюдая за своими товарищами. Просто стыд, что она не так голодна. Все безумно вкусно.
Сирокко знала, что она счастливейшая из женщин. Давным-давно она могла беспокоиться о своем весе, хотя серьезной проблемы это никогда не составляло. Есть она могла столько, сколько хотела, — и при этом не прибавляла ни грамма. С тех пор как она стала Феей, вес ее не опускался ниже сорока килограммов — после шестидесятидневного поста — и не поднимался выше семидесяти пяти. В основном это был сознательный выбор. В ее организме был довольно свободный метаболизм.
Сейчас же Сирокко почти достигла своего верхнего предела. Посещать источник юности чаще, чем раз в килооборот, было чересчур. По всему телу даже накопился жирок, а груди, ягодицы и бедра приобрели немалый объем. Сирокко улыбнулась про себя, вспомнив, как высокая и неуклюжая, тощая, как жердь, Фея запросто убила бы кого-нибудь за такие груди. Трижды сорокалетняя Сирокко Джонс находила их незначительной, но необходимой мелочью. Впереди трудные дни, и жировая прослойка может пригодиться. Со временем от нее ничего не останется.
Тем временем Конел вел себя с ней еще более благоговейно, чем обычно.
Он сидел слева от Сирокко, наслаждаясь происходящим. Робин пристроилась рядом с ним. Они без конца предлагали друг другу яства. Раз никто не мог съесть достаточную порцию каждого блюда, имело смысл обращать внимание на особенные деликатесы, но Сирокко подозревала, что между этими двумя происходит нечто большее. Ей казалось, что, будь на столе даже простая каша, эти двое все равно хихикали бы как дети.
«Пожалуй, мне следовало бы изумиться», — подумала Сирокко.
У нее было такое ощущение, что все это кончится очень плохо, что лучше бы этому и не начинаться. Затем Сирокко отругала себя. Да, это безопасная точка зрения. Но, если так смотреть на жизнь, твое сожаление по поводу несделанного и неиспытанного вскоре станет представлять собой бесконечную цепь — ту, что будет звенеть на тебе в будущем. Тогда она молча отсалютовала их отваге и пожелала удачи.
Эти дурачки думали, что никто не знает об их тайном романе. Возможно, в Гиперионе и были титаниды, которые об этом не знали, но в Дионисе их точно не было. Сирокко видела, как Валья, Рокки и Змей — троица, про которую больше никто из людей не знал, — глядит на Конела и Робин с уважением. Менестрель знал, но, как всегда, держал при себе. Верджинель знала, но, несмотря на растущую близость к Искре, никогда бы об этом не упомянула, ибо юная титанида понимала, что ее знания о людских манерах недостаточны, и ни за что не стала бы рисковать, не желая причинить Искре нечаянную боль.
Исключение составлял девятый член отряда, Искра. Девочка прекрасно развивается, подумала Сирокко, но в ней все еще слишком много от эгоцентричного подростка, чтобы осознавать те усилия, которые прикладывает ее мать, чтобы скрыть свой грех.
Ибо это и впрямь был грех. Сирокко задумалась, понимает ли уже это Робин и как она станет справляться с ним, когда тяжесть вины ляжет на ее плечи. Сирокко надеялась, что сумеет предложить какую-то помощь. Она от всей души любила маленькую ведьму.
Затем Фея оглядела всю компанию. Она всех их любила. Почувствовав на миг, что может расплакаться, она стала бороться со слезами. Сейчас не время. Фея заставила себя улыбнуться и сделала вежливый комплимент по поводу булочки, которую ей предложили. Змей вспыхнул от удовольствия. Но Сирокко заметила, что Менестрель пристально на нее глядит.
Однако ее все равно удивило, что, по мере того как славная трапеза стала заканчиваться удовлетворенным похлопыванием по брюшкам, Менестрель откашлялся и дождался тишины.
— Капитан, — сказал он по-английски. — Нас очень порадовало, что ты не стала возражать против приготовления этой трапезы. Ты знаешь, что такое устраивается лишь в моменты, чрезвычайно для нас важные.
— «Нас очень порадовало», Менестрель? — переспросила Сирокко. Поняв, что не знает, о чем он собирается говорить, Фея разволновалась. И, посмотрев на других титанид, она увидела, что те с серьезными лицами уставились на пустые тарелки. Верджинель взглянула в дальний конец стола — на то место, что оставляли пустым всякий раз с тех пор, как Крис спрыгнул в Преисподнюю.
— От чьего имени ты говоришь, друг мой?
— Я говорю от имени всех присутствующих здесь титанид и многих сотен, которые сюда не пришли. Меня избрали огласить эту… эту… — Сирокко снова изумилась, когда Менестрель, казалось, подыскивал слово. Затем она поняла, что тут нечто иное.
— Не слово ли «жалоба» ты пытаешься сказать?
— Пожалуй, да, — отозвался Менестрель, и голос его как-то странно задрожал. Он призывно посмотрел на Сирокко и на какой-то миг ей показалось, что она его совсем не знает и что он первая увиденная ею титанида — да и был он, по сути, прямым наследником одной из первых. Менестреля можно было принять за ослепительной красоты женщину. Копна сияющих черных волос, широкие скулы, длинные ресницы, большой рот и гладкие, как у ребенка, щеки…
Тут Сирокко вернулась в реальность, которая, казалось, от нее ускользает.
— Так, продолжай, — предложила она.
— Все очень просто, — сказал Менестрель. — Мы хотим знать, что ты предпринимаешь для возвращения ребенка.
— А что предпринимаете вы?
— Были проведены расследования. Проверялась защита Преисподней. Воздушная рекогносцировка с помощью дирижабля дала нам карту твердыни Геи. В Титанополе строились планы.
— Какого рода планы?
— Общий штурм. Осада. Есть различные мнения.
— Что-нибудь уже приведено в действие?
— Нет, Капитан. — Менестрель вздохнул и снова на нее посмотрел. — Ребенок должен быть спасен. Прости меня, если можешь, но я должен это сказать. Ты — наше прошлое. Он — наше будущее. Мы не можем позволить Гее им владеть.
Сирокко позволила нарасти молчанию, не прерывая его и переводя взгляд с одного лица на другое. Ни одна титанида на нее не смотрела. Робин, Конел и Искра, встретившись с Феей глазами, быстро отвернулись.
— Конел, — наконец спросила она. — У тебя есть план?
— Я как раз хотел это с тобой обсудить, — виноватым тоном произнес Конел. — Я думал о набеге. Только мы вдвоем — очень быстро, туда и обратно. Не думаю, что лобовая атака даст какие-то результаты.
Сирокко снова огляделась:
— Есть еще какие-то предложения? Давайте все суммируем.
— Выманить ее, — предложила Искра.
— Каким образом?
— Используй себя как приманку. Заставь ее выйти и сражаться. Расставь для нее ловушку. Вырой большую яму или что-то в этом роде… не знаю. Детали я еще не проработала. Быть может, что-то вроде засады.
Сирокко взглянула на Искру с возросшим уважением. Идея, конечно, гнилая, но в некоторых отношениях куда лучше остальных.
— Итак, четыре идеи, — сказала Сирокко. — Будут еще?
У титанид больше не оказалось. Говоря откровенно, Сирокко изумилась даже тому, что им удалось изобрести целых две. Титаниды были всем чем угодно, но только не тактиками. Просто их разум работал иначе.
Сирокко встала:
— Хорошо. Менестрель, тебе нет нужды извиняться. Я не слишком заботилась о том, чтобы говорить кому-то, чем я занимаюсь. Естественно, ты и все титаниды слишком озабочены возвращением ребенка, чтобы видеть, что и я что-то делаю. Долгое время я отсутствовала. Говорила немного. Да, правда, он действительно ваше будущее, и прежде всего я благодарна вам за это и сожалею о нем. Последний килооборот я ни о чем другом почти и не думала. Как раз сегодня вечером я хотела изложить вам свои планы, но вы меня опередили. Самое первое — это Гея. Никто из вас ее не понимает. Вы дали мне четыре сценария. Четырех фильмов. — Сирокко принялась загибать пальцы. — Менестрель, ты упомянул лобовую атаку. Назовем это фильмом про Вторую Мировую войну. Дальше — осада. Это античный эпос. Конел, твоя идея — это фильм про грабеж. Идея Искры скорее похожа на вестерн. Мне в голову пришли и другие варианты. Есть фильм про чудовище, который, по-моему, понравится Гее, где мы пытаемся ее сжечь или убить электрическим током. Есть тюремное кино, где нас ловят, а затем мы спасаемся бегством. Есть воздушный налет — скорее всего фильм про Вьетнам. Но вот что вам следует помнить. Гея подумала и обо всем этом, и о нескольких других возможностях. Мой подход будет исходить сразу из нескольких вариантов, но, чтобы победить ее, нам придется также выйти из рамок жанра.
Переводя взгляд с лица на лицо, Сирокко не удивлялась, видя там недоумение. Похоже, все они решили, что она спятила — со всеми этими разговорами про кино.
— Я не свихнулась, — негромко сказала она. — Я просто пытаюсь мыслить так, как мыслит Гея. У нее настоящий задвиг на фильмах от 1930-го до 1990-го. Она взяла себе образ звезды, умершей в 1961-м. Гея желает проживать фильмы, и у нее есть своя система звезд, причем большинство из тех, кого она выбрала звездами ее величественного эпоса, сидят здесь. Она пустилась во все тяжкие, чтобы заполучить некоторых из вас. А кое-кого из вас она в определенном смысле создала — подобно тому как старинные киномагнаты обычно создавали имидж для своих подопечных. Меня она заняла в главной роли. Но это большое кино — со многими важными персонажами и миллиардной массовкой.
Гея способна допускать ошибки. Габи стала первой. Предполагалось, что Габи будет жива до настоящего времени как моя верная соратница. Второй ошибкой стал Крис. Планировалось, что он станет моим партнером. Между мной и Крисом должна была завязаться любовная история, но тут на пути встала Валья. Их любовь не планировалась. Но Гея умный и хитрый режиссер. У нее всегда готов аварийный сценарий, она всегда готова включить в состав труппы дублера. Группа сценаристов всегда готова предложить некоторые варианты, какие-то способы чуть поменять основной сюжет, придерживаясь при этом основного сценария. Тут ты, Конел, хороший пример.
Конел слушал как завороженный; теперь же он вздрогнул от удивления.
— Ты происходишь от Юджина Спрингфилда, одного из первоначальных актеров — того самого, которого Гея выбрала на роль злодея. Все это безусловно станет важным в последующих событиях. Я почти уверена — и Стукачок меня в этом поддерживает — то, что ты сюда явился, не более чем хитрая манипуляция Геи.
— Это невозможно, — запротестовал Конел. — Я прилетел сюда убить тебя, и… — Он осекся и покраснел. Сирокко знала, что он редко распространяется об их знакомстве.
— Да, Конел, все очень похоже на проявление твоей свободной воли, — мягко сказала она. — Так оно, собственно, и было. Гея не вторгалась в твой разум — там, в Канаде. Но она владела издательской компанией, выпустившей ту нелепую книжку комиксов, которую ты сюда с собой притащил. Она сумела исказить историю и позаботилась, чтобы ты узнал о своем предке. А возможно — и подтолкнула тебя к бодибилдингу. Все остальное вышло само собой. Робин, ты уже отчасти знаешь о том, как тобой манипулировали.
— Конечно, — с горечью отозвалась та.
— Мне жаль, что приходится тебе об этом рассказывать… но, черт возьми, есть кое-что похуже, и никому из нас это не понравится. Она приложила руку к твоей жизни еще до твоего рождения. Помнит ли еще ваш народ о Визжаче?
Робин насторожилась, но кивнула.
— Именно Визжач и выставил нас в космос. Это был большой метеорит. Ковен тогда находился в Австралии. Визжач упал и убил половину из нас. Но он оказался в наших владениях, и в нем полно было золота и урана. Все это нетрудно было добыть. Визжач сделал нас достаточно богатыми, чтобы построить Ковен на орбите…
Тут ее глаза стали круглыми от ужаса.
— Визжач упал на Австралию в 2036 году, — сказала Сирокко. — Я к тому времени уже одиннадцать лет была здесь. Нет сомнения, что его послала Гея.
— Это безумие, — вмешалась Искра.
— Да, конечно безумие. Но только не в том смысле, что такого быть не могло.
— Но за Геей следили…
— …и она все это время каждые десять оборотов выпускала по яйцу. Охранный корабль следил за ними, пока они не удалялись из виду, прикидывая, не столкнутся ли они с Землей. Ни в одном угрозы так и не увидели, а яиц было чересчур много, чтобы за всеми уследить.
— Слишком уж точная стрельба, — с сомнением заметил Менестрель.
— А Гея вообще большая мастерица. Как-то раз в 1908 году она уже попала в Землю — так, пристреливаясь. То яйцо приземлилось в Сибири. Визжач, который попал в Австралию, был запущен девятью годами раньше и появился так, будто залетел издалека — подобно астероиду. Уже на подлете им управляли. Но вся органическая материя сгорела на входе в атмосферу, так что никаких доказательств того, что он прилетел от Геи, и быть не могло.
Робин качала головой — но не от недоверия, а от изумления.
— Зачем ей это понадобилось?
Сирокко скривилась:
— «Зачем» для Геи сложный вопрос. Когда я писала про нее книгу, один из критиков долго разбирался с моим анализом Геи. Он просто не мог допустить, что столь могучее существо занимается такой ерундой. Если и есть причина, то можешь считать, что «забавы ради». Полагаю, она узнала о вашей группе. И решила, что будет милой шуточкой уронить вам на головы вашу же судьбу со скоростью 30 000 километров в час. А потом Гея продолжила интересоваться Ковеном. Через пол дюжины корпораций-посредников она завладела тем предприятием на Земле, где Ковен покупал сперму. Она взрастила вас невысокими и резкими… и разбросала тут и там скверные гены — так что рано или поздно одна из вас должна была явиться к ней за исцелением. Да, Робин, Гея славно с тобой позабавилась. Ты ее здорово насмешила. Правда, ей было далеко до того дикого восторга, в который она приходила, наблюдая за мной, но тоже достаточно весело.
Робин опустила лицо в ладони. Искра тронула ее за плечо, но маленькая ведьма помотала головой и снова села прямо. Глаза ее сверкали от гнева.
— Искра, — продолжила Сирокко, — ты уже знаешь, как Гея позабавилась с тобой и Адамом. Вы вместе с Робин пострадали от крупной манипуляции, от сценарного хода типа «из богачей в нищие». — Сирокко взглянула на титанид. — Все вы знаете, как вас использовали. Каждая титанида жива только благодаря принятому мною решению. Всем вашим отцам и матерям приходилось являться ко мне и просить нечто такое, что должно было составлять их естественное право. Вас и ваш народ замучили так, что вам потребовался целый килооборот, чтобы набраться мужества и высказать в мой адрес весьма мягкую критику… а я уже так привыкла к вашему отношению, что критика эта меня поразила. По-моему, всю вашу расу просто душат. Подозреваю, вы почти во всех отношениях можете быть много лучше людей, но, пока мы не победим Гею, такого шанса вам не представится.
Сирокко снова стала переводить взгляд с лица на лицо, надолго на каждом задерживаясь. Все лица пылали болью, гневом… и целеустремленностью.
— Гея кажется… неуязвимой, — заметила Верджинель. — Я вот что хочу сказать. Она решила завлечь сюда Криса, Конела и Робин — и вот все они здесь. Она запланировала рождение Искры и Адама. Все, что Гея решает сделать, у нее получается.
Сирокко покачала головой:
— Так только кажется. Я уже говорила, что кое-что у нее не вышло. Можешь не сомневаться, что случались и провалы других схем. Мы же не знаем о них просто потому, что никто так здесь и не показался. Уже лет сто Гея занималась… скажем так, набором труппы по всей Земле. Она организовывала посольства, устраивала штучки столь непосредственные, как попадание в планету астероидом, и столь подлые, как наем писателя, чтобы изобразить Джина героем в комиксах у Конела. Некоторые из ее проектов провалились — и те люди так сюда и не добрались. Но теперь у нее есть актерский состав. Возможно, мы встретим и других, хотя я лично сомневаюсь. Это покажется ужасным, но и обойти это никак нельзя. На ее взгляд, все остальные люди в Гее — лишь статисты или исполнители эпизодических ролей. Большинство главных актеров собрались в этом зале. Нас тут девять. Есть еще Крис и Адам. Свистолет и Кельвин. Стукачок. И еще… двое или, быть может, трое, про которых я расскажу вам позднее.
— Стукачок? — с явным отвращением на лице переспросила Робин.
— Да. У него важная роль. Нам противостоят Гея и все воинство Преисподней. Там тоже есть важные актеры. Один из них, пожалуй, Лютер. Другая — Кали. Насчет остальных я просто не знаю. Но со временем все придет к развязке… и камеры будут снимать.
— Чего же ты хочешь от нас, Капитан? — спросил Конел.
— Во-первых… — Тут Сирокко потянулась и взяла руку Конела, а также руку сидящей рядом Вальи. — Я хочу, чтобы мы поклялись нашими жизнями, нашим счастьем и нашей священной честью. Моя цель — вернуть Адама. И убить Гею.
— Один за всех, и все за одного, — произнес Конел, затем явно смутился. Сирокко пожала ему руку, но заметила, что он сжимает ладонь Робин.
— А как насчет Криса? Мы и его берем с собой? — спросила Валья.
— Крис — часть нашей клятвы. Его жизнь в опасности, как, впрочем, и наши. Мы спасем его, если сможем, но если ему придется умереть, то он умрет — как и все мы.
Теперь все они взялись за руки, кроме Искры и Змея, между которыми стоял пустой стул, оставленный для Криса. Сирокко оглядывала каждого по очереди, прикидывая их сильные и слабые стороны. Никто не отвернулся. Отряд вышел славный. Задача казалась почти невыполнимой, но Сирокко не могла себе представить, кого бы еще ей иметь на своей стороне.
— Я должна сказать вам еще две вещи, а затем можно будет приступить к обсуждению. Я виделась с Крисом и кратко с ним переговорила. Ему не причинили вреда — и Адаму тоже. — Ей пришлось подождать, пока улягутся шепотки. — Сейчас я вам большего сказать не могу. Быть может — позже. Теперь второе. Это второе я долго откладывала. Вообще-то непосредственно с нашим делом это мало связано, но вам следует это знать. Я почти уверена, что Гея развязала войну. Даже если она этого и не делала, то несомненен ее вклад в продолжение военных действий.
Наступило молчание. Да, конечно, все были потрясены, но, пока Фея разглядывала их лица, ее оценка ситуации подтвердилась. Многие уже давно нечто подобное подозревали. Менестрель грустно кивал. Робин неподвижно сидела с серьезным лицом. На миг Сирокко показалось, что Верджинель сейчас вырвет.
— Сорок миллиардов человек, — выдавила Верджинель.
— Да, около того.
— Убиты, — сказал Змей.
— Да. Так или иначе. — Сирокко помрачнела. — Хотя, как бы я Гею ни ненавидела, всю вину я на нее возложить не могу. Человечество так и не научилось жить с бомбой. Рано или поздно это должно было случиться.
— А первую бомбу бросила Гея? — спросил Конел. — Ту, что на Австралию?
— Нет. Она бы на это не осмелилась. Мой… мой осведомитель считает, что Гея, вероятнее всего, спланировала несчастный случай. Однажды, очень давно, я видела, какими бешеными становятся голодные акулы, когда им бросают корм. Именно это Гея и сделала. Она видела громадный аквариум, полный голодных акул. И она пустила в воду немного крови. И акулы принялись убивать друг друга. Они уже были готовы к этому, Гея лишь их направила. Позднее, когда охранный корабль удалился, когда стало похоже, что война прекращается, Гея уронила одну из своих бомб в нужном месте — и все развернулось по новой. Так что она напрямую ответственна за убийство нескольких миллиардов.
— Но ведь сейчас ты уже не про метеориты говоришь, — заметила Робин. — Настоящие атомные бомбы? Не знала, что у Геи они есть.
— А почему их у нее не может быть? У нее было целое столетие, чтобы их приобрести, а желающих продать хватало. Но Гее даже этого не требовалось. Она может делать собственные. Долгое время Гея была уязвима. Одна термоядерная бомба покрупнее могла уничтожить все колесо. Следовало ожидать, что она не станет сидеть сложа руки. Так что война была в ее интересах. В настоящее время противники дошли уже до такого состояния, когда никто по ней стрелять уже не собирается. Пара дюжин ракет полетела в этом направлении. Но дальше орбиты Марса ни одна не добралась. Гея запросто с ними справляется.
Сирокко снова села на стул и стала ждать вопросов. Долгое время стояла тишина. Наконец Искра подняла взгляд от полированной поверхности стола:
— Скажи, Сирокко, откуда ты все это узнала?
«Славный вопросец, девочка». Сирокко неторопливо потерла верхнюю губу и с прищуром стала смотреть на Искру, пока девушка с неловкостью не отвернулась.
— Прямо сейчас сказать не могу. Тебе придется поверить мне на слово.
— Клянусь, я вовсе не хотела сказать, что…
— У тебя есть полное право поинтересоваться. Все, что я могу сделать, — это попросить тебя вспомнить нашу клятву и пока что принять все на веру. Обещаю, ты узнаешь обо всем раньше, чем я попрошу тебя поставить на карту собственную жизнь.
«И я тоже, Габи», — подумала она. Сирокко ничто так не пугало, чем то, что в самом конце Габи явится только ей.
— Можешь изложить нам свои планы? — спросил Менестрель.
— Именно этим я сейчас и займусь. Во всех утомительных деталях. Предлагаю наполнить кубки, отодвинуть стулья, а сыр и крекеры принести для тех, у кого еще осталось место, чтобы их туда положить. Изложение планов займет много времени, и планы эти не менее безумны, чем все то, что вы слышали до этого.
Времени действительно ушла масса. Пять оборотов спустя все по-прежнему обсуждали тот или иной вопрос обширной схемы, но в целом согласие уже было достигнуто.
К тому времени Искра похрапывала на стуле. Сирокко от души ей позавидовала. Сама она не надеялась на сон еще по меньшей мере килооборот.

Эпизод восьмой

Выйдя из-за стола, Сирокко поднялась по главной лестнице громадного дома на третий этаж. Там, наверху, находилась комната, давным-давно оставленная для нее Крисом. Фея не знала, что заставило хозяина древесного дома назвать ту комнату Комнатой Сирокко. В то время Крис вообще вел себя странно. Например, построил тот обшитый медью алтарь для Робин.
В Комнате Сирокко был голый деревянный пол, белые стены и единственное окно с черной шторой. Тюфяк был толстый и набитый пухом.
Всегда аккуратно застеленный крахмальными белыми простынями, он был так высок, что не составляло труда разглядеть пружины под тюфяком и пол под пружинами. Единственным ярким пятном в комнате была надраенная медная дверная ручка.
В этой комнате ничто не могло спрятаться — и спрятать там тоже ничего было нельзя. Замечательное место, чтобы сесть и подумать. Если опустить штору, то ничто не отвлекало тебя от размышлений.
Пробивавшийся сквозь окно свет напоминал Сирокко раннее утро. Она вспомнила ночные посиделки в университете, когда возвращалась в свою комнату почти при таком же освещении. Тогда была такая же приятная усталость, то же беспорядочное брожение мыслей. Мысли эти по-прежнему кипели у нее в голове.
Но здесь, конечно, не было утра. Лишь бесконечный день.
Сирокко к этому привыкла.
Она тосковала по всякой ерунде. Порой она жаждала снова увидеть звезды. Падающая звезда, загаданное желание…
Она присела на краешек постели. «Чего же ты хочешь, Сирокко? Тут нет падучей звезды, но все равно загадай желание — кто об этом узнает?»
Хотя славно было бы с кем-то этим желанием поделиться.
Стоило Сирокко об этом подумать, как она почувствовала себя страшно неблагодарной. У нее лучшие в мире друзья. Ей всегда везло на друзей. Так что не одна она тащит этот груз.
Но было кое-что, по чему она особенно тосковала. Много раз Сирокко казалось, что такое возможно, что у нее может быть мужчина. Что же такое любовь? Пожалуй, она этого не знала. Она прожила так долго, что пересчитать своих почти любовников и почти любовниц ей не хватило бы пальцев. Первого любовника она завела еще в четырнадцать лет. Парень из университета… как же его звали?
Подумав еще раз, Сирокко задумалась — а не последний ли это был шанс. Как у капитана и у кандидата на командные посты у нее уже просто не было времени. Любовников-то масса, и все в физическом плане, но влюбись она по-настоящему, это поставило бы под угрозу ее планы. А как Фее… что-то всегда мешало.
Сирокко даже хотела пойти на уступку. Если не показывается мистер Райт, почему бы не обойтись мисс Райт? Она была так близка с Габи. Вот тут могло получиться. И все эти милые сердцу титаниды… Дважды она рожала — один раз по-титанидски, где задоматерью была другая. Другой раз — по-человечески. Взращивала ребенка в своем собственном теле. Давненько она о нем не вспоминала. Он вернулся на землю и ни разу оттуда не написал. А теперь он уже мертв.
Ладно, Сирокко, с этим желанием все ясно.
Она поняла, что просто любовника или любовницы было бы вполне достаточно.
Проще простого.
Сирокко утерла со щеки слезу. Там, внизу, пять титанид. Любая из них с радостью стала бы ее любовником или любовницей — в том числе и в передней манере, на что они так просто не соглашались. Но прошли десятилетия с тех пор, как она занималась любовью с титанидой. Это было нечестно. Все, что ей следовало сделать, это поставить себя на их место и задать простой вопрос. Разве они могли отказаться?
Конел…
Опустившись на колени, Сирокко застыла на полу. Лицо ее уже было влажным от слез.
Конел всегда был и оставался ее мужчиной — стоило только попросить. А она никогда, никогда не могла лечь с ним в постель. Стоило только подумать, что она тогда с ним проделала, и Сирокко уже тошнило. Ни одного мужчину не следует подобным образом лишать достоинства. Стать после этого его любовницей могла только тварь столь извращенная, какую Сирокко даже неспособна была себе вообразить.
Робин… Робин была теперь так мила, что Сирокко едва в это верилось. Что за упертой неуравновешенной дурой была она двадцать лет назад! Любой нормальный человек сказал бы тогда, что таких следует топить сразу после рождения. Наверное, потому Сирокко так ее и полюбила. Но с Робин у них нет и капли привязанности — той, что была у нее с Габи. Что, по сути, оказывалось тем же самым. Робин ожидало достаточно бед с Конелом и без стареющей Феи, которая стала бы играть на ее нервах.
Положив ладони на прохладные, гладкие доски пола, Сирокко легла, коснувшись их щекой. В глазах помутилось. Шмыгнув носом, она высморкалась и вытерла глаза, а потом тупо взглянула на полоску света под дверью. На полу не было видно ни пылинки. Только запах мастики — острый и лимонный. Сирокко расслабилась, а потом ее плечи задрожали.
Искра…
О Господи, да не хотелось ей быть любовницей Искры. Ей хотелось быть самой Искрой. Восемнадцатилетней и цветущей, свежей и невинной в любви. Быть влюбленной в старую усталую каргу. Все это обречено было на несчастье. Но каким… сладостным несчастьем казалось быть молодой, когда твое сердце впервые разбито.
Теперь Сирокко уже рыдала вслух — рыдала негромко — но остановиться не могла.
Она припомнила Искру — как она режет голубую воду с ловкостью нерпы, как эта крупная, неловкая девушка сперва болтается на концах парашютных строп, а потом парит как ангел без крыльев. Она увидела Искру поглощающей титанидские кушанья, ясноглазой и смеющейся. И еще подумала, как эта девушка одна в своей комнате готовит приворотное зелье, дабы завоевать любовь старухи Сирокко.
И тут Фея окончательно отдалась слезам. Лежа на прохладном полу, она горько рыдала обо всем, что было, что есть и что будет.
Одна малюсенькая частичка ее разума убеждала ее, что лучше бы немедленно с этим разобраться.
Потом возможность вряд ли представится.
Конел, казалось, уже час говорил с Робин.
Разговор давно ушел в сторону от плана Сирокко, который по-прежнему казался слегка нереальным, и перешел на другие темы. В последнее время говорить с ней было легко.
Потом Конел заметил, что Робин почти засыпает — и тут понял, что и его тоже одолевает сонливость. Искра все еще спала, свернувшись на большом стуле. Но все титаниды ушли. Конел не заметил, как они уходили. Конечно, титаниды умели двигаться тихо, но все равно — сущая нелепость. Пять здоровенных титанид — и он не заметил, как они вышли?
Тут он увидел, что Робин ему улыбается.
— Интересно, куда подевались наши мозги? — спросила она и зевнула. Потом нагнулась и поцеловала его в щеку. — Лично я — в постель.
— Я тоже. Увидимся.
После того как Робин ушла, Конел еще какое-то время сидел, глядя на остатки трапезы. Потом встал и направился к лестнице.
В центре следующей комнаты, будто статуя, застыла Верджинель. Навострив уши, титанида с какой-то жуткой пристальностью смотрела в одну точку на потолке. Конел уже собирался что-то сказать, но тут Верджинель его заметила, одарила краткой улыбкой и вышла. Конел пожал плечами и поднялся по лестнице на второй этаж.
А там оказались Валья и Менестрель — причем точно так же застывшие. И уши у них стояли торчком. Выглядели они так, словно их что-то мучило.
Никто из них Конела не заметил, пока он не подошел вплотную. Тогда они просто молча посмотрели на него и медленно двинулись к лестнице, по которой он только что поднялся.
Конел ничего не мог понять.
Пожав плечами, он вошел в свою комнату. Потом еще раз обо всем подумал и высунул голову наружу. Две титаниды снова стояли недвижно и к чему-то прислушивались. На лестнице появился Рокки — он тоже прислушивался и тоже смотрел вверх.
Тогда Конел осмотрел потолок, который казался таким интересным титанидам. И ничего примечательного не заметил.
Интересно, неужели они прислушивались к чему-то на третьем этаже? Но все те комнаты были пусты. И он ничего не слышал.
Затем Рокки тихонько запел. Очень скоро к нему присоединились Менестрель и Валья, а Змей стал негромко подпевать Верджинели. Эта титанидская песня пелась шепотом и имела для Конела не больше смысла, чем любая другая.
Зевнув, он закрыл дверь.

Эпизод девятый

Уже пять мириоборотов, пока Преисподняя продолжала свои беспорядочные блуждания, в Гиперионе строился своего рода аналог Голливуда. Главными подрядчиками были железные мастера. Именно они подготовили площадку, что окружала центральный вертикальный трос. Они проложили дорогу к просторным лесам Юго-Западной Реи. Мосты были построены как через мирную реку Эвтерпа, так и через бурную Терпсихору. Двести квадратных километров лесистых холмов вырубили, а древесину привезли в Преисподнюю, где ее мололи, пилили, рубили, резали, сваливали в штабеля, состыковывали, сбивали гвоздями, шлифовали и украшали резьбой пять тысяч плотницких профсоюзов. Железная дорога гремела по пересеченной местности от копей, плавилен, кузниц и литейных Фебы, переваливая через горы Астерия и отодвигая сам полноводный Офион в сумеречную зону Западной Реи, а бесконечные грузовые поезда везли металлические кости Преисподней по стальным лентам дорог. К западу была запружена река Каллиопа. Озеро за плотиной теперь насчитывало двадцать миль в длину, и его воды грохотали через турбины и генераторы, откуда электричество текло по линиям электропередач, а башенные опоры строем расположились на тех самых местах, где прежде были титанидские пастбища.
За последний мириоборот, когда строительство было в полном разгаре, Гея увлекала туда все больше и больше человеческих беженцев из Беллинзоны, используя их как работников для возведения Преисподней. Временами рабочая сила исчислялась семьюдесятью тысячами. Труд был тяжел, зато и пищи хватало в достатке. Те, кто жаловался или умирал от непосильного труда, обращались в зомби — так что трудовые резервы были неисчерпаемы.
Новую Преисподнюю Гея задумала как шедевр.
Ко времени похищения Адама работа над киностудией была почти закончена. Когда Гея оценила степень ущерба, нанесенного ее странствующему шоу, она приказала сделать последний аккорд, хотя работы оставалось еще на килооборот.
Центральный трос составлял пять километров в диаметре и поднимался на сотню километров в вышину до того места, где он протыкал крышу Гипериона и исчезал в свете дня. Еще через пятьсот километров от этого места он крепился к ступице Геи, где становился одной из жил чудовищной плетеной корзины, составлявшей тот анкер, что непрерывно держал в натяжении обод Геи. Сеть тросов глубоко под ободом крепилась к Геиным костям, и именно их назначением было преодолевать центробежную силу, удерживая Гею от полного распада. Тросы исполняли свое назначение уже три миллиона лет и носили на себе определенные следы времени.
Каждый трос состоял из ста сорока четырех витых жил, а каждая жила имела двести метров в диаметре. За прошедшие тысячелетия жилы растянулись. Процесс назывался, — разумеется, не Геей, которая считала такое название грубым, — тысячелетним провисом. В результате основания вертикальных тросов представляли собой не пятикилометровые колонны, а узкие конусы расплетенных жил около семи километров в диаметре. Между жилами зияли провалы; можно было, войдя прямо под трос, пройти насквозь весь гигантский лес жил. Внутри как бы располагался мрачный город из круглых, нависающих над тобой небоскребов — без окон и крыш.
Вдобавок к провису встречались еще и оборванные жилы. В Гее было сто восемь тросов и соответственно всего пятнадцать тысяч пятьсот пятьдесят две жилы. Из них две сотни уже оборвались, что легко было увидеть, ибо они составляли часть наружного слоя. У всех тросов в Гее верхняя часть загибалась в сторону, будто заблудший расщепленный конец, а нижняя лежала на земле, простираясь на один километр или на семьдесят — в зависимости от высоты обрыва.
Все — кроме одного — в Юго-Центральном Гиперионе. В то время как другие тросы имели два, три или даже пять видимых обрывов, тот, что поднимался из центра Новой Преисподней, был не тронут, уходя вверх в захватывающей дух перспективе.
Рассеянно похлопав по тросу, рядом с которым она стояла, Гея бросила последний взгляд и двинулась в сердце своего владения. Одна она знала о внутренних порванных жилах — тех, что никогда не видели света дня. Всего таких было четыреста. Шестьсот обрывов на пятнадцать тысяч жил составляли примерно четыре процента. Не так плохо за три миллиона лет, подумала Гея. Она могла бы снести двадцать процентов обрывов — но уже не без труда. При такой цифре ей пришлось бы замедлить вращение. Были, конечно, и другие опасности. Слабейший трос находился в Центральном Океане. Еще несколько жил — и при добавочном натяжении весь трос может дать слабину. Океан бы вспучился, глубокое море образовалось бы, когда Офион потек бы сразу в обе стороны, да так бы и не вытек. Такое неравновесие породило бы колебание, способное в свою очередь ослабить другие жилы…
Но Гея страшно не любила об этом думать. Многие тысячелетия девизом Гее служила фраза: «Пусть завтра само позаботится о себе».
В Новую Преисподнюю Гея пришла еще до завершения строительства и немного понаблюдала, как плотники и железные мастера трудятся над съемочным павильоном таких размеров, какие на Земле никому и не снились. Затем она осмотрела Киностудию.
Новая Преисподняя представляла собой двухкилометровое кольцо, заключающее в себе семикилометровый трос. Это давало двадцать пять квадратных километров свободной площади.
Территорию Киностудии со всех сторон окружала стена тридцати километров в окружности и тридцати метров в вышину. Или, по крайней мере, так значилось в плане. Большая часть стены была уже завершена, хотя некоторые отрезки достигали лишь двух-трех метров. Стена была возведена из базальта, что добыли на каменоломнях южных нагорий, в сорока километрах от троса, и доставили к Преисподней по второй железной дороге железных же мастеров. Стена местами повторяла общие очертания Великой Китайской, только была выше и шире. И украшала ее монорельсовая дорога, которая бежала вдоль внутреннего кольца.
Снаружи стены вырыли ров и запустили туда акул.
Стену пронзали двенадцать ворот — подобно цифрам на циферблате. Ворота были арочными, а под ними тянулись прочные мостовые, заканчивающиеся подъемными мостами. Высота ворот составляла двадцать метров — как раз, чтобы Гея могла пройти не нагибаясь. Снаружи стены по обеим сторонам от ворот располагались храмы, по два на ворота, причем в каждом заправлял жрец, а также его или ее воинство. Гея хорошенько подумала о расположении каждого храма. Связано это было с ее верой в то, что определенные трения между ее учениками послужат лучшей дисциплине и породят интересные и незапланированные события. В большинстве своем события были кровавыми.
Так, ворота «Юниверсал», расположенные на двенадцати часах по циферблату, с востока охранялись Бригемом и его парнями, а с запада — Джо Смитом и его громилами. Бригем и Джо зверски ненавидели друг друга, как и приличествует вождям враждебных сект внутри одной и той же системы верований.
Примерно в миле оттуда, на отметке час, находились ворота «Голдвин». Массивная, лишенная украшений часовня Лютера, полная двенадцати его учеников и несметной своры пасторов, обращена была лицом к Ватикану папы Джоанны, кишащему кардиналами, архиепископами, епископами, статуями, кровоточащими сердцами, девственницами, четками и прочими атрибутами папизма. Лютер буквально вскипал, когда каждый гектаоборот затевались игры в бинго, и смачно плевался всякий раз, как проходил мимо будки, где шла оживленная торговля индульгенциями.
На двух часах располагались ворота «Парамаунт», где Кали с ее душителями и Кришна с его «оранжевыми» плели бесконечные тайные интриги.
На трех часах находились ворота «Радио РКО». Блаженный Фостер и Отец Браун плодили там вымышленных персонажей, наполняя их ядом.
На четверке стояли ворота «Колумбия», где у Мэри Бейкер имелась своя читальня, а у Элрона — свои э-метры и энграммы.
Рядом с воротами «Первая Национальная» Аятолла и Эразм Десятый вели непрерывный джихад, призывая к нему с порогов своих несхожих мечетей.
У ворот «Фокс» царило относительное спокойствие, ибо Гаутама и Сиддхартха редко склонялись к насилию, да и то обычно оно направлялось на них же самих. Главной забавой у «Фокс» считался вечно лезший не в свое дело жрец по имени Ганди, который не оставлял попыток прорваться в тот или другой храм.
И так все оно шло по кругу громадных часов Новой Преисподней. Ворота «Уорнер» служили ареной для «Синто» и «Сони» в их бесконечной битве старого и нового. У ворот «МГМ» все охрипли от постоянных радений Билли Сандея и Эйми Семпл Макферсон. «Кистоун» охраняли Конфуций и Лao-цзы, «Дисней» — гуру Мария и Санта Клаус, а «Юнайтед артисте» — Торквемада и святой Валентин.
Были и другие жрецы, ущемленные в правах, чьи святилища находились далеко от ворот. Мумбо-Юмбо из Конго гордо вышагивал по Киностудии, пылая черной яростью и бормоча о дискриминации, чего Гея, кстати говоря, и добивалась. Викка, Менса, Троцкий и Джей-Си ворчали об особом внимании к традиции, а Махди и многие другие жаловались на прохристианскую направленность всей мифологической системы Новой Преисподней.
Никто из них, однако, Гее своих жалоб не высказывал. И все чувствовали глубокую и искреннюю преданность новообретенному Дитя.
От каждых ворот вела улица, мощенная золотом.
Так, по крайней мере, было в первоначальной задумке. А на практике Гея просто не содержала и не могла произвести достаточно золота для стольких улиц. Посему одиннадцать улиц на пятьдесят метров были вымощены кирпичами чистого золота, после чего следовал километр позолоченных кирпичей, а дальше кирпичи покрывали всего лишь золотой краской, которая уже начинала слезать.
Только улица «Юниверсал» из конца в конец была из чистого золота. И в дальнем конце ее находилась Тара, дом-дворец плантации Тадж-Махал, где жил Адам, то самое Дитя.
А ведь на самом деле это просто желтая кирпичная дорога, подумала Гея, шагая по шоссе Двадцати Четырех Каратов.
Слева и справа от шоссе располагались съемочные павильоны, бараки, интендантства, реквизиторские, гардеробные, склады имущества, гаражи, кабинеты менеджеров, лаборатории для обработки пленки, монтажные, кинопроекционные кабины, анклавы гильдий, а также плантации для разведения фотофауны — короче, все принадлежности величайшей киностудии из когда-либо существовавших. И эта киностудия, с чувством глубокого удовлетворения думала Гея, лишь одна из двенадцати. За собственно студией шли образчики улиц — Манхэттена 1930-го, Манхэттена 1980-го, Парижа, Тегерана, Токио, Вествуда, Лондона, Додж-сити 1870-го — а за ними лежали съемочные площадки на открытом воздухе, со стадами крупного рогатого скота, овец, буйволов, слонов, зверинцами с тропическими птицами и обезьянами, речными судами, военными кораблями, индейцами и генераторами тумана. Все это простиралось по обе стороны до двух следующих комплексов киностудий — «Голдвин» и «Юнайтед артисте».
Тут Гея помедлила и отошла в сторону, пропуская мимо пыхтящий грузовик, полный кокаина. Водителем грузовика был зомби. Существо за рулем так и не поняло, что столб, который объехала машина, — это его богиня; верх грузовика поднимался никак не выше Геиной лодыжки. Машина завернула на кокаиновый склад, к этому времени уже почти полный. Гея нахмурилась. Железные мастера были хороши во многом, но они никак не могли разобраться в двигателе внутреннего сгорания. Им куда больше нравился пар.
Гея достигла ворот «Юниверсал». Решетка была поднята, а подъемный мост опущен. По одну сторону от дороги стоял Бригем, а по другую — Джо Смит. Оба сверкали глазами. Однако жрецы, а также их мормоны и нормандцы всегда прекращали междоусобные свары, когда над ними нависала Гея.
Гея же обозревала сцену, не обращая внимания на жужжание панафлексов. Хотя Киностудия еще не была закончена, сегодняшняя церемония должна была обеспечить ее самыми важными принадлежностями. Одиннадцать из двенадцати ворот уже прошли освящение. Сегодня ожидался последний ритуал, чтобы завершить круг. Вскоре могли начаться серьезные съемки.
Несчастный малый, который уже признался, что некогда был писателем, стоял, закованный в золотые цепи. Гея заняла свое кресло, которое угрожающе под ней заскрипело. Кресло это как-то раз уже падало…
— Поехали, — пробормотала богиня.
Бригем перерезал писателю горло. Труп подняли на операторском кране, и кровь писателя замарала гигантский вращающийся шар над воротами «Юниверсал».
Крис наблюдал за церемонией из высокого окна Тары. С такого расстояния трудно было судить о происходящем.
В одном он был убежден: происходило нечто гибельное, непристойное и скудоумное — бесцельная трата жизни…
Крис отвернулся и спустился по лестнице.
Выпрыгнув почти два килооборота назад из вертолета, Крис ожидал многого. Приятным ничто из ожидаемого не казалось.
И действительно — то, что с ним случилось, приятным не было… но такого он никак не ожидал.
Поначалу Крис свободно блуждал по хаосу Преисподней, избегая больших пожаров, вопреки всему надеясь, что сможет отыскать Адама и сбежать с ним в леса. Этого не произошло. Его ловили люди и зомби, а также какие-то твари, что не казались ни теми, ни другими. Нескольких он прикончил, но затем был сбит с ног, связан — и лишился сознания.
Дальше следовал провал в памяти. Криса держали в большом ящике без окон, нерегулярно кормили, подсовывали ведро для справления естественных нужд… и долгое время он привыкал к мысли, что таков его жребий на всю оставшуюся жизнь.
Затем Криса освободили. Он оказался в новом месте — этом громадном и невозможном сумасшедшем доме для буйнопомешанных под названием «Новая Преисподняя», показали ему новые апартаменты в Таре и привели на аудиенцию с Адамом. Все звали Адама «Дитя», причем в речи каждого ясно слышалась заглавная буква. Никакого вреда Адаму не нанесли, — наоборот, казалось, он процветает. Крис не был уверен, что Адам его узнал, но ребенок очень желал играть с ним. Выбор игрушек у Адама был поистине королевский. Волшебные, умные игрушки, все из лучших материалов и совершенно безопасные. Без острых граней, и ничего такого, что Адам мог бы проглотить. У Адама также имелось две кормилицы, сотня слуг и, как вскоре понял Крис… сам Крис. Ему предстояло стать частью домашней утвари в Таре.
Вскоре туда нанесла визит Гея. Крис не любил об этом вспоминать. Он считал, что отвагой мало кому уступит, но сидеть у ног этой чудовищной твари и слушать ее… такое едва не загнало его душу в пятки. Гея помыкала им так, как человек может помыкать пуделем.
— Садись, — велела она тогда, и Крис сел. Точно так же можно было сидеть у ног Сфинкса.
— Твоя подружка Сирокко вела себя очень дурно, — заметила Гея. — Я еще не закончила инвентаризацию, но, похоже, она полностью уничтожила триста-четыреста кинофильмов. Под этим я имею в виду, что у меня не было копий. Вряд ли их еще можно найти на Земле. Что ты по этому поводу думаешь?
Ответ потребовал у Криса больше отваги, чем ему могло прийти в голову.
— Я думаю, что кинофильмы — ничто в сравнении с человеческой жизнью или…
— С гуманностью, не так ли? — с едва заметной улыбкой сказала тогда Гея.
— Нет, я не это имел в виду. Я имел в виду жизни людей и титанид…
— А как насчет железных мастеров? Они разумны — определенно, ты не станешь в этом сомневаться. Как насчет китов и дельфинов? Как насчет псов и котов, коров и свиней, а также цыплят? Неужто жизнь так священна?
Крис не нашел что ответить.
— Конечно, я тебя дурачу. И все же я не нахожу в жизни никакой особой ценности — разумная это жизнь или нет. Нечто существует, но глупо думать, что у этого нечто есть ПРАВО существовать. Способ его смерти в конечном счете не так важен. Не жду, что ты со мной согласишься.
— Это хорошо. Потому что я не соглашусь.
— Вот и замечательно. Именно разница во мнениях делает жизнь столь интересной. Лично я считаю искусство тем единственным, что действительно производит впечатление. Искусство может жить вечно. Правда, напрашивается хороший вопрос, а именно — остается ли искусство искусством, когда никто его не видит и не слышит. Но ведь это один из тех вопросов, ответа на которые нет, не так ли? Книга, картина или музыкальный фрагмент должны жить вечно. Тогда как все живое способно лишь ковылять по жизни, жрать и гадить, пока не иссякнет завод. Все это на самом деле довольно мерзко. Случилось так, что я полюбила кино. И я считаю, что Сирокко совершила великий грех, уничтожив те четыреста кинофильмов. А ты как считаешь?
— Я? Я своими руками уничтожил бы все картины, фильмы, пластинки и книги, какие когда-либо существовали, — если бы это могло спасти хоть одного человека или хоть одну титаниду.
Гея мрачно на него поглядела:
— Пожалуй, наши точки зрения — крайние.
— Твоя — точно.
— У тебя там, в «Смокинг-клубе», есть что-то вроде музея.
— Да. Это роскошь, которой я никогда бы не упустил. Не стану отрицать, что прошлое достойно того, чтобы сохранить его, и грустно видеть, как искусство — даже плохое искусство — навеки уходит из мира. Уничтожать искусство — скверно. И я этого не одобряю. Но уверен — Сирокко никогда бы этого не сделала, если бы не считала, что так она спасает чьи-то жизни. Поэтому я не думаю, что она согрешила.
Гея некоторое время поразмышляла, затем улыбнулась Крису. Потом встала. Крису при этом чуть не сделалось дурно.
— Хорошо, — сказала она. — Итак, мы превосходно определили свои позиции. Ты на одной стороне, я на другой. Интересно будет узнать, что на этот счет думает Адам?
— В каком смысле?
Гея рассмеялась:
— Ты что, никогда не слышал про Джимини Крикета?
Тогда Крис, конечно, не слышал. Но с тех пор посмотрел фильм и понял свою роль. Собственно говоря, смотрел он его аж четыре раза. У Адама этот фильм был одним из любимых.
Их времяпрепровождение быстро обзавелось определенным расписанием.
Крис остался в Таре. Он мог проводить с Адамом столько времени, сколько хотел, не считая одного оборота на каждый период, когда Адам бодрствовал. В это время Адам оставался наедине с телевизором.
Во всех комнатах Тары было по телевизору. А кое-где — даже по три-четыре штуки. Отключить их было нельзя. Все они одновременно показывали одну и ту же программу — так что, когда Адам бродил из комнаты в комнату, непрерывность не нарушалась.
Поначалу все это мало что для Адама значило. Обычно его внимание привлекалось не более чем на минуту, но, если программа действительно его заинтересовывала, он мог просидеть перед экраном пять-десять минут, хихикая над тем, что понятно было ему одному. В те периоды, когда Крис не мог до него добраться и отвлечь от экрана, Адам порой играл в игрушки, но большую часть оборота проводил у телевизора. Часто он просто спал.
На Криса все это впечатления не производило. По сути, он едва замечал телевизор и воспринимал его лишь как нечто непрерывное и шумное.
Со временем он стал замечать, что в ход пошел некий приемчик. Фильмы, которые нравились Адаму больше всего — а определялось это в смешках-за-минуту, или СЗМ, — стали показывать все чаще. Большая их часть особых возражений у Криса не вызывала. Там была масса мультфильмов Уолта Диснея и «Уорнер Бразерс», множество японской компьютерной анимации годов 90-х и начала следующего столетия, некоторые старые телевизионные шоу. Временами вкрадывался вестерн, а еще бывали фильмы про кунг-фу, которые, похоже, нравились Адаму именно своим шумом и грохотом.
Крис славно посмеялся, когда на экранах показали самый первый, невразумительный фильм киностудии «XX век — Фокс». Назывался фильм «Билет на Томагавк», и Гея играла в нем эпизодическую роль. Крис смотрел кино, пока Адам дремал, — когда Крис не был действительно занят Адамом, особых дел в его причудливой тюрьме не находилось. Всего-навсего глупенький вестерн. Но затем в группе хора Крис заприметил Гею.
Ну не Гею, конечно. Просто актрису, очень на Гею похожую. В конце Крис просмотрел все титры, выискивая имя давно умершей женщины, но так разобраться и не смог.
Вскоре Крис увидел Гею еще в одном фильме. Назывался он «Все про Еву». Тут у нее уже была более заметная роль, и Крису удалось выяснить, что ту актрису звали Мерилин Монро. Его заинтересовало, стала ли она знаменита.
Вскоре он решил, что стала, ибо фильмы с ее участием стали регулярно показывать по телевидению Тары. Адам их едва замечал. Фильм «Все про Еву» заработал ноль на смехометре; Адам почти не смотрел на экран. «Асфальтовые джунгли» сработали не лучше. Также и «Джентльмены предпочитают блондинок».
Затем Крис стал просматривать документальные фильмы про жизнь и смерть Мерилин Монро. Их оказалось поразительное множество. В большинстве из них разговор шел про те ее качества, которых Крис просто не понимал.
Но, в конце концов, влияние телевизора на Адама стало заметно. Во время показа одного из самых скучных документальных фильмов Адам оторвался от игрушек, улыбнулся, ткнул пальцем в телевизор и сказал: «Гей».
Потом оглянулся на Криса, снова ткнул пальцем и повторил: «Гья».
Вот тогда Криса все это и начало раздражать.
Гея никогда в Тару не приходила.
Вернее — она никогда туда не входила, хотя дом был построен с расчетом на ее чудовищные габариты. Все двери были соответственно высоки и широки, а лестница и второй этаж — укреплены достаточно, чтобы выдержать ее тяжесть.
Визиты она, впрочем, наносила. Но, приходя, оставалась на отдалении, а Адама выводили на балкон второго этажа. Крис прекрасно понимал логику. Существо столь громадное могло напугать ребенка. Гея взялась постепенно приучать к себе Адама, каждый день придвигаясь чуть ближе.
Каждый свой визит Гея превращала во что-то интересное. Как-то раз это были фейерверки, которые она подержала в руке, а затем швырнула в воздух. Негромкие фейерверки, очень милые. Другой раз с ней пришло стадо дрессированных слонов. Гея заставляла их прыгать через обруч и ходить по проволоке. Одного нелепого на вид зверя она перекинула через плечо, а затем заставила держать равновесие на ладонях обеих рук — и наконец подбросила высоко в воздух. Шоу произвело впечатление даже на Криса, а Адам и вовсе без конца прыскал со смеху. Гея прекрасно копировала стремительный лепет детской речи. Она выкликала Адама по имени, уверяла, что любит его, — и вообще упоминала его имя как можно чаще. А кроме того — всегда приходила с чудесным подарком.
— Гей, гей, гей, — кричал Адам.
— Гей-я, — кричала в ответ Гея.
Адаму уже стукнуло пятнадцать месяцев. Его словарный запас стремительно расширялся. Вскоре он уже мог правильно сказать «Гея».
Мерилин Монро снялась примерно в тридцати кинофильмах. Каждый из них Крис видел хотя бы по одному разу. Спускаясь по лестнице с третьего этажа, он как раз об этом раздумывал. Теперь Адам все чаще отрывался от игрушек, чтобы ткнуть пальцем в телевизор, засмеяться и произнести имя своей гигантской бабки.
Крис уже собрался спуститься на первый этаж, когда его вдруг поразил громкий шум, за которым немедленно последовал еще один. Ему хватило мгновения, чтобы опознать в этих звуках рев моторов самолета.
Резко развернувшись, Крис поспешил на балкон второго этажа.
Высоко в небе летели две средних размеров «стрекозы». Они как раз поворачивали, замедляясь после своего ошеломляющего полета над Новой Преисподней. Крис лишь смутно слышал крики и суматоху внизу. Самолеты летели слишком высоко, чтобы он мог понять, кто их ведет.
«Сирокко, — подумал он. — Боже мой, Сирокко, не способна же ты на такую дурость. Не могла же тебе в голову прийти мысль, что славно будет разбомбить это место…»
Крис с разинутым ртом наблюдал, как два самолета, двигаясь совсем уж медленно, начали выполнять замысловатую серию поворотов и зигзагов. Похоже было на то, что они для чего-то выстраиваются.
Сердце его едва не остановилось, когда оба самолета стали дымиться. Что же с ними такое?
Один шел по спокойной дуге, в то время как другой, выполнив острый угол в форме перевернутой римской пятерки, попытался подчеркнуть его снизу. Затем оба перестали дымиться. Снова став еле заметными комарами, они развернулись и опять для чего-то выстроились.
И тут до Криса дошло, что самолеты написали буквы СД.
Снова вверх, и снова — дым. На сей раз один самолет опять изобразил перевернутую римскую пятерку, а другой — вертикальную линию и полукруг. СД. СДА… и еще что-то непонятное. Что это вообще за чертовщина?
Но вот один проводит горизонтальную прямую, а другой добавляет еще полукруг.
СДАВ.
— Крис, — шепнул чей-то голос. Тот чудом не выскочил из штанов. Затем обернулся и едва не завопил благим матом, увидев, что на расстоянии вытянутой руки от него стоит Сирокко.
— Сирокко, — прошептал Крис — и тут же оказался в ее объятиях, хотя, сообразил он, объятиями назвать это было сложно, раз он так над ней возвышался. Впрочем, все его усилия ушли лишь на одно — любой ценой удержаться от слез.
Сирокко утянула его в полумрак здания.
— Не обращай внимания, — тихо сказала она, указывая подбородком на небо. — Забавный отвлекающий маневр… с кульминационной точкой в конце. Гее очень понравится — особенно кульминация.
— О чем ты…
— У меня мало времени, — перебила Сирокко. — Сюда не так просто добраться. Можешь немного послушать?
Крис задушил в себе добрую тысячу вопросов, которые ему хотелось задать, и кивнул.
— Я хотела… — Сирокко осеклась и на мгновение отвернулась.
У Криса было время подметить две вещи. Сирокко тоже была близка к слезам, и на ней был диковинный костюм. А вот осмыслить все это времени уже не нашлось.
— Как Адам? — спросила она.
— В порядке.
— Расскажи, что случилось.
Крис так и сделал — причем сжато и в предельном темпе. Сирокко время от времени кивала, дважды нахмурилась, а однажды ей, казалось, чуть не стало дурно. Но в конце она кивнула.
— Примерно так Габи мне и говорила, — вымолвила Сирокко. — И пожалуйста — не спрашивай про Габи.
— Я и не собирался. Призраки меня больше не тревожат.
— Хорошо. Так ты понимаешь, что от тебя требуется?
— Вполне. Только… я не знаю, выйдет ли у меня что-то. Гея куда ловчей, чем мне казалось.
— Выйдет, — с полной уверенностью заявила Сирокко. — Мы сделаем все, чтобы тебя отсюда вытащить. Как я тебе в прошлый раз говорила, душа его пока вне опасности — и так будет еще довольно долго. Но Крис… все и правда может затянуться на довольно приличное время. Ты это понимаешь?
— Думаю, да. Мм… но хоть примерно — на сколько?
— Меньше года никак не получится. Может быть и два.
Крис изо всех сил попытался скрыть разочарование, хотя знал, что от Сирокко ничего не укроется. Она промолчала. Тогда он перевел дыхание и попытался улыбнуться.
— Тебе виднее.
— Не просто виднее, Крис. Другого варианта нет. Многого я тебе сказать не могу. Если Гея поймет, что ты что-то знаешь, она это из тебя вытянет.
— Это я понимаю. Но… — Он вытер лоб и посмотрел ей прямо в глаза. — Скажи, Сирокко, почему ты не заберешь его прямо сейчас? Бери его и удирай со всех ног, а?
— Крис, милый мой старый дружище, если б я могла это сделать, я бы это сделала. И бросила бы тебя на нежную милость Геи… а потом, когда доставила бы Адама в надежное место, скорее всего умерла бы со стыда. Но я бы это сделала. Ты знаешь, я спасу тебя, если смогу…
— Если не сможешь, я в обиде не буду.
Сирокко снова притянула его к себе и поцеловала в подбородок, раз выше было не достать. Крис словно онемел, но обнимать ее было так приятно.
— Гея, она… Крис, я просто не знаю, как объяснить. Но ее внимание сосредоточено на Адаме. Прошлый раз я позволила ему меня увидеть. Гея знает, что я тут была, и добраться в этот раз было куда тяжелее. Больше я навестить тебя не смогу. А если я возьму Адама и убегу, она схватит нас обоих. Я знаю это наверняка. Можешь ты с этим смириться?
— Смогу, если придется.
— Большего я и не прошу. Твоя задача — оставаться с Геей в хороших отношениях, как бы отвратительно это ни было. И остерегайся ее. Может так выйти, что она тебе понравится. Нет-нет, не уверяй меня, что это невозможно. Мне она в свое время нравилась. Все что ты можешь — это быть собой, любить Адама и… черт возьми, Крис. Верь мне.
— Я верю тебе, Сирокко.
Глаза ее казались безумными. Она снова его поцеловала… а йотом покинула. Причем очень странно покинула. Отодвинулась дальше в сумрак — в то место, откуда Крис мог видеть ее уход… и просто исчезла.

Эпизод десятый

— Южная Ведьма, Южная Ведьма, это Северная Ведьма. Знаешь, черточка над «i» очень уж неказистая.
Конел говорил в микрофон, делая поворот с четырехкратной перегрузкой.
— Ты, деточка, лучше следи за своей тетрадкой, — ответил он. — У тебя-то буквы самые легкие. — Потянув рычаг управления, Конел стремительно взглянул влево и вправо на широкие очертания уже написанных букв и снова шлепнул ладонью по кнопке дыма. Тщательно пронаблюдал, чтобы оказаться вровень с базовой линией, убрал дым и резко взял вправо.
Они тренировались неделю, причем начали с такого, про что Сирокко, глядя с земли, говорила, что это китайские иероглифы. Постепенно писанина становилась все разборчивей. А теперь Конелу уже казалось, что он запросто может проделать это и во сне.
Конечно, ничем иным, кроме безумия, все это и назвать было нельзя. Тем не менее такие полеты были ничуть не безумнее всех остальных их занятий. Казалось, они переходят на какой-то новый и незнакомый уровень. Самого по себе действия уже было недостаточно. Кое-что следовало проделывать осмотрительно, а другое — с тем, что зовется щегольством. Письмо по небу могло выполняться идеальными буквами, без всяких тренировок. Следовало просто запрограммировать маневры в автопилоты. Но Сирокко запретила.
Конел жаловаться не стал. Ему и правда нравилось писать слова вызова в ясном небе Геи.
— Северная Ведьма, — крикнул он. — По-твоему, это «С»?
— Ставлю его против любого другого «С» в этом небе, — огрызнулась Искра.
— Кончайте-ка, ребята, — крикнула со своего наблюдательного поста Робин. — Давно пора вниз, ко второй строчке.
Сирокко сошла с золотой дороги в том самом месте, где дорога эта становилась в полном смысле слова золотой, и проскользнула между двумя высокими зданиями. Найдя там неприметную нишу, она быстро избавилась от своего наряда.
Приближающаяся к воротам «Колумбия», Сирокко была наряжена индийской принцессой — она с легкостью сумела выдать себя за статистку в мыльной опере, которая как раз на том участке снималась. Хотя, чтобы добраться до Тары, требовалось не столько переодевание, сколько обычная наглость. У Сирокко все получалось хорошо. Она сама не знала, как это вышло, а задумываться — значило разрушать те способности, которыми она обладала. Поэтому она просто представляла себе, что становится очень маленькой. Люди смотрели на нее и отворачивались. На нее как бы не стоило смотреть. Этого вполне хватило, чтобы добраться до Криса. На обратном пути было еще проще, так как всеобщее внимание было сосредоточено на небесной писанине.
Впрочем, то что она задумала сейчас, было немножко иным, и наглость тут требовалась иного сорта.
Натянув черные штаны, сапожки, рубашку и шляпу, Сирокко стала сильно напоминать саму себя в период первой встречи с Конелом. Она завязала на шее короткую черную накидку и сунула за пояс здоровенный револьвер, а в сапожок — малюсенький пистолет-автомат.
— Может, еще и неоновую табличку на грудь повесить? — пробормотала она себе под нос. — А то ничего более откровенного, чем этот наряд, просто в голову не приходит.
Сирокко постояла еще немного, переводя дыхание. Потом — чисто инстинктивно, повинуясь внутреннему голосу, которому привыкла доверять, — расстегнула три верхние пуговицы рубашки и вытащила наружу груди. Так можно будет отвлечь внимание от слишком узнаваемого лица. Затем она вышла на мостовую и уверенно зашагала прямо навстречу стражу у ворот «МГМ».
Ей даже пришлось толкнуть стража под локоть. Слишком уж упорно он таращился на небесное шоу.
— Что значит С-Д-А-В-А… — начал он.
— Какого черта у этих ворот ставят неграмотных? — прорычала Сирокко. Мужчина мигом взял под козырек и, словно защищаясь, прижал к груди блокнот. Сирокко продемонстрировала ему пустую руку в черной перчатке.
— Я первый вице-президент по снабжению, — заявила она. — Вот мое удостоверение. Гея приказала мне не-мед-лен-но разобраться в этой ситуации. — Сирокко сунула несуществующее удостоверение в нагрудный карман, и глаза мужчины немедленно проследовали за ее рукой, а потом замерли. Раскрыв рот на ее грудь, он кивнул.
— Так что вы сказали?
— Мм… проходите, мэм!
— А как насчет охраны? Как насчет той записи, которую вам велено вести? А? Записи о том, кто входит и выходит через эти ворота? Все псы ада могут с лаем здесь проскочить, а вы будете угощать их собачьими бисквитами! Намерены ли вы поинтересоваться моей фамилией?
— Мм… п-простите, к-как в-ваша ф-фамилия… мэм?
— Гиннесс. — Сирокко внимательно смотрела мужчине через плечо, пока тот судорожно делал запись в блокноте. — И потрудитесь записать правильно. Г-И-Н-Н-Е-С-С. Алек Гиннесс. Гея непременно пожелает узнать.
Развернувшись на пятках, Сирокко прошествовала за ворота и через подъемный мост, не глядя ни вправо, ни влево.
Только через пятнадцать минут мужчина полностью пришел в себя. К тому времени Сирокко была уже в сотне миль оттуда.
Гея все поняла уже по первым СД. Она стояла у ворот «Юниверсал», ее могучие ноги попирали золото, которого там было намного больше, чем во всем Форт-Ноксе. Руки богиня держала на бедрах. И улыбалась. СДАВ.
СДАВАЙ.
Гея захохотала. К тому времени уже далеко не она одна поняла, в чем дело. Для большинства эта пара минут оказалась крайне тревожной. Взгляды то и дело переходили с лица Геи на небесную надпись и обратно. Когда же Гея засмеялась, это послужило сигналом для взрыва гомерического хохота. Человеческое население заходилось ревом при появлении каждой новой буквы, и каждая новая буква удваивала мощь дикого гоготания Геи.
К тому времени, как послание было закончено, первая «С» уже почти стерлась. Но потеха от этого не уменьшилась.
СДАВАЙСЯ ГЕЯ.
— Мы непременно должны повидать Фею! — взвыла Гея. — Она-то должна знать, что делать!
Хохот стал еще оглушительней.
Пора устраивать фестиваль, подумала богиня. Джонс наверняка в отчаянии, раз выкидывает такие безумные номера. Знает ли она, что именно Нечестивая Западная Ведьма занималась небесной писаниной? Интересно, говорит ли ей что-нибудь слово «нечестивая»? Этот поединок ведется по правилам, и символы крайне важны.
Чудовищный хохот Геи уже превратился в серию случайных смешков. А буквы расплывались, опускаясь к земле тонким туманом. К двум самолетам присоединился третий, про который Гея знала с самого начала. Сирокко скорее всего сидела именно в нем, Держась в сторонке, наблюдая, как ее приспешники делают всю грязную и опасную работу. Пожалуй, это состязание себя не оправдывает, подумала Гея.
Странно, но эта мысль подействовала на нее угнетающе.
Тогда она ее отбросила. Три самолета, выстроившись эшелоном, теперь летали низко, нарезая круги над Новой Преисподней. И по-прежнему выпускали дым.
«Фестиваль фильмов фэнтези, — подумала Гея. — Чего мы там давненько не показывали? Ага, поглядим, значит так…».
Тут она остановилась и взглянула вверх.
— Нет! — завопила она и пустилась бежать. — Нет, ты, сука драная! Я на это не рассчитывала!
Наступив на зомби, Гея поскользнулась и чуть не упала. Тут она заметила, как еще один зомби падает навзничь.
Через какую-то пару минут вся нежить в Новой Преисподней перестала шевелиться. Навсегда…
— Все, что тебе нужно — это любовь, — сказала Робин, а затем напела.
— Это еще что? — послышался из рации голос Конела.
— Так, одна песенка. Мы, ведьмы, частенько ее поем. — И Робин опять принялась насвистывать «Битлз», в последний раз накренив свой самолет над Преисподней.
— Ма-ма, — возбужденно выдохнула Искра.
— Милая, пора тебе перестать стесняться происхождения нашего зомбицида. Тебе не кажется?
— Да, мама. — Робин услышала, как Искра отключила рацию.
— Поворот влево по моему сигналу, — сказал Конел. — Внизу — ворота «МГМ». Вон те, что с большим каменным львом.
— Ладушки, — отозвалась Робин, по-прежнему насвистывая. Потом еще раз оглядела Новую Преисподнюю.
Сирокко уже описывала это место, так что весь расклад они знали еще до прибытия. Тем не менее видеть это воочию было совсем другое дело. Робин, кружа в вышине, нервничала на протяжении всего безумного представления. Ее сверхмощный радар и тяжелое вооружение были приготовлены для бомбадулей, а в мозгу прокручивалась добрая дюжина непредвиденных ситуаций, — ситуаций, немилосердно вбитых им в головы генералом Джонс.
Робин ухмыльнулась, затем рассмеялась. Такое ее, как давнюю любительницу розыгрышей очень привлекало.
— Как думаете, что скажет Гея? — спросила она у остальных. — Интересно, догадывается она, что мы только что вылили на нее три тонны приворотного зелья?
— А это, часом, не Робин из Ковена? — вдруг осведомился чей-то голос.
Повисла мертвая тишина, нарушал которую лишь тонкий вой реактивного мотора.
— Робин, что это ты там мои радиоволны перегружаешь?
— Черт побери, — выдохнул Конел. — Ведь это…
— Южная Ведьма, вспомни правила радиосвязи. Думаю, нам следует…
— Да знаю я, что это Конел, милочка, — сказала Гея. — И знаю, что в другом самолете твоя прелестная дочурка, Искра. Чего я не понимаю — так это твоей болтовни про приворотное зелье.
Робин молчала. Ладони ее вдруг стали влажными.
— Ну ладно, — вздохнула Гея. — Похоже, собеседник из тебя скучный. Но тебе нет нужды претворять в жизнь План Х-98, или как ты там собиралась его назвать. Никого я за вами не пошлю. Никакие бомбадули не помчатся за вами назад в Дионис. — Опять наступило молчание. — И все-таки мне любопытно. Почему же Сирокко Джонс не явилась на эту мелкую эскападу? Наверное, у нее просто духу не хватило. Зато ей хватает подлости посылать других на свою войну. Ты уже это подметила? Как тебе ее театральный отлет назад, к Клубу, пока мои друзья спасали твоего дорогого сыночка из того жуткого места, куда ты его притащила? У тебя была масса времени наглядеться на героические усилия Сирокко Джонс… каковые, грустно признать, не дошли даже до реальной схватки с одним несчастным зомби. Интересно, куда она подевалась? Кстати, ты ее не спрашивала, откуда она родом и кто ее папа и мама?
Взглянув вправо-влево, Робин жестами приказала Искре и Конелу молчать. Те кивнули.
— Да, скучно, должна сказать, скучно с тобой беседовать, — продолжала Гея. — А ведь я просто хотела спросить, как там идут дела. Ведь давненько в последний раз виделись. Я, как увидела, что ты снова здесь, вроде как надеялась, что заглянешь чайку попить.
— Да, просто времени не нашлось, — отозвалась Робин.
— Ага, вот так-то лучше. На самом деле тебе непременно следует найти время. Крис уже про тебя спрашивал.
Робин пришлось прикусить нижнюю губу. Достойного ответа не находилось. А долго относиться ко всему этому как к игре она не могла.
— Скажи-ка мне вот что, — после некоторой паузы произнесла Гея. — Слышала ты о Женевской конвенции?
— Что-то слышала, да не помню что, — ответила Робин.
— Разве ты не знала, что считается аморальным применять ядовитые газы? Я вот почему спрашиваю. Наверняка Сирокко уже набила твою голову всякой белибердой про хороших и плохих малых. Как будто такие бывают! Но, даже если б это была чистая правда, спроси себя вот о чем. Разве хорошие малые нарушают международные правила ведения войны?
Робин на миг помрачнела, затем покачала головой и задумалась, а не опасно ли в самом деле слушать Гею. Может она передать по рации какие-то чары и свести всех троих с ума?
Но Сирокко ничего про это не говорила.
— Да ты, Гея, просто старая склочница, — сказала Робин.
— Камня на камне не останется…
— …не оставят эти камни и вмятины на твоей поганой шкуре, ты это хотела сказать? Зато слова ранят до самого сердца. Мне, кстати, Сирокко об этом говорила. Что же до применения газа, то проверяла ли ты своих человеческих приспешников? Может, ты осматривала слонов, коней и верблюдов?
— С ними, кажется, все в порядке, — с сомнением в голосе признала Гея.
— Тогда и дело с концом. Хотя к тебе, Гея, старая ты сука, это не относится. Мы просто нашли способ истреблять паразитов, которых раньше звали смертезмеями. И теперь проделываем это в качестве общественно полезной работы. Преисподней всего-навсего случилось оказаться в зоне нашей программы опрыскивания. Надеюсь, мы не слишком тебя потревожили?
— Нет, не слиш… как-как? Говоришь, раньше звали? А как вы теперь их зовете?
Ага! Тут ты, гадина, и напоролась!
— Мы зовем их Геиными глистами. Надеюсь, сортир у тебя большой?
Тут Робин услышала хохот Искры. Видимо, этот хохот окончательно Гею и достал. Все началось с невнятного вопля. Робин даже пришлось приглушить звук. Вопль тянулся поразительно долго, а потом обратился в поток сквернословия, жутких угроз и неразборчивого бормотания. Во время краткой паузы заговорила Искра.
— Вот это уже нечто, — сказала она. — Пожалуй, когда все закончится, мы запустим эту запись в качестве новогоднего поздравления.
— Не-а, — отозвался Конел. — Не прокатит. Никто ни цента не даст. Дерьма-то все навидались.
Наступило краткое молчание.
— А вот за это, молодой человек, — ледяным тоном процедила Гея, — в один прекрасный день я заставлю тебя пожалеть о том, что ты родился на свет. С твоей же стороны, Искрочка, это было, мягко говоря, нехорошо. Но знаешь, я могу тебя понять. Тебе сейчас, должно быть, очень тяжело. Скажи мне, милая, каково тебе, когда этот гнусный детина от всей души трахает твою мать?
На сей раз молчание вышло какое-то другое. В животе у Робин что-то сжалось.
— Мама, что она такое…
— Искра, поддерживай радиомолчание. И помни, что я говорила тебе о пропаганде. Гея, этот разговор окончен.
Однако Робин не чувствовала, что последнее слово осталось за ней. Пропаганда пропагандой, но дальше лгать Искре она не собиралась.
Отложив рацию, Гея смотрела, как самолеты исчезают за горизонтом. Чувствовала она себя прескверно.
Хотя логическая и эмоциональная части ее разума уже не функционировали так, как в лучшие времена, — факт, который Гея признавала и о котором уже не беспокоилась, — считать она не разучилась. Богиня знала, скольких зомби утратила. Процентов сорок рабочей силы Преисподней составляла нежить — теперь дважды нежить. Уже это само по себе было скверно, кроме того, один зомби заменял пятерых работников, а быть может — и шестерых. Зомби не требовался сон и перерыв на отдых. Питаться они могли такими отбросами, при одном взгляде на которые подавился бы любой боров. Хотя они не могли управляться с чем-то сравнительно сложным — как, к примеру, кассетный магнитофон, зато из них получались замечательные сантехники, электрики, маляры, подсобные рабочие, плотники… Короче, зомби овладевали массой квалифицированных профессий, столь необходимых для съемки фильмов. При определенной заботе они могли протянуть шесть-семь килооборотов. Экономичны они были даже в смерти; когда зомби чувствовал приближение Костлявой, последнее, что он делал, — выкапывал себе могилу и укладывался туда.
Ах, беда, беда…
Профсоюзы плотников, используемых для передвижных фестивалей, оказались недостаточно разноплановыми, чтобы отвечать нуждам Новой Преисподней. Некоторые из возведенных ими зданий уже разрушались. Гея могла бы попытаться разработать усовершенствованную разновидность плотника… но с горечью вынуждена была признать, что ее навыки генетического конструирования оставляют желать лучшего. Богиня могла лишь надеяться, что ее следующее порождение окажется не драконом или верблюдом, а чем-то более полезным и способным к самообеспечению, но положиться на это уже не могла.
Таковы были опасности, которые таила в себе смертность. Ибо Гея была смертна. Не только в том смысле, что через сотню тысяч лет гигантское колесо, известное как Гея, зачахнет и умрет. Но та же судьба ждала и громадный клон Монро, в который Гея решилась вложить столько жизненной силы.
Она вздохнула, затем чуть приободрилась. Хорошее кино рождается из превратностей судьбы, а не из непрерывной череды успехов. Она переговорит с группой сценаристов и встроит эту новую неудачу в колоссальный эпос своей жизни, что уже двадцать лет находится в работе. А конца фильму так и не видно.
Тем временем непременно найдется решение.
Гея снова подумала про титанид. Гиперион просто кишел ими.
— Титаниды! — выкрикнула Гея, оглушив всех в радиусе полукилометра.
Титаниды, похоже, были самым непослушным ее изобретением. В свое время они казались славной идеей.
На них и теперь приятно было взглянуть. Гея сделала их в начале 1900-х годов как вид первоклассных гуманоидов. Причем титаниды вышли еще лучше, чем она рассчитывала. И по-прежнему продолжали превосходить все ее ожидания.
Когда еще во время подготовки места для Киностудии стали возникать проблемы с рабочей силой, Гея, естественно, решила использовать титанид. Нанимать их она послала железных мастеров, и те вернулись назад с пустыми руками. Вот так расстройство! Разве титаниды не знают, что она их богиня?
Титанид трудно было поймать живьем, но нескольких она все-таки изловила.
Работать они не стали. То есть — вообще. Пытка ничего не дала. Все, кому удалось, совершили самоубийство. Насколько Гея знала, до постройки Киностудии ни одна титанида не имела склонностей к суициду. Они слишком любили жизнь.
Гея спросила об этом одного пленника.
— Мы лучше погибнем, чем станем рабами, — ответил тот.
Прекрасное чувство, подумала тогда Гея, но ведь она в них его не вкладывала. Черт возьми, люди привыкали к рабству, как утки к воде. Почему же этого не делали титаниды?
Да-да, хорошо-хорошо, уж в неизобретательности-то Гею никто бы не смог обвинить. Ладно, если не хотят работать живыми, будут работать мертвыми. Один зомби-титанида наверняка стоил не меньше сотни людей.
Но и так ничего не вышло. Титанидские трупы, обращавшиеся в зомби, оказались хуже оригиналов, обладали омерзительной координацией и обнаружили тенденцию провисать в середине — подобно коню с глубокой седловиной. Гея провела исследование и выяснила, что не годится здесь именно скелетная структура. Строго говоря, титаниды не были позвоночными. Да, у них имелся хрящевой позвоночник, причем гораздо более гибкий и сильный, чем та довольно ненадежная трубка, что являла собой спинной хребет людей и ангелов. Проблема же, которую они создавали, умерев, состояла в том, что хрящ сгнивал, а смертезмеи его пожирали. Так что титаниды надували Гею даже лежа в могиле.
Гея даже подумала бы: «Вот скотский мир!» — не помни она о том, что сама его создала.
Тут не нашедший лучшего времени для своего прибытия гонец от ворот «МГМ» вручил ей блокнот. Потом он, дрожа, опустился на колени, ибо обычную реакцию Геи на плохие вести знали все.
Однако на сей раз реакция была умеренной. Поглядев на имя в блокноте, Гея вздохнула и пренебрежительно швырнула блокнот через крыши трех киносъемочных павильонов.
Ее опередили. Дважды на дню Сирокко Джонс одурачила Гею ее же излюбленным приемом.
— Меня заХоббитали, Озанули и отДюнили, — пробормотала богиня.
Требовалась передышка. «Как насчет нового фестиваля?» — призадумалась Гея. Скажем, кино о кино. Звучало заманчиво. Оглядевшись в поисках своего архивариуса, она обнаружила его съежившимся от страха за углом здания. Гея поманила его пальцем.
— Я иду в Первую кинопроекционную кабину, — сказала она архивариусу. — Достань мне для начала «День вместо ночи» Трюффо.
Архивариус спешно принялся записывать.
— Только режиссеров с собственным почерком, — пробормотала Гея. — Выбери пару фильмов Хичкока. Сойдут любые. Например «Каскадер». И еще… как там тот, что про разгром киностудий?
— «Свет, Камера, Торги!» — ответил архивариус.
— Вот именно. Даю десять минут.
Гея поплелась по золотой дороге. Такого унижения она уже многие столетия не испытывала. Сегодня Джонс постаралась на славу.
Часть разума богини по-прежнему была сосредоточена на рабочих вопросах. Ладно, придется привлечь побольше беглецов из Беллинзоны. Самое ужасное заключалось в том, что нужно будет чуть ли не нянчиться с этой людской сволочью. Ибо теперь, когда они сдохнут, они так и останутся мертвыми. Черт знает что!
Еще она задумалась, удастся ли собрать достаточно швали из Беллинзоны. Полеты милосердия на Землю по-прежнему продолжались, но теперь корабли возвращались со множеством пустых сидений.
И Гея почти пожалела, что развязала войну.

Эпизод одиннадцатый

Происхождение города Беллинзоны, как и многое в колесе, представляло собой загадку.
Первые путешественники, забредшие в Дионис, сообщили о большом пустом городе из дерева. Город стоял на прочных сваях, вбитых глубоко в скалу, а его улицы упирались в холмы по обе стороны Мятного залива. К югу лежали относительно ровные земли, постепенно поднимающиеся к перевалу, что вел к лесу. Опасные существа жили в том лесу — но все же не страшнее зыбучих песков, лихорадки, а также ядовитых и хищных растений. Место это, однако, не вызывало доверия и желания поселиться.
Сирокко Джонс побывала там раньше путешественников. Но она просто не потрудилась никому рассказать про призрачный город, что появился примерно на пятидесятом году ее бытности Феей.
Город же был построен явно с оглядкой на человеческие нужды. Здания там имелись и большие, и малые. Дверные проемы были довольно высоки, но титанидам, чтобы туда пройти, обычно приходилось нагибаться.
После начала войны, когда хлынул поток беженцев, Сирокко недолго лелеяла мысль о том, что Гея просто добилась постройки надежного убежища, понимая, что война рано или поздно охватит Землю. Однако влияние Геи в Дионисе сводилось к минимуму, а гуманных побуждений у нее просто не имелось. Некто построил Беллинзону, и построил на славу Вклад Геи заключался лишь в том, чтобы обеспечить город населением.
Сирокко подозревала, что Беллинзону построили гномы, хотя доказательств тому у нее не было. Никакого «гномского стиля» в архитектуре не существовало. Эти существа сотворили строения столь различные, как Стеклянный замок и Гору Фараона. Частенько ей хотелось пообщаться с ними и задать несколько вопросов. Но даже титаниды никогда не видели ни одного гнома.
Люди достраивали центральный город в поспешно и неаккуратно. Новые пирсы обычно лежали на понтонах, и конечно же там сновали шустрые флотилии лодок. Но несмотря на нерадивость строителей, кое-какие из крупных зданий Беллинзоны производили сильное впечатление.
Чтобы воевать с Геей, Сирокко требовалась армия. Беллинзона оказалась единственным местом, где можно было найти столько людей, но сброд для нужд Феи не подходил. Ей нужна была дисциплина, а чтобы ее наладить, сознавала Сирокко, ей придется цивилизовать это место, убрать из него всевозможную нечисть — и безраздельно над ним властвовать.
Тогда она выбрала большое витиеватое здание размером с товарный склад на Трясине Уныния. Здание это называл «Петлей» его жилец, мужчина по фамилии Малецкий, уроженец Чикаго. Сирокко кое-что разузнала о Малецком. Оказалось, это один из четырех-пяти наиболее влиятельных лидеров бандитских группировок в Беллинзоне. Все это плохо пахло, но Сирокко решила, что именно с расчищения сточной канавы и следует начинать. Она готова была пойти против именно настоящего, живого гангстера из Чикаго.
Когда Сирокко и пять затянутых в черное титанид вошли в здание, почти все его обитатели толпились в другом конце помещения, выглядывая в окна и пристально рассматривая небо. Совпадением это, конечно, не было. Стоя в центре большого зала при неверном свете факелов, Сирокко ждала, когда же ее заметят.
Много времени не потребовалось. Удивление сменилось испугом. Никому даже в голову не приходило, что можно вот так запросто войти в «Петлю». Снаружи находилась солидная охрана. Малецкий еще этого не знал, но все его охранники уже были мертвы.
А те, что оказались внутри, обнажили мечи и начали растекаться вдоль стен. Некоторые прихватили и факелы. Плотная группа из девяти гангстеров создала вокруг Малецкого живой щит. Потом все на какое-то время застыли.
— Слыхал про тебя, — наконец процедил Малецкий. — Не ты ли Сирокко Джонс?
— Мэр Джонс, — поправила Сирокко.
— Мэр Джонс, — повторил Малецкий и выдвинулся чуть вперед. Взгляд его быстро обнаружил пистолет за поясом у Сирокко, но оружие его, казалось, не обеспокоило. — Вот так новость. Не так давно кое у кого из твоих людей была разборка с моими парнями. Речь об этом?
— Нет. Я беру это здание. И объявляю десятичасовую амнистию. Вам из этих десяти часов потребуется каждая минута, так что лучше уходите немедленно. Остальные тоже могут идти на все четыре стороны. Даю пять минут на сборы.
На какой-то миг все, казалось, онемели от изумления. Малецкий помрачнел, затем рассмеялся:
— Лажа. Это здание — частная собственность.
На сей раз рассмеялась Сирокко.
— Кретин! Вспомни, на какой планете живешь. Менестрель, стрельни парню в коленку.
Пистолет в руке Менестреля словно материализовался из воздуха, не успела Сирокко сказать «стрельни». Когда же она говорила про «коленку», пуля уже выходила у Малецкого из ноги.
Пока Малецкий падал, в «Петле» успел воцариться хаос. Никто из выживших гангстеров не мог потом припомнить последовательность событий. Ясно было только, что многие рванулись вперед, и точно посередине их лбов появились аккуратные дырки. Они упали и больше не двигались. Остальные, человек двадцать, стояли очень-очень смирно, если не считать Малецкого, который выл, бился и приказывал своим людям прикончить вонючих скотов. Но у всех титанид в каждой руке было по пистолету, и большинство гангстеров, не отрываясь, смотрели прямо в широкие стволы. В конце концов Малецкий прекратил ругаться и просто лежал, тяжело дыша.
— Ладно, — сумел он наконец прохрипеть. — Ладно, твоя взяла. Мы свалим. — И Малецкий с трудом перекатился на живот.
Пожалуй, следовало отдать ему должное. В рукаве у него был припрятан нож. Пока он перекатывался, рука гангстера взметнулась с резкостью и точностью, достигнутой долгой практикой. Нож сверкнул в воздухе… а Сирокко лишь взмахнула рукой и поймала его. Фея держала нож сантиметрах в пятнадцати от горла, куда он должен был войти. Малецкий тупо смотрел, как Сирокко перехватывает его оружие. Потом нож снова сверкнул в воздухе, и гангстер завопил, когда лезвие вошло точно в то кровавое месиво, которое еще недавно было его коленом. Мужчина слева от Малецкого осел на пол в глубоком обмороке.
— Рокки, — проговорила Сирокко, — наложи ему жгут на бедро. Потом вышвырни этого супермена на хрен. Вы, господа, бросайте оружие, где стоите, и медленно отходите в сторонку. Я сказала — все оружие. Потом раздевайтесь. Штаны несите к двери и отдавайте Валье — вон той желтой титаниде. У кого в штанах будет оружие, тому она сломает шею. У кого все будет чисто, тот наденет штаны и уйдет. Осталось четыре минуты.
На все про все не потребовалось и одной. Бандиты лихорадочно заботились о том, чтобы поскорей уйти, и никто не пытался ловчить.
— Расскажите вашим приятелям про то, что здесь было, — крикнула им Фея, когда начали прибывать ее люди.
В команде Сирокко были и люди, и титаниды. Все титаниды вели себя совершенно спокойно, прекрасно осведомленные о своих задачах. Большинство людей, нанятые лишь несколько часов назад, заметно нервничали. Среди них были и феминистки, и бдительные, и представители других сообществ.
Посреди помещения поставили стол, и, пока расставляли кинопрожекторы, Сирокко заняла там свое место. Она переживала некоторое возбуждение — как от боя, так и от своей проделки с Малецким — и еще от крупного риска. Фея знала, что могла проделать тот фокус с ножом шесть раз из десяти — но этого было далеко недостаточно. Больше на подобный риск она идти не собиралась.
Однако основную часть ее возбуждения все же следовало списать на знакомый любому актеру страх перед публикой. Очевидно, от этого не спасал и возраст. От страха перед публикой Сирокко страдала с детства.
Двое мужчин из бдительных, которые до войны работали в средствах массовой информации, протягивали провода и устанавливали на треноге небольшую камеру. Когда вспыхнули кинопрожекторы, Сирокко невольно зажмурилась. Перед ней поставили микрофон.
— Всему этому барахлу, наверное, уже столетие, — проворчал один из специалистов.
— Ладно, пусть хоть час поработает, — сказала ему Сирокко. Мужчина, казалось, ее не слушал, зато внимательно изучал ее лицо под различными ракурсами. Затем он на пробу протянул руку к ее лбу, и Сирокко тревожно отпрянула.
— Сюда вам точно надо что-то положить, — сказал он. — Очень скверные блики.
— Что положить?
— Грим, ясное дело.
— А что, это так уж необходимо?
— Мисс Джонс, вы сказали, вам нужен консультант по средствам массовой информации. Я просто говорю, что бы я сделал, если бы всем тут заправлял.
Сирокко со вздохом кивнула. Одна из титанид предложила какой-то крем, который вроде бы мужчину устроил. Этим сальным составом он намазал Фее лицо.
— Картинка что надо, — заявил другой мужчина. — Не знаю только, долго ли протянет этот агрегат.
— Тогда нам лучше начать, — сказал режиссер. Он взял в руку микрофон и заговорил в него. — Граждане Беллинзоны, — только и сказал он, а потом голос его утонул в громком вое звуковых помех. Помощник поиграл с какими-то ручками и кнопками, и режиссер заговорил снова.
На сей раз все вышло чисто. Сирокко слышала, как слова эхом отражаются от окружающих город холмов.
— Граждане Беллинзоны, — снова сказал режиссер. — Сейчас мы передадим важное заявление Сирокко Джонс, нового мэра города.
Одна феминистка стояла у окна, глядя в небо.
— Есть контакт! — крикнула она.
Сирокко нервно откашлялась, борясь с побуждением изобразить на лице лучезарную улыбку. Видно, привычки давнишних пресс-конференций в NASA так просто не забывались. Затем она заговорила:
— Граждане Беллинзоны. Меня зовут Сирокко Джонс. Многие из вас обо мне слышали; я была одной из первых землян в Гее. В свое время Гея назначила меня на пост Феи. Двадцать лет назад я была уволена с этого поста. Важно, чтобы вы поняли следующее. Хотя Гея меня уволила, титаниды никогда этого не признавали. И поэтому каждая из них будет следовать моим приказам. Всеми преимуществами такого положения дел я никогда не пользовалось. Но теперь время настало, и результаты изменят вашу жизнь. В настоящий момент все вы, как я сказала, «граждане Беллинзоны». Вам наверняка интересно, что это за собой повлечет. По существу это значит, что все вы будете повиноваться моим приказам. Позднее я изложу свои планы относительно установления демократии, но пока что вам лучше делать так, как я скажу. Сейчас в вашем городе находятся несколько тысяч титанид. Каждая из них уже ознакомлена с новыми порядками. Можете считать их полицией. Недооценка их силы или реакции станет грубой ошибкой. Поскольку вы будете жить согласно законам, некоторые я изложу прямо сейчас. После прохождения этого этапа последуют и другие. Убийство не допускается. Рабство запрещено. Все люди, находящиеся на положении рабов, отныне получают свободу. Всем тем, кто считает, что владеет другими людьми, лучше немедленно их освободить. Это включает в себя также любую форму лишения свободы. Если вы в чем-то сомневаетесь, — если, к примеру, вы мусульманин и считаете, что владеете своей женой, — вам лучше справиться обо всем у титаниды. Для этих целей объявляется десятичасовая амнистия. Человечина больше продаваться не будет. Каждый, замеченный в общении с железными мастерами, будет расстрелян на месте. Частная собственность отменяется. Вы можете продолжать спать там же, где и спали, но не думайте при этом, что владеете чем-то, кроме своей одежды. По меньшей мере четыре декаоборота ни одна человеческая рука не должна будет держать оружия. Сдавайте упомянутое оружие титанидам в период амнистии. Как только смогу, я сразу же верну функции полиции людям. До тех пор владение мечом и ножом считается преступлением, наказуемым смертной казнью. Я отдаю себе отчет в трудностях, которые ожидают тех, кто пользуется ножом для других нужд. Но, я подчеркиваю, каждый, кто оставит у себя нож, будет расстрелян. Я… в ближайшее время почти ничего хорошего предложить вам не смогу. Но верю, что впоследствии большинство из вас оценит те меры, которые я предпринимаю сегодня. Лишь эксплуататоры, рабовладельцы, убийцы никогда не восстановят своего прежнего положения. Остальным же гарантированы безопасность и все выгоды организованного человеческого сообщества. Я требую, чтобы в ближайшие десять часов в здание, известное как «Петля», явились следующие персоны. Тот, кто не явится, будет расстрелян в течение одиннадцатого часа.
Дальше Сирокко зачитала список из двадцати пяти фамилий, составленный с помощью Конела. Список этот включал в себя наиболее влиятельных лидеров мафии и банд.
Затем она зачитала свое заявление на французском. Потом еще раз, с запинками, на русском. Далее она уступила свое кресло женщине из феминисток, которая зачитала его на китайском. Еще ожидала своей очереди добрая дюжина переводчиков, людей и титанид. Сирокко надеялась достучаться до каждого нового гражданина Беллинзоны.
Когда Фее наконец удалось сесть в сторонке, чувствовала она себя предельно опустошенной. Сирокко, казалось, бесконечно долго работала над своей речью — и вроде бы никогда не была способна сказать все, как надо. Ей все время чудилось, что должны быть некие звучные декларации. Жизнь, Свобода и, быть может, Счастливое Будущее.
Поняв, что это ни к чему хорошему не приведет, Сирокко опять впала в прагматизм. В тот самый, что-верно служил ей всю ее долгую жизнь. «Все будет так и вот так, вы, безмозглые кретины. Только попробуйте встать у меня на пути — и я вас по стенке размажу».
Даже при мысли о лучших побуждениях во рту у нее появлялась горечь — а в своих побуждениях Сирокко была далеко не уверена.
Жизнь в Беллинзоне никак нельзя было назвать вялой. Повсюду безумствовала смерть, которая подстерегала тебя за каждым углом. Для людей, имеющих влияние, так было гораздо удобнее и намного спокойнее. Впрочем, никто не знал, когда этот заправила получит по мозгам, и тогда все приготовления к мягкой посадке окажутся бесполезными. И все же это было лучше, чем находиться в безликой толпе. Для человека толпы Беллинзона оказывалась особым видом ада. Люди не только постоянно находились под угрозой порабощения… еще им просто нечего было делать.
Разумеется, существовала потребность выживания. Она хоть как-то занимала людей. Но ведь это была не работа. Не возделывание собственных полей — или даже полей землевладельца. В большинстве сообществ мужчины повиновались Боссу, Сегуну, Барону, Королю… короче, каком-нибудь местному мистеру Большой Шишке. Положение женщины было гораздо хуже, если только ее не принимали к себе феминистки. Женское рабство было еще более безнадежным. Ничего похожего на трудовое рабство, которое испытывали мужчины. Нет, еще и древнее сексуальное рабство. Женщин покупали и продавали в десять раз чаще, чем мужчин.
А когда ты становился окончательно бесполезен… так ведь был еще и квартал мясников.
Хотя на самом деле ради мяса убивали сравнительно мало. Такое случалось, но благодаря манне и боссам все находилось под достаточно жестким контролем. Тем не менее, при нехватке пищи многие трупы вместо погребальных костров отправлялись сначала на крюк, а потом под нож и на сковородку.
Большую проблему составляла скука. Она порождала преступления — бессмысленные, беспорядочные убийства — как будто Беллинзона нуждалась в лишних поводах для насилия.
Справедливости ради можно было сказать, что Беллинзона созрела для перемен. Любых перемен.
Так что, когда над городом проплыл дирижабль, вся жизнь словно остановилась.
Беллинзонцы и раньше видели пузырей, но издалека. Люди знали, что пузыри огромны. Многие и понятия не имели, что они еще и разумны. Большинство людей знало, что дирижабли не приближаются к городу из-за его костров.
Но Свистолета костры, очевидно, не беспокоили. Он подплыл к городу так, будто ежедневно это делал, и бросил свою гигантскую тень от Трясины Уныния аж до Конечных пристаней. Размером пузырь был едва ли не с весь Мятный залив. Дальше он просто повис в воздухе — и ничего громаднее никто из жителей Беллинзоны еще не видел. Могучие хвостовые плавники Свистолета лениво шевелились — настолько, насколько этого было достаточно, чтобы держаться над центром города.
Одного этого с избытком хватило, чтобы все в Беллинзоне остановилось. А потом на боку Свистолета возникло лицо — и лицо это завело поразительные речи.

Эпизод двенадцатый

Через двадцать оборотов после узурпирования власти Сирокко уже пожалела о том, что не оставила Беллинзону в покое. Да, она заранее предвидела сложности, но это не меняло того факта, что они ее утомляли. Она вздохнула и продолжала слушать. В настоящий момент было бы гораздо лучше, если б те, кого она рассчитывала видеть своими союзниками, признали свершившийся факт ее воцарения без демонстрации силы.
Демонстрация еще, разумеется, потребовалась, но Сирокко этого ожидала. Из поименно названных двадцати пяти восемнадцать уже пошли в расход. Семеро пришли безоружными, чтобы заявить о своей преданности новому боссу. Сирокко ни на секунду не сомневалась, что не может доверить ни одному из них даже медной скрепки, но почла за лучшее позволить им утонуть в собственной алчности. Пусть составят заговоры и будут повешены после подобающего судебного процесса. Процесс этот следовало расценивать как справедливый — даже если исход игры был заранее предрешен.
Так что в каком-то смысле плохие парни проблемы не составляли. Обычно головные боли доставляли как раз хорошие малые.
— Мы не можем и не станем прекращать существование нашего анклава, — заявила Трини. — Ты, Сирокко, сюда не так часто наведывалась. И не знаешь, каково нам тут было. Тебе никогда не понять, как было жутко для женщины — было и есть! — пытаться жить в Беллинзоне. Некоторые из наших женщин подверглись..., эх, Сирокко, да ты просто зарыдаешь, если услышишь! Скажу только, что изнасилование — далеко не худшее из зол. Мы должны по-прежнему жить отдельно.
— И мы не станем сдавать оружие, — процедил Стюарт. Стюарт был тем самым мужчиной, что пришел в ответ на требование Сирокко прислать представителя от бдительных — равно как и Трини пришла в качестве старейшины феминисток. — Ты тут толкуешь про законность и правопорядок. Но уже семь лет мы были едва ли не единственной группой, которая пыталась поддерживать хоть какой-то уровень приличий среди всех людей в Гее. — Тут он сверкнул глазами на Трини, которая ответила ему тем же. — Мы всегда желали и по-прежнему желаем защищать даже тех, кто не принадлежит к нашей организации. Я не стану заявлять, что мы навели порядок на улицах. Но нашей целью было соблюдение приличий.
Сирокко перевела взгляд с одного на другую. Странное дело, но оба за какие-то две минуты высказали свои позиции. Скорее всего никто из них уже не помнит, что они препираются и бахвалятся уже добрых десять часов, не сказав при этом почти ничего сверх того, что Сирокко услышала только что.
Так или иначе, оба ненадолго заткнулись и встревоженно глянули на Сирокко.
— Вы оба мне нравитесь, — негромко сказала Фея. — Мне будет крайне неприятно, если вас обоих придется убить.
Никто даже не вздрогнул, но глаза их чуть округлились.
— Стюарт, мы оба знаем, что моя политика в отношении оружия не сможет проводиться долго. Мне предоставилась одна крупная передышка, и я намерена извлечь из нее все, что смогу. Сейчас только я контролирую все оружие в Беллинзоне. Кругом масса пистолетов. Я намереваюсь изъять их все до единого, даже если придется обыскать каждый дом. Производство толкового огнестрельного оружия находится вне индустриальных способностей Беллинзоны, и так будет еще довольно долго. Но вы сможете и будете делать ножи, мечи, тесаки, луки и стрелы… и так далее. Я намерена воспользоваться этим кратким временным промежутком, когда все до единого разоружены, чтобы… чтобы дать людям шанс вздохнуть свободно. В ближайшие несколько дней поляжет много народу, и при этом титаниды будут убивать людей. Если один человек убьет другого, казнь будет скорой и публичной. Я хочу, чтобы люди это поняли. Моя цель здесь — наладить общественный порядок, и я начинаю практически с нуля. Мое преимущество — в силе. А еще — в понимании того, что большинство людей прибыло сюда из довоенных сообществ, где властвовал закон. Очень скоро они вспомнят о том, что такое нормальная жизнь.
— Ты, часом, не рай тут пытаешься создать? — усмехнулся Стюарт.
— Никоим образом. У меня вообще мало иллюзий насчет того, что здесь будет происходить. Все будет очень жестоко и несправедливо. Но уже сейчас здесь лучше, чем двадцать оборотов назад.
— Двадцать оборотов назад я чувствовала себя в безопасности, — отозвалась Трини.
— Это потому, что ты жила за лагерной стеной. Я тебя не виню; на твоем месте я поступила бы так же. Но я должна снести эти стены. И я не могу допустить, чтобы отряды вооруженных мечами бдительных шлялись по округе, пока я получше не узнаю эту публику. — Она повернулась к Трини. — Могу кое-что тебе предложить. После разоружения я намерена отвести некоторое время, — пожалуй, не больше мириоборота — в течение которого только полиции будет дозволено носить мечи и дубинки. И только женщинам будет дозволено носить ножи.
— Так нечестно! — заорал Стюарт.
— Да, Стюарт, ты чертовски прав, — продолжила Сирокко. — Так нечестно. А еще нечестно, что большинство женщин, прибывавших сюда с войны, избивали до бесчувствия, оттаскивали куда надо некие волосатые громилы, а потом продавали на публичных торгах.
Трини явно заинтересовалась, но ее по-прежнему глодали сомнения.
— Многие женщины погибнут, — заметила Трини. — Большинство из них не знают, как обращаться с ножом.
— Многие женщины погибли вчера потому, что ножа у них просто не было, — ответила Сирокко.
Трини по-прежнему сомневалась. Сирокко повернулась к Стюарту:
— Что же до твоих бдительных… то после этого начального периода нам потребуется полиция из людей. Я намерена отдавать предпочтение бдительным.
— Вооруженным палками? — спросил Стюарт.
— Не стоит недооценивать добрую дубинку.
— Значит, мои люди будут подходить ко всяким парням и их обыскивать, так? А что будет, если парень достанет нож?
— Все зависит от того, какова цена твоему человеку. Да, он вполне может погибнуть.
Сирокко еще раз дала им время все обдумать. Великим искушением было встать в позу и рявкнуть: нет у вас никакого выбора! Но они и так это знали. Лучше бы им самим найти способ со всем смириться — или если не со всем, то хотя бы с частью.
— Значит, будут и законы, и суды? — спросил Стюарт.
— Пока — нет. Я уже описала в общих чертах законы касательно рабства и убийства. Временно их предстоит претворять в жизнь на месте преступления, а судьями будут титаниды. Но очень скоро мы разработаем свод законов, организуем процедуру ареста и нечто вроде судебного процесса.
— По мне лучше бы ввести законы и суды прямо сейчас, — сказала Трини.
Сирокко удостоила ее лишь взгляда. Она не стала распространяться, что существует и более жесткая альтернатива, которую она уже долгое время обдумывала — и от которой еще окончательно не отказалась. Она называла эту альтернативу Приговором Конела. Титаниды способны были выносить суждения, которым Сирокко полностью доверяла. Если они говорили, что того или иного человека следует казнить, она не сомневалась в их правоте. Нельзя было и сомневаться, что так все вышло бы и быстрее, и проще.
Она даже не знала, плохо ли это. Сирокко верила в добро и зло, но «хорошо» и «плохо» сюда никаким боком не подходили. Трини жаждала закона потому, что этого требовало ее воспитание. Воспитание Сирокко тоже этого требовало, и она считала, что закон необходим, если люди хотят жить вместе. Но она ему не поклонялась. У Сирокко не было ни тени сомнения, что внутреннее чутье титаниды на зло, живущее в каком-то конкретном человеке, позволяет ей вынести решение, которое будет вернее решения суда присяжных.
Но Сирокко почему-то не казалось, что так будет лучше. Поэтому она избрала более трудный путь.
— Со временем будут и законы, и суды, — сказала Сирокко. — Будут и адвокаты — но в свое время. А пока все зависит от вас.
Трини и Стюарт переглянулись.
— Ты имеешь в виду нас двоих? — поинтересовался Стюарт. — Или всех граждан?
— И вас двоих тоже. Если вы какое-то время со мной продержитесь, то у вас будет прекрасная перспектива встать у руля, когда я уйду.
— Уйдешь? — переспросила Трини. — Когда же ты это сделаешь?
— Как можно скорее. Поймите, я все это делаю не потому, что мне так нравится. Нет, просто кроме меня это больше никому не по силам. А еще… еще по неким причинам, которые пока что вас не касаются. У меня никогда не было желания властвовать. По-моему, все это одна страшная головная боль.
Стюарт становился все задумчивей. Сирокко решила, что ее первоначальное мнение об этом человеке оказалось верным. Он явно жаден до власти. Ее вдруг заинтересовало, насколько высокий пост занимал Стюарт в правительстве до войны. То, что он был в правительстве, сомнений не вызывало, хотя Сирокко никогда его об этом не спрашивала.
У Трини было схожее побуждение, хотя и несколько в иной форме. Сирокко уже двадцать лет ее знала. И только в последние семь скрытая извращенность Трини вышла на поверхность. И если все хорошенько обдумать, она просто на удивление хорошо справилась. Трини стала матерью-основательницей и руководящей силой сообщества феминисток. В целом женщина она была неплохая. Для того чтобы это понять, Сирокко не требовалась титанида.
То же самое — и Стюарт. Хотя на самом деле Сирокко они не нравились. Ей казалось, что жажда руководить большими группами людей — стремление в основе своей не слишком достойное. Но она знала, что такие люди просто должны существовать. И, когда приходилось, она могла найти с ними общий язык.
— Какую же форму правления ты себе представляешь? — осторожно поинтересовался Стюарт. — Ты отменила частную собственность. Ты что, коммунистка?
— Временно я абсолютный диктатор. Я делаю то, что считаю нужным и в том порядке, который продумала очень тщательно. А частную собственность я отменила потому, что Беллинзона — это дар природы. Самые могущественные живут в самых больших зданиях. У самых бедных нет даже одежды. Так вышло потому, что когда они сюда прибыли, здесь не было закона. Принятое мною решение заключалось, во-первых, в том, чтобы устранить рабство, а во-вторых — уничтожить все те непомерные выгоды, которых граждане более жестокие добились просто за счет того, что они сукины дети. Здесь кроется одна из тех головных болей, о которых я уже говорила. В настоящий момент городом Беллинзона владею я, Сирокко Джонс. Но я этого не хочу, и мне это не нужно. Я намерена вернуть здания, комнаты и лодки народу… и я хочу сделать это по справедливости. Множество здешних жителей славно потрудились. Строили лодки, к примеру. Сейчас я просто все взяла — и сперла. И одно из тех дел, в которых я рассчитываю на вашу помощь, — это разработка некого механизма распределения запросов на частную собственность и недвижимость. Так что в настоящий момент — да, я вроде как коммунистка. Но я ожидаю, что все переменится.
— А почему не позволить государству владеть всем? — спросила Трини.
— Опять-таки — все зависит от вас. Хотя я бы лично не советовала. Мне кажется, вы добьетесь большей популярности и будете спать спокойнее, если попытаетесь быть чуточку справедливей. Хотя возможно, это просто мое личное предубеждение. Могу признаться вам в своем пристрастии к частной собственности и демократии. Так уж я воспитана. Но я знаю, что есть на сей счет и другие теории.
Тут она снова подметила, что Стюарт и Трини переглянулись. «Интересная парочка», — подумала Сирокко.
— А теперь, — продолжила она, — мне нужен ответ. Сможете ли вы работать со мной, зная, что мои решения не обсуждаются?
— Если так, зачем мы тебе нужны?
— Для их обсуждения. Для критики, если вам покажется, что какое-то решение неверно. Но не думайте, что у вас будет право голоса.
— У нас что, есть выбор? — спросила Трини.
— Да. Я не собираюсь тебя убивать. Если ты откажешься, я отошлю тебя обратно и вызову другую феминистку. Так я буду делать до тех пор, пока не найду ту, которая станет помогать мне вернуть феминисток в общество. Сама знаешь, кто-нибудь да согласится.
— Да, еще как знаю. Это могу быть и я.
Стюарт поднял глаза:
— Мой ответ? Конечно, да. Причем советы я начну давать прямо сейчас. На мой взгляд, грубая ошибка — позволять титанидам убивать людей. Это приведет к расовым предубеждениям.
— Что ж, я рискую, и рискую сознательно. Титаниды могут сами себя защитить. Если кому-то здесь и грозит опасность, то людям, а никак не титанидам. Если все не разрешится мирно, титаниды просто всех вас убьют — вплоть до последнего мужчины, женщины и ребенка.
Стюарта это явно потрясло, затем он задумался. Сирокко не удивилась. Даже семь лет Беллинзоны не стерли антропоцентристских взглядов этого мужчины. Он до сих пор был убежден, что в конечном счете люди возобладают здесь над всеми прочими видами — точно так же, как сделали это на Земле. Позиция Сирокко Джонс заставила Стюарта в этом усомниться. Ему это совсем не понравилось.
Будущее, подумала Сирокко, таит в себе массу всякой всячины, которая явно придется не по вкусу Стюарту.

Эпизод тринадцатый

Рокки не нравилось нести полицейскую службу. Тут он был не одинок — никому из титанид не нравилось это занятие. Но раз Капитан самым торжественным образом обещала, что только так можно будет вернуть Дитя, то он прилежно исполнял свои обязанности.
Тем более — время было интересное.
В первый день Рокки принял участие в рейде на штаб-квартиру одного босса, где остались три сотни мертвецов, включая одну титаниду, которой стрела пробила голову. Сам Рокки тоже был ранен — не столько серьезно, сколько болезненно — в левую ягодицу На ту ногу он все еще прихрамывал.
Этот рейд оказался не из худших. Другой босс держался почти сто оборотов. Титаниды осадили здание и жгли кругом костры, чтобы осажденным стало совсем тоскливо. В конце концов, замученное жизнью воинство выкинуло голову своего хозяина из парадной двери и сдалось. На той операции погибли три титаниды.
В целом Рокки слышал про дюжину погибших сородичей. Человеческие смерти исчислялись тысячами, но большинство из них последовало в первые сорок оборотов. Потом был еще один краткий всплеск, когда в действие была введена политика разоружения. А теперь все банды были уже разогнаны. Люди наблюдали за Рокки со страхом и подозрением, но никаких враждебных действий никто уже давно не предпринимал.
Так что Рокки спокойно вышагивал по улицам, ощущая, как меч в ножнах постукивает по левой передней ноге. Он исправно высматривал непорядок и искренне надеялся, что ничего такого не случится. Время от времени он проходил мимо одного из тех, кого Сирокко звала безумцами, но о ком Рокки всегда думал как о людях с тараканами в голове. Титаниды прекрасно знали, что все люди безумны, но большинство из них страдает благородным безумием. С меньшинством дело обстояло иначе. Земное название для таких людей было «психопаты», но для Рокки это слово ровным счетом ничего не значило. Про них он твердо знал только одно — таких нужно убивать на месте. Единственный вопрос, который мог возникнуть при их убийстве, это не «следует ли?», а «когда?»
Но Капитан приказала убивать только тех, кто будет пойман «с поличным», если пользоваться ее терминологией, — или на месте преступления, караемого смертной казнью.
На самом деле Рокки такой подход вполне одобрял. Убийств он уже навидался. Пусть теперь людей убивают их же собственные ошибки.
Рокки предпочитал думать о материях куда более приятных. Он вдруг улыбнулся, поразив этим какую-то женщину, которая, после краткого колебания, улыбнулась ему в ответ. По-прежнему глядя на женщину, Рокки приподнял свою нелепую шляпу, затем почесал спину под рубашкой. Одежда чертовски его донимала. Порой даже Капитану следовало потакать в ее безумии. Будешь носить униформу, сказала Сирокко. Вот Рокки и носил, но при этом без конца чесался.
Тут он услышал у себя в голове смутную, темную мыслишку Тамбурин и опять улыбнулся.
Тамбурин была его дочуркой. Совсем еще маленькой. Валья некоторое время хранила полуоплодотворенное яйцо, дожидаясь удобного времени, чтобы обратиться к Фее. Сирокко дала свое соизволение — и за декаоборот до вторжения в Беллинзону Змей окончательно оплодотворил яйцо в матке у Рокки. Теперь Тамбурин находилась там третий декаоборот своей жизни. Пока еще лишь микроскопический комочек делящихся клеток с мозгом не больше грецкого ореха, — мозгом, что некогда был Вальиным яйцом. Внутри кристаллической структуры яйца располагались молекулярные решетки, совершенно отличные от тех, что находятся в человеческом мозгу. Способность петь была уже туда запрограммирована. Многое, что за свою жизнь узнала Валья, также хранилось там — включая ее знание английского. Хранились там и все воспоминания Вальиной жизни, и ее передоматери, и даже самой Виолончели, первой передоматери аккорда Мадригал. В меньшей степени были представлены передоотцы и задоотцы. Только такая форма бессмертия что-то значила для титанид.
Рокки старался не впадать в шовинизм, но все это казалось ему гораздо более милосердной системой, чем безумная суматоха человеческой генетики. Люди развивались путем ужаса и скверной приспособляемости, путем ледяной безжалостности случая, в результате чего на свет, дико пища, вылезали бесконечные уродцы, у которых, причем вовсе не по их вине, не оставалось ни малейшего шанса выжить. В лучшем случае человек был серией компромиссов между доминантными и рецессивными генами. И единственное программирование в их младенческих мозгах, похоже, досталось им в наследство от тех прожорливых животных, что жили на деревьях в те времена, когда Гея только начинала вращаться.
Все это объясняло Рокки причины роста той раковой опухоли, какой стала Беллинзона.
Титаниды же получали от своих передоматерей ясное, основательное и практичное образование задолго до того, как обретали хоть какой-то разум, — еще будучи яйцами. Машиноподобные структуры в развивающемся яйце фильтровали переднюю сперму на предмет информации и тех характерных штрихов, которые могли оказаться полезными, проделывали пробные имитации и отвергали все, что полезным не оказывалось. Яйцо не принимало спиральную структуру ДНК — хорошее заодно с плохим — а разрывало ее, оценивало фрагменты и использовало только те, в которых видело целесообразность.
Если эмбрион титаниды все практическое знание и большую часть исторического получал от передоматери, то все остальное доставалось ему от задоматери.
Рокки задумался, не давят ли на него предрассудки — ведь он теперь сам был задобеременным, — но все же ему упорно казалось, что он передаст малышке самое важное из того, что ей необходимо знать.
Тамбурин жила и все время общалась с Рокки. Разговор не был ни словесным — хотя слова Тамбурин уже знала — ни музыкальным — хотя она проводила много времени, распевая странные песни. Пока ее наружный мозг вырастал в нечто очень схожее с человеческим, но имея в своей сердцевине генетическое яйцо, Рокки наполнял развивающиеся слои своей любовью, своей песнью… своей душой.
Во множестве смыслов беременность для титаниды оказывалась лучшей частью жизни.
Почуяв насилие, Рокки немедленно прервал общение с дочуркой. В воздухе запахло чем-то несообразным. В последнее время такое случалось нередко.
Окинув взором улицу, Рокки заметил источник неприятностей. Он уже чувствовал усталость и просто дивился, как это раньше люди-полицейские справлялись со своей работой. Все ситуации были так предсказуемы, и все-таки каждая угрожающе отличалась от другой.
Достав из сумки пистолет, он проверил магазин. Этот вид оружия разительно отличался от того, которое он с великой неохотой захватил с собой в тот день, множество оборотов назад, когда явился в Беллинзону прооперировать своего Капитана. Нынешний его пистолет был оружием двадцать второго века, да еще задуман и изготовлен с учетом условий существования на Гее. Почти все принципы остались теми же самыми, а вот материалы были совсем иные. Пистолет Рокки был сделан не из металла. Видом своим он напоминал длинный и узкий картонный цилиндр, прикрепленный к рукоятке. Вокруг углеродно-керамического ствола шли короткие стабилизаторы; в ту секунду, когда пистолет стрелял, они вспыхивали ярко-красным.
Рукоятка, — откровенно говоря, слишком маленькая для ладони Рокки — содержала в себе сорок крошечных пуль со свинцовыми головками. Снаряд пропускался через ствол в темпе хода улитки, а затем бешено ускорялся, в метре от дула уже одолевая звуковой барьер.
Воистину это было волшебное оружие. И Рокки его ненавидел. Ненавидел он и то, как оно лежит у него в сумке, ненавидел и отвратительные результаты его дьявольской точности. Он искренне надеялся, что настанет день, когда все подобные мерзости будут стерты с лица Геи.
Тем временем Рокки приближался к двум кричащим людям.
Схватив женщину за предплечье, мужчина тащил ее за собой, а она осыпала его непристойностями. На каждое оскорбление мужчина отвечал двумя. За парочкой следовал плачущий ребенок. Собралась горстка зрителей, но никто не вмешивался. Рокки казалось, он уже десятки раз видел нечто подобное.
Пока он приближался, мужчина — который, судя по всему, Рокки не видел — наконец остановился и ударил женщину кулаком. Потом еще. И в третий раз… но тут оба вдруг заметили, что совсем рядом, целясь в них из пистолета, стоит титанида.
— Немедленно отпусти ее, — велел Рокки.
— Слушай, да не хотел я…
Рокки слегка ударил мужчину по голове — в то место, куда учили, — стараясь, чтоб это привело к минимальным последствиям. Мужчина осел на землю. Женщина, как Рокки почти и ожидал, тут же рухнула на колени рядом с упавшим и заревела, обхватив его голову.
— Не забирай его! — рыдала она. — Это я во всем виновата!
— Встань, — приказал ей Рокки. Женщина не встала, и он протянул руку, чтобы поставить ее на ноги. Одежды на ней явно недостаточно, чтобы скрыть оружие. Но оружия не было. Тогда Рокки потянулся в седельный вьюк, и достал оттуда короткий стальной ножик, который беллинзонцы уже успели окрестить «яйцерезкой».
— Тебе советовали постоянно его носить, — сказал женщине Рокки.
— Не стану. Мне не нужен нож.
— Как хочешь. — Рокки положил нож на место. — Пока что у тебя все в порядке. Но в следующий гектаоборот ты нарушишь закон, если станешь ходить безоружной. Наказанием за первый проступок будет один килооборот исправительно-трудовых лагерей. Подробности найдешь на общественной доске объявлений, причем незнание не станет для тебя оправданием. Если не умеешь читать, переводчик…
Тут женщина набросилась на него, неловко размахивая кулаками. Рокки этого ожидал. Ему требовались свидетели. Еще ему требовалось, чтобы она все-таки по нему попала. Просто Рокки не хотел оставлять с ней плачущего ребенка. Поэтому он позволил женщине нанести пару ударов, а потом легким взмахом руки ее вырубил.
— Нападение на сотрудника полиции, — сообщил он горстке наблюдателей, и возражений ни у кого не возникло. Ребенок завыл еще громче. Лет восьми, подумал Рокки. Впрочем, он мог и ошибаться. Титаниды с трудом определяли возраст человеческих детей.
— Эта женщина — твоя мать? — спросил он у ребенка, но тот был так потрясен, что даже не расслышал вопроса. Тогда Рокки снова глянул в сторону толпы:
— Знает кто-нибудь, мать она этому ребенку?
Один из мужчин выступил вперед:
— Да. По крайней мере, она так говорит.
Вполне возможно, эта женщина действительно была его настоящей матерью. Рокки подозревал, что так оно и есть. Непохожа она была на тех женщин, что нередко берут к себе одного из бесчисленных беспризорников.
— Желает кто-нибудь в этом сообществе взять на себя ответственность за ребенка? — «Смех один, — подумал Рокки. — Сообщество». Тем не менее такова была непременная процедура, и Сирокко утверждала, что сообщества будут развиваться. — Если нет, я отведу его в общественный приют, где о нем позаботятся, пока его мать не вернется из исправительно-трудового лагеря.
И тут, к удивлению Рокки, вперед выступил еще один мужчина.
— Я беру его, — сказал он.
— Сэр, — начал Рокки. — Ваши обязанности в данном случае…
— Я знаю свои обязанности. Читал я эти чертовы доски объявлений. Оч-чень внимательно. Ты вали с этой парочкой, а уж я позабочусь, чтобы у парнишки была крыша над головой.
В словах мужчины ясно слышался гнев и даже некоторый вызов. Скрытый смысл их был в том, что люди сами о себе позаботятся. Но слышалось там и сдерживаемое уважение. Так или иначе, Рокки это вполне устраивало. У него были полномочия принимать на месте подобные решения, и он рассудил, что в руках этого мужчины мальчик не пропадет.
Тогда он, связав пленников, закинул их за спину и потопал в сторону тюрьмы. По пути в его мысли снова вторглась Тамбурин.
«Мама, почему больно?» Вопрос девочки был и проще, и сложнее, чем его словесный эквивалент. «Мама», к примеру, было очень сильным упрощением титанидского существительного, которым пользовалась Тамбурин. Сам вопрос скорее представлял собой волну эмоций.
«События. Межличностные и межвидовые отношения. Жизнь».
«Мама, должна ли я рождаться?»
«Ты будешь любить жизнь, доченька. Почти все время».

Эпизод четырнадцатый

Со времени переворота Искра была занята еще больше, чем ведьма с тремя дырами в скафандре и только двумя заплатами.
Сирокко, казалось, совсем не спала. Да и сама Искра достигла почти такого же состояния. Теперь уже прошло чуть менее полукилооборота с начала вторжения. Поначалу делать Искре было почти нечего — сиди, да записывай число убитых и раненых. Но когда в действие стали вводиться законы и началась перепись населения, ее нагрузка резко возросла. Считали теперь не только людей, но и жилища. Составлялся также полный перечень всей бывшей частной собственности.
Искра отвечала за компьютеры.
Невозможно сделать революцию без компьютеров, часто думала она.
Должность ее называлась «главный чиновник». Искра, признаться, даже не представляла, что это значит. Главное, что на такой должности не приходилось слоняться по улицам с мечом. И ее это очень устраивало. Дралась она теперь только тогда, когда это было неизбежно, и здорово наловчилась избегать этого.
Тут у них с Конелом было много общего.
При мысли о Конеле опять нахлынули неприятные чувства. Отвернувшись от экрана компьютера, Искра несколько раз глубоко вдохнула.
После их возвращения из Преисподней разгорелась ссора. Искра потребовала ответить, были ли заверения Геи всего-навсего пропагандой.
Робин с неохотой выложила правду. Тогда Искра холодно проинформировала ее о том, что начиная с этого момента дочерью Робин она себя больше не считает.
Тут Искра со вздохом смахнула со лба челку.
Сирокко, во время их бесконечных собраний в Клубе перед вторжением, обнаружила у Искры талант к работе с компьютерами. Тогда древние агрегаты Криса вытащили со склада, стерли с них пыль, подключили и привели в рабочее состояние. С тех пор Искра проводила очень мало времени в стороне от клавиатуры.
Что, призналась она себе, было крайне интересным ракурсом для взгляда на революцию.
Искра первой подметила падение общего количества казней. Раньше всех она поняла, что число направляемых в исправительно-трудовые лагеря снижается. Именно Искра принесла Фее первые расчеты по населению Беллинзоны.
Выяснилось, что в Беллинзоне живет почти полмиллиона человек — факт, который удивил всех, кроме Конела. Машины Искры могли рассортировать все население на категории, которые могли оказаться наиболее полезными начиная от национальной принадлежности и кончая возрастом, полом, языком, ростом, весом и цветом глаз. Перепись населения удалась на славу. Предполагалась, что в неком туманном будущем она обеспечит основу для четкой системы установления личности. Обслуживающий персонал, исчисляемый сотней человек, постоянно подпитывал информацией базу данных. Результаты Искра относила Сирокко и Руководящему Совету.
Совет этот по-прежнему руководил скорее по названию, чем по сути. Сирокко оставалась диктатором — и ни у кого на сей счет сомнений не возникало.
Экономика Беллинзоны все больше завораживала Искру по мере того, как она все лучше ее узнавала. Существовал один крайне важный фактор, вызывавший бесконечные беспокойства у Сирокко. Искра назвала его фактором манны.
Хотя Гея над Дионисом не властвовала, она безусловно владела той спицей, что располагалась над ним. Решив разместить земных беженцев в новом городе Беллинзоне, она, очевидно, захотела сохранить над ними максимальный контроль. Тогда Гея и изобрела манну. Согласно названию, это была пища, падавшая прямо с неба. Манна росла на триллионах растений во тьме спицы Диониса и через каждые несколько гектаоборотов валилась на землю будто из рога изобилия в виде шаров размером с кокосовые орехи, что опускались на небольших парашютиках. Однако даже несмотря на парашютики, во время низвержения манны, разумнее было подыскать себе укрытие.
Подобно кокосовому ореху, манна имела твердую оболочку. При падении оболочка не раскалывалась, но вскрыть ее было нетрудно. Внутри находилась одна из сотни разновидностей питательной мякоти. Все они сильно различались по вкусу. Манна содержала в себе любые витамины и минеральные вещества, какие только были необходимы для здоровья человека. Откровенно говоря, манна была так хороша, что те, кто питался исключительно ею — весьма значительная часть населения, — оказывались намного здоровее тех, кто дополнял свой рацион дорогим и экзотическим дионисийским мясом и овощами. Толстяки теряли на ней вес, пока не достигали своей оптимальной формы. Люди, страдавшие от нехватки витаминов, полностью восстанавливались лишь после нескольких килооборотов питания манной. Она также положительно влияла на зубы, освежала дыхание, уменьшала менструальные спазмы и лечила от облысения. Естественно, количество съеденной человеком манны в Беллинзоне сразу указывало на его социальный статус.
Манну можно было хранить всего два килооборота. Все, кроме самых беспомощных, всегда могли набрать себе достаточно, чтобы протянуть до следующего града. Те же немногие, кто по нежеланию или по иным обстоятельствам этого не делал, наголодавшись, быстро созревали для обращения в рабы.
Конечно, как принято было выражаться, «Гея дала, Гея взяла». Погода в Дионисе порой казалась невыносимой. Никогда не становилось совсем холодно, но часто так холодало, что бездомные толпы тряслись весь бесконечный день и не могли заснуть ночью. То и дело шел дождь. Так что крыша над головой в Беллинзоне кое-чего стоила. Многие даже работали только ради нее. Выжить было ой как нелегко, раз боссы захватили каждый сантиметр жилой площади и установили драконовские цены за право поспать в тепле.
Но если не считать поиска убежища и накопления запаса манны примерно на каждый килооборот… то других забот о своем выживании у людей в Беллинзоне почти не было. Сирокко даже как-то назвала город «элементарным государством всеобщего благосостояния».
И Фея заранее предполагала, что вскоре после того, как она возьмет Беллинзону в свои руки, манна перестанет падать с небес. Вопрос был лишь в том, когда.
Так что первейшей и важнейшей задачей администрации Сирокко было накормить население. Эта задача была наиболее приоритетной — ей уступало даже поддержание закона и порядка. Ее следовало решить любой ценой, ибо ничто не могло быть страшнее покоренного, но голодающего города.
Сирокко сильно расстроили выкладки Искры насчет населения. Она рассчитывала накормить город с населением в две-три сотни тысяч.
И все же… Рок буквально кишел съедобной рыбой. Равнины у побережья Мятного залива были достаточно плодородны. Гейские посевы всходили быстро. Упомянутая задача представлялась вполне выполнимой — но только не со свободным населением. Требовался принудительный труд. Некоторые законы разрабатывались как раз с оглядкой на это. Наполнение тюрем было жизненно необходимо для осуществления планов Сирокко, ибо у нее не было иллюзий насчет легионов добровольцев, бодро марширующих на расчистку джунглей и старательно ухаживающих за посевами. Любое преступление наказывалось убийством на месте — тем более что одним лишним ртом сразу становилось меньше. Другие же преступления обеспечивали ошарашенным гражданам долгий срок в исправительно-трудовом лагере. Сирокко готова была зайти здесь настолько далеко, насколько потребуется. И при необходимости наполнения лагерей она объявила бы уголовными преступлениями публичный чих или отрыжку. К счастью, граждане Беллинзоны оказывали ей услугу тем, что без конца нарушали вполне разумные законы. Так что угроза голода отошла на второй план.
И когда манна перестала падать, Беллинзона оказалась к этому готова.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий